Этой ночью полицейский Джастин Треверс тридцати восьми лет был убит у себя дома, в собственной постели. Жена нашла его заколотым двумя ударами: первый пришелся возле сердца, второй – прямо в него. Кровь уже свернулась на его майке, но ночью, наверное, она натекла на простынь, и Сабина Треверс сразу позвонила копам, когда увидела мужа мертвым.

* * *

– Тот, кто это сделал, явно прикончил Палмера и всех тех людей полгода назад,– так сказал Бен Мейхью и покачал головой.– Это он, все тот же урод. Никуда не делся, только затаился – и все. А мы посадили на иглу в камере смертников не того.

– Все могут ошибиться,– коротко сказал Хуп, высокий детина с короткой стрижкой и кротким взглядом.

У себя в кабинете он постукивал кончиком карандаша по столу, даже не глядя на Карла Хупа, который принес эту дурную весть. В полицейском участке уже все и так знали о кошмарном убийстве еще одного копа. Хупу удалось кое-как намекнуть остальным, чтобы они не распускали языки и держали все при себе – как-никак, городу не нужна была паника.

Хуп казался сущим быком и форменным идиотом, однако была в нем почти звериная хитрость и такая же смекалка, которая позволяла вкупе с неплохой интуицией стать одним из лучших копов в Скарборо. Вот только даже на такого как он нашелся еще больший ловкач.

– Мне нужен список всех врагов прежнего шерифа,– подумав, заявил Мейхью.– Поименно.

– Тогда можете смело вычеркивать половину города, босс,– усмехнулся Хуп. Мейхью помрачнел.

– Это не годится. Пораскинь мозгами: должен же быть где-то враг такого уровня, чтобы шериф и вы вместе с ним досадили ему настолько, что он взялся бы за оружие.

– Он не только шерифа грохнул,– заметил Хуп.– Полгода назад, помните же, он тут устроил бойню.

– Да, однако мы так и не поняли, за что и кого он карал. Потому что упекли за решетку того, кого он нам подсунул. Значит, и все его мотивы вам подложили под нос, вас надули. Мать вашу…

Бен глубоко задумался. Вместе с должностью шерифа он получил не только статус, значок и кабинет в полицейском управлении Скарборо, но и проблемы – все проблемы бывшего шерифа, а также его легавых. Но Бен был единственным, кто смог бы со всем этим сдюжить, иначе мэр не стал бы его назначать на должность. Тем более Бен хорошо представлял все, что творил Палмер, и все, что ему велели творить в том числе, так что в первую очередь рассматривал врагов не только старого шерифа, но и тех, кому перешел дорогу лично мэр Скарборо.

Убийца ведь вполне может метить в крупную цель, так он решил – и не ошибся.

– Выставим ночные патрули,– решил наконец Бен.– Никакого комендантского часа. Все как обычно. Если новость о Треверсе всплывет, говорим, что это было бытовое насилие.

– Ясно, босс.

Хуп выслушал указания и удалился, чтобы довести их до сведения Дэнниса и Марджори. Оба были его коллегами, друзьями и партнерами по многочисленным делам, которые они проворачивали в тени шерифа Палмера. Хуп, по пути пожав руку своему коллеге и бегло поздоровавшись с уборщиком, натянувшим на глаза бейсболку, вошел в раздевалку, где его уже ждали Дэннис и Марджори.

Дэннис был худощавым, поджарым и светловолосым. Марджори, напротив, коренастым брюнетом. Они смотрелись бы, возможно, комично вместе, если бы каждый не был личностью в своем роде пугающей. Опытные, матерые копы – они выслушали тихий рассказ Хупа, который слово в слово передал им приказ нового шерифа. Дэннис кивнул, меланхолично переодеваясь из формы в гражданское. Марджори вскипел и хлопнул дверцей серебристого железного шкафчика.

– Какая-то сволочь зарезала Треверса, а мы должны сидеть тише воды и делать вид, что он сам дважды накололся на нож?

– Говори тише,– спокойно сказал Хуп.– И прекрати привлекать к себе внимание, придурок. Что, у тебя других проблем нет или ты с Треверсом был не разлей вода? А что, если этот говнюк, который его пришил, нацелился еще на кого? Или ты думаешь, он вот так просто остановится?

В раздевалке никого не было: только они втроем. Дэннис слушал Хупа и молча кивал, соглашаясь с ним. Он был человеком хладнокровным и более разумным, чем Марджори.

– Нам его нужно вычислить, и быстро,– наконец сказал он.

– Любопытно, как это сделать, если он не оставляет нам никаких зацепок…

Громыхнула входная дверь. В раздевалку вошел уборщик. В ушах у него были наушники, из которых слышалась музыка. Покачивая головой ей в такт, он вкатил следом за собой тележку с ведром, полным воды, мусорным ведром и шваброй, и невозмутимо начал уборку, уйдя в самый конец помещения. Проводив его глазами, Хуп сказал:

– Будьте начеку, парни. Это может быть кто угодно, и сейчас мы должны найти его, пока он не нашел нас первым. И берегите себя.

– Ты тоже, Хуп.

– Пошел он,– поморщился Марджори и тихо добавил: – Пусть молит Господа, чтобы я его не нашел.

Насвистывая себе под нос, уборщик шлепнул мокрую тряпку на пол и загремел ведром, откатив тележку в сторону. Быстро собравшись, все трое копов в спешке вышли из раздевалки: при лишних людях они разговоров не вели.

* * *

– Что это?– спросил Мистер Буги, взволнованно поглядев на край леса, густой, покрытый тьмой.– Такого прежде никогда не было. Тьма идет по небу и движется на лес.

Вакхтерон пожал плечами. Он начищал лезвие своего томагавка пучком травы, хотя знал, что в том нет необходимости: как по волшебству, его оружие было всегда в прекрасном состоянии, сколько бы он им ни убивал.

– Может, Дым знает?– предположил Вакхтерон и оглянулся, но того нигде не было.– Как всегда. Когда Дым нужен, его нет рядом.

Мистер Буги, словно зачарованный, смотрел на стену мглы, пронизывающую деревья. Он почти не слышал, что говорит ему Вакхтерон, и рассеянно произнес:

– Хочу подойти поближе и взглянуть, что это там.

– Так себе затея,– неодобрительно заметил Вакхтерон.– Я бы не стал этого делать.

– Почему?

– Кто знает. Вдруг это небезопасно.

Вдруг она сделает с тобой то же, что сделала со мной, потому что я провинился. Потому что я…

Кем была эта девушка?

Все внутренности в нем заболели, и он болезненно прижал к груди ладонь.

Охотники настороженно застыли в зыбких сумерках Овхары, только глаза их слабо светились, точно зрачки у хищников. Наконец Мистер Буги решительно подался к спуску с наблюдательной площадки, которую они обустроили на предплечье почившего гиганта.

– Иногда мне кажется, что-то грядет здесь,– тихо сказал он.– Что-то недоброе. Я замечаю воронье, оно все больше кружит над нашей равниной. У этих птиц много глаз по всему телу, и они пристально следят за нами. Ты замечал?

– Да,– признался Вакхтерон.– А ты видел, что небо над болотами все чаще вспыхивает красным там, вдали?

– Любопытно, наблюдают ли за небом те, кто охотится в лесу,– задумался Мистер Буги.

– Полагаю, что нет. У них над головами деревья. И много, очень много дел.

Мистер Буги соскользнул на сгиб исполинского локтя и, балансируя на поверхности такой окостеневшей, что она превратилась едва не в камень, спускался на землю равнины. Вакхтерон с беспокойством наблюдал за ним. Ему казалось, что друг в последнее время был сам не свой. Он много думал о чем-то и часто ходил к ручью Кикапо, который отделял лес от равнины. Там, стоя возле него, Мистер Буги, этот огромный загорелый человек с капризным изгибом губ и чувственными чертами лица, с горящими белым светом глазами и такими же яркими короткими волосами, глядел в воду, точно пытался увидеть что-то, неподвластное другим. Он никогда не делился ни с Вакхтероном, ни с Дымом ни одной своей мыслью, но был задумчив и тих. И Вакхтерон заметил, что в нем давно уже угас тот жаркий кровавый азарт, который заставлял других бояться и сторониться Мистера Буги – даже тех, кто сам был охотником. Вакхтерон долго смотрел ему вслед, с беспокойством наблюдая за тем, как высокий силуэт теряется в белесом тумане, наплывающем на равнину.

Мистер Буги шел к лесу. И хотя Вакхтерон знал, что никто из здешних хищников ему не страшен, все равно волновался. Ему казалось, Мистер Буги знает что-то такое, что может привести к недобрым последствиям. И заставит его вспомнить то, что Иктоми после последней охоты велела забыть.

* * *

Я бежала, не разбирая дороги и спасаясь от стены из кромешной мглы, поглощавшей лес. Что это было?! Никогда прежде я не сталкивалась ни с чем подобным. Плохо, что мы с ребятами разлучились. Где Майкл? Где Констанс? И главное, где Соня, которая могла бы многое прояснить? Я не знала, могла ли оставаться здесь, в лесу, до того, как начнется Жатва. Вспугнутые чем-то ужасным, мы вынуждены были нарушить правила привычной игры и спасаться бегством, а за это наказание было только одно – смерть без последующего возрождения. Под подошвами ботинок пощелкивали ветки и пружинил мох. Я опережала мглу совсем ненамного и слышала за спиной тихие голоса тех, кто хотел догнать, разорвать, превратить во что-то иное, жуткое и мерзкое,– а потом растащить тело по кускам и отдать неведомой силе, вечно голодной, никогда не дремлющей. Вдруг я споткнулась обо что-то и вскрикнула, попав в силок, поставленный Палачом: это все его штучки! Свалившись на бегу, я расцарапала ветками и сухой землей ладони и колени. Над головой нежно прозвенел серебряный колокольчик, и от ярости, горечи и страха я закричала. Все равно Палач уже рядом, кружит, чертов падальщик, возле своих ловушек.

И я была права. Кругом темнело. Со всех сторон меня обступили голоса.

– Это десять,– расхохотался один из них.

– Десять! Ты знаешь, что бывает с теми, кто попадает в лес вне Жатвы?

– Пять! Пять! Ты теперь труп, труп насовсем! Если он убьет тебя, то это будет нав-сег-да.

– Это восемь! Сыграй с собой в прятки, девочка, он уже идет.

Палач появился между деревьев в наступающей мгле, и на жестоком смуглом лице его была ухмылка. Я задергалась сильнее, пыталась высвободить подвернутую ногу, но от страха не могла совладать с леской.

– Так-так-так,– произнес он.– Внеочередная жертва? Дорогая, Жатва еще не началась, ты об этом знала?

– Пошел к черту!– выпалила я.

– Ну что же ты. Не стоит быть такой грубой. Я ничего с тобой, в конце концов, не сделаю,– обронил он и сузил круг.– Я просто убью тебя, милая. И это будет совершенно не быстро. А еще очень сладко, потому что навсегда.

Но наступившую тьму разрезало слабое свечение. Мне показалось, свет этот тронул древесные стволы и расцветил белым листву на ветках, усиливаясь с каждым мигом. Палач смолк и резко взглянул в ту сторону, откуда доносился этот мистический, таинственный свет. Он не решался подойти ко мне и напрягся, когда из-за деревьев возник чей-то рослый силуэт. С каждым шагом он становился все ближе и ближе, и тьма, окутавшая лес, боязливо отступала перед ним.

Идущий человек словно бы сам источал свет. Не то его короткие волосы, горевшие на правильной формы черепе ярким пламенем. Не то глаза, сверкавшие в глубоких глазницах. А может, тот свет, что проливался между губ, когда он отмыкал их. Даже кожа его под светлой простой одеждой отторгала ту мглу, что преследовала меня, и мгла жалобно отступала, будто живая. Внезапно я вспомнила, как светит луна в том мире, откуда я была родом, но то было не такое же светлое, чистое, серебряное и мягкое сияние. О нет. На свет, источаемый этим человеком, было больно смотреть глазам, и каждой клеточкой тела я чувствовала свой ужас перед ним. Но оказалось, не я одна была напугана. Палач тоже отступил, пораженно разглядывая мужчину. Судя по всему, он его хорошо знал.

– Здравствуй, Мертвая Голова,– ровным, любезным тоном сказал здоровяк, равнодушно глядя на Палача своими страшными, горящими глазами.– Смотрю, Жатва еще не началась, а в твои сети уже попалась добыча.

– Что ты забыл в нашем лесу?– резко спросил тот.

Но мужчина лишь пожал плечами и отверз губы в холодной улыбке, которой запросто можно было обжечься.

– А кто запретит мне сделать это? Ты? Или твои дружки?

– Сам знаешь, дружбы у нас не водится. Мы – не вы, слабаки с равнины. Каждый из нас здесь – сам за себя.

– Если ты считаешь мягкость за слабость, то докажи мне, что я слаб,– спокойно сказал мужчина с белыми глазами.

Меня охватило дурное предчувствие. Это что, один из равнинных охотников? Но почему он зашел в лес и нарушил правила?

– Так что,– сказал он и приблизился ко мне настолько, что я могла бы теперь разглядеть пыль на его ботинках.– Ты знаешь правила. Если ты убьешь ее вне Жатвы, она погибнет и не возродится.

– Ну и хорошо,– развел руки Палач.– Будто бы я против.

– Но я – против,– сказал тот, второй, и равнодушно взглянул на меня сверху вниз.– Что же, милочка. Хочешь пойти с этим джентльменом и поразвлечься с ним? Или лучше останешься здесь, со мной?

Я испуганно взглянула на гневного, исподлобья глядящего, набычившегося Палача. Один черт хуже другого, и я не знала, как будет поступить правильнее, но слишком боялась Палача – а потому кое-как доползла до ног незнакомца и робко положила ладонь ему на икру, скрытую под брючиной.

– Пожалуйста,– тихо взмолилась я.– Пожалуйста, если это в ваших силах… не отдавайте меня ему.

– Видишь?– усмехнулся он.– Она молит меня. Посмотри, какая вежливая. Даже сказала «пожалуйста». Как я могу отказать ей в помощи?

Палач лишь недобро покачал головой, в бессилии сжимая и разжимая кулаки. Незнакомец склонился надо мной и одним мощным рывком порвал леску, отбросив ее с моей ноги в листву. Палач вскинул подбородок.

– Ты об этом пожалеешь,– пригрозил он мне.– Ты не представляешь, с кем связалась.

– Главное, что не с тобой,– сказала я, все еще цепляясь за ногу охотника, словно боялась, что он посмеется надо мной и оставит на поживу Палача.

Тот лишь язвительно бросил через плечо, удаляясь в густую мглу, выстилавшую лес, но не движущуюся дальше:

– Я думаю, Мистер Буги очень рад это услышать. Счастливо с ним оставаться.

Мистер Буги… Меня пробрала дрожь от страха. Тот убийца с равнин, беспощадное чудовище, завораживающее своих жертв гипнотическим взглядом! Везет мне на интересные знакомства! Я сжалась у него в ногах, но он лишь рассмеялся:

– Я не намерен тебя убивать, дорогая. Не сейчас, во всяком случае. Хочешь, помогу встать?

Он протянул мне руку. Тьма по-прежнему отступала от него, расходилась в стороны. Нерешительно вложив в его руку свою, я почувствовала ту силу, которая крылась в этом человеке. Он легко поднял меня и, осмотрев, покачал головой:

– Что это погнало тебя от безопасной скалы сюда, в чащу, дорогая?

– Мне кажется, стену из мрака видела не я одна,– пришлось осторожно сказать.

Мистер Буги оторвал от края своей футболки белый лоскут и взял мою руку с глубокой ссадиной на ладони, чтобы перевязать ее. На ткани почти сразу проступило немного крови.

– Да, не одна. Ты можешь идти?

Я попробовала сделать шаг. Нога болела, но терпимо.

– Вполне.

– Хорошо,– сказал Мистер Буги.– Тогда следуй за мной.

Но я даже не собиралась этого делать. Я хорошо знала все, что говорили о нем выживальщики. И пусть я волновалась об одном из равнинных убийц, но помнила: ему доверять нельзя, и Мистеру Буги – тоже. Никому из них нельзя.

Ты помнишь человека под маской с кровавыми слезами? Ты помнишь его?

Я мотнула головой. Нет, это все осталось позади, точно сон сна! Это было бы полным безумием! Мистер Буги обернулся и удивленно посмотрел на меня. В уголках его полных, чувственных губ пряталась улыбка.

– Ты идешь?– спросил он с неожиданно добродушной насмешкой.– Или останешься здесь?

То, что преследовало меня в чаще, отступило сейчас, когда рядом был он. Это так странно и неправильно, и я не знала, к чему меня приведет.

– Мне нужно вернуться к скале,– робко сказала я.– Иначе погибну.

– Что ж, тогда поступай, как знаешь,– ответил он.– Но вряд ли ты туда доберешься.

Мне пришлось принять решение и все последствия, которое оно за собой повлекло. Однако тогда, в лесу, в обступившей нас обоих тьме, я последовала за человеком, перед которым она расступалась.

* * *

– Он не спит,– задумчиво произнесла Иктоми.

Она стояла за толстой бронированной дверью, перед которой вились клубы седого тумана. Джо Кассиле, хмурый и злой, раздраженно заметил:

– При всем уважении, это невозможно, мэм. Все датчики показывают обратное. Он в фазе глубокого сна. Вы же сами опутывали его паутиной, мэм.

– Да, да,– сказала она и поморщилась.– Я все знаю. Не старайтесь, Джо. Все равно я владею информацией больше, чем ваши бесполезные приборы. Он не спит, я уверена.

И она постучала ногтем по стеклу, вглядываясь в маленькое окошко. Затем посмотрела на Джо, и от одного только взгляда он сжался.

– Отоприте камеру.

– Что? Но, мэм. Вы же сами категорически запретили…

– Отоприте,– мягко сказала она.– Я здесь главная. Я решаю, что делать, а что нет, и если я сказала – отоприте, вы должны слушаться. Или вы думаете, не найду более сговорчивую и сообразительную замену?

– Я так не считаю,– холодно ответил Джо и поднес рацию к губам.– Уокер, прием. Откройте запоры камеры 16В. Прием.

В рации послышался треск, затем – неуверенное молчание. После Уокер ответил:

– Запоры на 16В открываем, прием.

– Принято. Конец связи.

Глубоко в толще механизма щелкнули и застонали могучие запоры. Из-под двери холонуло дымом и густым туманом, которым сразу заволокло весь коридор. Джо Кассиле и Кайл Нортон, еще один из наемников, взялись за оружие, но Иктоми не выглядела даже малость сомневающейся. Она повела рукой, и тяжелая дверь с громким гулом медленно, дюйм за дюймом, начала открываться.

Иктоми шагнула туда, в туман и морозящую сырость, и провела обеими руками от подбородка до затылка, словно умываясь холодом и влагой и стирая с себя одно лицо, чтобы надеть другое, словно маску.

Здесь, внутри камеры-колодца, пахло грозой и озоном. Под ногами была вода: она обтекала и стены, подобно водопаду, бегущему вспять, нарушая все законы физики. Капли ее серебрились в воздухе, повисая, точно роса, на множестве нитей из паутины, которая была натянута высоко над головой пленника. Сам же пленник был подвешен за алые нити по рукам и ногам и безвольно уронил подбородок на грудь. Под мраком его капюшона не было видно лица. Смуглое, в мертвенный серый цвет, могучее тело было испещрено множеством серповидных странных шрамов, которые обнажала рваная накидка. Он глубоко спал, и казалось, сна его не могло нарушить ничто. Но она тихо позвала:

– Шорох.

Сначала ничего не произошло. Она шла по воде, вымочив обувь и брюки. Теперь вместо черных гладких волос у нее были волосы темно-русые и длинные, забранные в растрепавшуюся косу. Вместо холеного узкого лица с тонкими чертами – лицо более круглое, с курносым носом, грустно опущенными уголками губ, печальными зелеными глазами, цветом как болотная топь – с желтыми точками у самых зрачков.

– Шорох,– прошептала она.– Я тебя нашла.

И голос ее переменился тоже. Теперь не такой властный, не такой низкий, не такой глубокий. Она встала возле пленника, стиснув руки на груди,– маленькая и тонкая против него – и умоляюще позвала снова:

– Шорох, это я! Ну что же ты, проснись! Ведь ты никогда не спишь!

В тумане медленно зажглась одна красная точка. Затем вторая, третья… скоро их горело уже много, и точки эти, расплывшись в узкие щели, оказались глазами, открывшимися по всему телу узника. А затем дрогнула его голова. Он медленно, с огромным усилием, поднял ее с груди, и в глубине капюшона прорезалось шесть алых глаз.

Иктоми протянула к нему руки и улыбнулась, когда он подался навстречу ей. Нити крепко держали его, хотя казались такими тонкими и ненадежными, но они были созданы ей самой, великой ткачихой мироздания, богиней-пауком, и они способны удержать еще более опасных врагов, нежели он. Когда-то они были серебряными, но теперь, когда Повелитель Кошмаров напитал ее своей энергией, они стали алыми, под стать цвету его мира.

Мира сновидческого, где он веками черпал колоссальную силу.

Рация в руках у Джо Кассиле затрещала, и за толстыми стенами в радиорубке и в пункте управления шкалы каждого прибора – работал он или нет – взлетели до максимума. В коридорах включились громкоговорители, и Иктоми услышала громкий скрип и помехи.

– Соня-сон-сон-сон,– прошептали десятки голосов там, в электроприборах, в белом шуме, точно призрачное эхо.– Ты пришла-пришла-пришла… Наконец-то. Освободи меня.

– Я не могу,– печально сказала Иктоми.– То, что ты сделал в Овхаре, навредило мне, Шорох. Ты выпустил свою силу, и все возле скалы поглотили твои кошмары.

– Нет. Нет. Не говори так. Я пытался освободить тебя. Освободить нас. Я долго спал, но затем нашел способ проснуться и почувствовал тебя снова. Тогда я перенес тебя сюда…

– Этого не нужно было делать.– Она покачала головой.– Чем глубже ты будешь спать, тем быстрее мы выберемся отсюда. Она обещала, Шорох.

– Ей нельзя верить.

– Но она же дала нам встретиться сейчас и не наказала меня за то, что ты не спишь, разве это не так?

Он замолчал, задумчиво смежив веки. Глаза на его теле медленно моргали, осматривались, разглядывали все кругом. Иктоми подняла руку и привстала на мысочки. Тогда нити дрогнули. Не освободив пленника, они растянулись так, чтобы опустить его ниже, ближе к ней. Пристально, с трогательной заботой глядя на него, Иктоми мягко обвила его шею руками, прижалась щекой к груди, но биения сердца не услышала. Зато он издал громкий, гулкий вздох, больше похожий на стон гигантского чудовища, прокатившийся по коридорам этажа. Кассиле и Нортон вскинули пистолеты.

– Очень скоро мы будем свободны,– сказала Иктоми.– Надо только немного потерпеть.

– Да,– согласился он, уронив лоб ей на плечо.– Да.

– Тогда убери тот мрак, который ты создал в лесу,– попросила она, не отнимая рук.– Прошу, Шорох. Ты же хочешь мне помочь?

– Да,– печально откликнулся он сотнями шепчущих голосов.– Хочу. Я никогда так не хотел помочь кому-то. Но… именно поэтому я буду делать то, что делаю.

Иктоми убрала от него руки, отпрянув. Под капюшоном его, в густой черноте, блеснул оскал – и на нее взглянуло множество острых кривых страшных зубов, которые принадлежали отнюдь не человеку.

– Бесполезно притворяться, Иктоми. Я тебя вижу. Я тебя чувствую. Ты можешь выглядеть как она, пахнуть как она, двигаться как она. Но ты не будешь ею.

Она жалобно улыбнулась:

– Что ты говоришь, Шорох…

– Бесполезно обманывать того, кто лжет и смеется в лицо таким как ты.

Он дернулся в путах. Над головой Иктоми в белом шуме пронесся его голос:

– Я сбежал в прошлый раз. Сбегу и теперь. Но если прежде я оставил твой мир невредимым, отныне я уничтожу его до основания.

Прелестное лицо, в которое оделась, словно в маску, Иктоми, исказила высокомерная ярость.

– Я выполняю важную работу, Повелитель Луней. И в этой работе ты играешь не менее ценную роль. Кто-то должен питать этот мир энергией, чтобы он смог существовать.

– Подыщи себе новую батарейку,– любезно прошелестел Шорох.

– Зачем?– процедила Иктоми и сжала руку в кулак.

Тотчас в каждом динамике, в каждом приборе на всем этаже раздался глухой стон, полный боли. Сам же пленник не издал ни звука. Голос его существовал словно бы отдельно. Он изогнулся, словно кто-то мучил и терзал его изнутри.

– Зачем мучиться, если лучше, чем ты, все равно никого нет? Мой старый.

Она стиснула пальцы еще крепче, и из открытых глазниц медленно показались серебряные нити паутины, которая выползала из тела узника.

– Недобрый.

Она воздела руку вверх, и нити вздернули Повелителя Кошмаров в прежнее положение, высоко над каменным полом. Паутина оплела его тело, показалась изо рта. И Иктоми добавила, прежде чем покинуть камеру:

– Недруг.

* * *

Мистер Буги вел ее прочь из леса и не сразу заметил, что над головами их пролетел ворон. Вороны в здешних краях были гостями нередкими: досаждающие падальщики и наблюдатели Иктоми, они питались кровавыми жертвами кровавых богов. На телах их было множество белых сияющих глаз, а черные перья покрыты слизью и кровью. Но этот ворон был другим.

Он был обычным, пускай и очень большим. И потому Мистеру Буги знакомым. Ворон часто кружил близ Вакхтерона.

– Почему ты помог мне?– спросила Лесли и мельком взглянула на ворона.

Мистер Буги пожал плечами:

– Жатва еще не началась, а я не люблю бессмысленные смерти.

– О тебе говорят другое,– сказала Лесли.

– Обо мне могут говорить все что хотят. Знаешь его? – И он кивнул на птицу.

Лесли смутилась:

– Он живет возле скалы и порой садится близ меня. Иногда мне кажется, он не похож на здешних птиц.

– Это так,– согласился Мистер Буги.– Ты тоже не похожа на других выживальщиков. Может, поэтому он так и делает?

Она промолчала. Какое-то время они шли в тишине. Лес не хотел отпускать их, цеплялся за обувь кочками, травинками, лип к подошвам мхом, но Мистер Буги не сбавлял темпа.

– Я оказался здесь гораздо быстрее,– задумчиво сказал он.– Теперь, кажется, мы идем не меньше часа.

– Только я не знаю куда.

– К равнине, конечно. Ведь в лесу оставаться опасно.

– А на равнине – нет?– И она поежилась.– Может, ты вообще ведешь меня к себе в логово, чтобы убить там.

– Кто знает,– очаровательно улыбнулся Мистер Буги.– Хотя, если бы я хотел убить, я бы уже сделал это где угодно, хоть здесь. Смотри! Мы наконец на правильном пути.

Деревья расступились, словно разошлись в стороны, и Лесли услышала шум воды. То был узкий ручей Кикапо, бежавший из тумана и убегавший в туман. Мистер Буги перешагнул через него и подал руку девушке. Придержавшись за нее, она тоже перешагнула, как вдруг Мистер Буги выпрямился и сказал:

– Там, за деревьями, кто-то есть и идет за нами уже давно.– Эй,– повысил он голос.– Ты. Маленькая шпионка. Выходи, ну же.

Никто даже не шелохнулся. Лесли удивилась, кого же он мог там разглядеть. Однако Мистер Буги снова сказал, и Лесли услышала в его голосе странное, настоящее, а не поддельное тепло:

– Выходи живее, или я сам приду за тобой.

Тогда из чащи показалась Констанс, и Лесли широко заулыбалась, увидев ее.

– Ты жива!– обрадовалась она.

– Подойди сюда,– велел Мистер Буги.

Конни робко подошла к ним, и он оглядел ее с ног до рыжей макушки – и прищурился.

– Прежде нам доводилось встречаться.

– Доводилось,– сдавленно сказала она.– Ты убивал меня несколько Жатв назад, возле этого ручья…

– Что ж,– почти сочувственно произнес Мистер Буги.– Что было, то прошло, так я считаю. Теперь Жатвы нет, и я не буду никого убивать.

– Но те, из леса, все равно охотятся.

– Я – не те, из леса,– сказал он и протянул ей руку.– Держись, будешь с нами. Позади, у вашей скалы, все равно стоит страшная мгла, и вам некуда идти.

– А куда вы собираетесь?

– К большому индейцу на равнине,– сказал Мистер Буги.

– А что потом, когда прилетят тах-тах-кле-ах и начнется Жатва?

Мистер Буги пожал плечами:

– Поживем – увидим.

Он не стал говорить, что хочет все вспомнить и что его очень занимает этот ворон, и девушка, говорящая с ним, и та земля за равниной.

Он, и Лесли, и Констанс направились к костям великана, лежавшего среди рыжих скал на покрытой разнотравьем равнине.

– Как он велик!– восхитилась Лесли.– Кто это?

– Кто-то, кто жил здесь до нас, а теперь умер, и мы с друзьями отдыхаем на нем перед охотами,– коротко ответил Мистер Буги.

Он быстро посмотрел в небо и понял, что ворон все еще летит над их головами. Теперь они шли куда быстрее прежнего. Конни и Лесли держались вместе и шли чуть позади Мистера Буги, а тот, изредка косясь на них, не мешал: он знал, что догонит, если они подумают сбежать, но решил не пугать их раньше времени. Они дошли почти до самого его логова, когда он увидел бредущих в отдалении парня и молодую женщину.

– Это ваши друзья?– спросил он.

– Да,– тихо сказала Лесли.– Его зовут Майкл, а ее – Соня.

– Были ли с вами другие?– спросил Мистер Буги.

– Если и да, то мы их не заметили. Но мы с ними не знакомы.– Конни смутилась.– Мы знаем только тех, с кем пробуждаемся. А остальные живут по другую сторону скал, и даже если мы встречаемся с ними во время Жатвы, поговорить у нас не бывает ни времени, ни желания.

– Ну, конечно, как я об этом не подумал,– неловко произнес Буги и потер затылок.

– Это из-за нее все началось,– вдруг произнесла Лесли.– Из-за Сони. Она тоже была… сама по себе. Та тьма как-то связана с ней, я в этом уверена. Она предложила нам кое-что, потому что хочет покинуть это место, но я не уверена, что предложение ее безопасное.

– Это уже любопытнее,– заметил Мистер Буги.– Давайте подойдем к ним. Безопасно это или нет, не знаю, но скажите, что хотите остаться здесь, и я отвечу, что вы солжете. И потом, в компании сразу стало веселее, не так ли?

* * *

Уже дома я много думала о том, что сказали Адам и Теодор, и думала о странном человеке по фамилии Кроук, которого боялась теперь больше, чем кого-либо еще. Мы с Хэлен сказали, что гостили у Дафны, так что мама не знала, где мы пробыли весь день. Свой же уик-энд она прекрасно провела в компании новых знакомых и любимых растений. За ужином она долго рассказывала нам, какие именно цветы и кустарники планирует высадить во дворик, и мы с энтузиазмом поддерживали ее, потому что были рады: наконец-то лед тронулся. После ужина я поднялась к себе в комнату и почти сразу, едва раздевшись, легла в постель в одной только старой, растянутой футболке. До того было невыносимо держаться на ногах.

Во мне не было ни капли сил, но теперь я, вопреки собственным ожиданиям, совсем не могла уснуть. Закрыв глаза и повернувшись на бок, я старательно гнала прочь мысли об Овхаре, Великом Нигде, богах и сущностях индейских племен, которые жили задолго до нас на этой земле и больше знали о ней. Поверить во все это было сложно, но многое я видела собственными глазами и не имела никакого объяснения. Оно было у Каллигенов, каким бы фантастическим ни казалось.

Вдруг позади раздался тихий щелчок оконного шпингалета. Кто-то медленно поднял створу. Спиной я почувствовала холодок из открытого окна, а затем уловила едва различимые шаги, и матрас подо мной просел под чужим новым весом. Я улыбнулась, когда услышала на шее тихое дыхание и ощутила прикосновение большой теплой ладони к своей талии.

– Я слишком соскучился,– сказал Вик мне на ухо и поцеловал за ним.– Привет, чикала.

– Привет, Шикоба[16].

– Ждала меня?

Он крепче сжал руку, и я накрыла ее своей:

– Сильнее, чем ты думаешь.

Он скользнул в мою постель, положил голову над моей на подушке и, коснувшись макушки подбородком, обнял за талию. Вслушиваясь в ночную темноту, мы замерли, думая каждый о своем. Долго мы так лежали и молчали друг с другом. А затем Вик тихо зашептал:

– Все образуется, малышка. Все будет хорошо. Это сводит с ума, я понимаю. Но главное, что нужно знать,– мы есть друг у друга, все еще есть. И будем. Если ты захочешь, я буду у тебя навечно.

Он крепко прижал меня к себе и выдохнул, так рвано и исступленно, что мне тоже стало страшно.

– Я никогда никому тебя не отдам.– Его голос дрогнул.

И я, поняв, что не готова отдать его тоже, лишь сплела свои пальцы с его.

– Ты доверяешь Тео и Адаму?– спросила я, повернувшись к нему и с надеждой глядя в лицо, скрытое в тени.– После того, что они рассказали?

– Да…– медленно кивнул он.– Доверяю. Не в полной мере… но больше, чем мне этого хочется.

– Они ведь должны были заманить нас туда,– шепнула я тихо, сжимаясь под одеялом.

– Но пока только защищали,– возразил Вик.– Чикала, мы должны кому-то довериться. И я знаю, что они нас не подведут.

– Я понимаю, но все это пугает,– призналась я.– Особенно этот человек. Или, скорее, не-человек. Кроук.

Вик задумчиво покачал головой:

– Я не понимаю, что ему нужно, но не думаю, что он здесь затем, чтобы сделать нам что-то дурное. К тому же я не могу ему отказать: это может грозить еще большей бедой. У нас есть только один выход. Я выслушаю его просьбу, так или иначе, вряд ли он от меня отвяжется.

– Мне это не нравится.

– Мне тоже,– сознался Вик.– Но деваться некуда. Мы играем во что-то, а правил пока не знаем. И если на нашей стороне вдруг окажется этот Кроук, кто знает – может быть, это нам поможет?

– А может, и нет. Он темная лошадка,– не согласилась я.– Ты помнишь, что говорили о Йелле Каллигены? Он лжец и плут. А этот Кроук наверняка служит ему.

– Возможно,– сказал Вик.– Но это мы узнаем очень скоро, Лесли. Думай о хорошем.

– Я стараюсь.

– И думай о том, что очень скоро я буду рядом уже всегда. Я клянусь, Лесли.– Его голос стал тихим и хриплым, и мне стало тепло и спокойно.– Все образуется. Как бы там ни было, я никому не дам причинить тебе никакого зла. Тебя ждет долгая жизнь, долгая и счастливая. А пока спи. Крепко спи, милая. Я тебя люблю.

Он поцеловал меня в макушку и хотел встать, но я сжала его воротник и притянула к себе.

– Останься.– Я сунула руку под его рубашку, лаская живот и греясь на его теплой коже, и Вик лишь глубже вздохнул, обняв меня.– Останься хоть насовсем.

* * *

Когда Лесли уснула в объятиях Виктора Крейна и комната стала полна ее легкого дыхания, Вакхтерон открыл глаза.

Она лежала на его руке, уютно прижавшись к груди спиной – и ему расхотелось покидать ее. Но чем больше он понимал, что должен сделать, тем быстрее ускользало это чувство. Он отвел темные гладкие волосы Лесли наверх, на подушку и, обнажив тонкую длинную шею, мягко погладил ее костяшками пальцев. Под этими прикосновениями девушка немного завозилась, и Вакхтерон улыбнулся.

Она принадлежала ему всецело – от и до, и не важно, что она обманывала себя и пыталась убедить, что любила только Виктора Крейна.

Сейчас Виктора Крейна здесь не было, и она продолжала любить уже Вакхтерона. Может быть, она любила его всегда.

Он нежно, невесомо коснулся губами ее шеи и вдохнул запах кожи. Затем, отстранившись, посмотрел на Лесли Клайд так, словно видел ее впервые.

Тонкая и невысокая, с широкими бедрами, с высокой тяжелой грудью, такая близкая, такая родная. Натали Клайд не зря так переживала за дочь: она видела, какой была Лесли. Она видела рядом с ней не Виктора Крейна, человека третьего сорта, а того, кто станет удачной партией. Эта забота – чистый расчет и ничего личного. Ничего, за что он мог бы ее ненавидеть. Вакхтерон лишь усмехнулся. Он и не винил ее в этом, потому что знал, что говорят о нем и таких как он. Но напрасно она возражает. Все, что имеет для него значение,– не ее разрешения или запреты, не мнение других людей и даже не его желание и воля, а только слово Лесли.

Теперь, когда они открылись друг другу и он смог отступить, покориться, принадлежать ей и верить – только оно.

Он провел тыльной стороной руки по ее щеке и с темным удовольствием, вспыхнувшим в груди, отметил, как она подалась к этой руке и прильнула к ней. Вакхтерон, не сдержавшись, склонился к спящей Лесли и едва уловимо коснулся ее губ своими. Он помедлил, прежде чем поцеловать ее, и долго пил тихое, сонное дыхание, уперев ладони по обе стороны от нее возле головы, а потом отстранился.

Он смотрел в ее лицо и не мог насмотреться.

Его он находил гармоничным и красивым, хотя канонически красивым оно не было, и даже более того – было в нем что-то нетипичное для современных красавиц: очарование было в каждой черте; то ли в этих густых темных бровях, то ли в небольших карих глазах или в манящих, но не слишком пышных губах, притом что одна половинка верхней губы была едва заметно выше другой, отчего казалось, что Лесли всегда слегка криво улыбается. Он любил эту потаенную улыбку и теплый взгляд. Он любил маленький шрамик возле носа, он любил едва заметный пушок, покрывающий ее подбородок и щеки. Если касаться его губами, можно подумать, что ее кожа бархатная. Его зачаровал мягкий овал ее лица и волевая ямочка на подбородке. Он любил ее короткие темные ресницы, бросавшие прямые стрельчатые тени на эти бархатные румяные щеки. Он был готов целую вечность любоваться ее милым профилем. Она определенно не была красавицей в обычном понимании этого слова, но забыть ее Вакхтерон не смог бы никогда.

Он готов был забыть самого себя, но только не ее.

Наконец, поцеловав ее, он почувствовал прикосновение к своей груди и услышал слабый, но полный приятной неги стон. Отстранившись, он накрыл Лесли одеялом и шепнул:

– Спи. Спи, моя любимая, спи. Все будет хорошо.

Иначе он и обещать не мог. Все действительно будет хорошо и даже лучше. Ведь этой ночью, он знал, с Честером Николсом, меценатом и владельцем некоторой недвижимости в Скарборо и Бангоре, человеком, благодаря чьему влиянию и деньгам происходило столько беспредела и который легко карал одной рукой тех, кто этого не заслуживал, и одаривал тех, по ком плакало правосудие, кое-что произойдет.

* * *

Люди, которых наняли для охраны очень влиятельного человека в Скарборо, не совсем понимали, чего он опасался. Их было шестеро, и каждый из них обладал внушительным послужным списком. Горячие точки, успешная армейская карьера, работа наемниками. Наемниками же они были и теперь, и каждый задавался вопросом, за что им отстегнули неплохие деньги. Чтобы засесть в лесу Пискатаки неподалеку от особняка некоего Мистера Большой Шишки по фамилии Николс, который обмочил штанишки, решив, что на него тут кто-то охотится?

Вакхтерон прекрасно знал, что прежде он будет охотиться на них, потому они стояли между ним и Николсом, чего делать не следовало.

У этих ребят была отличная экипировка, новое оборудование и посему – море уверенности. Они выполняли свою работу; они не хотели проблем, и ему было их жаль, но, как в армии, он полагал, что это просто враги. Запланированные потери, которых не следовало ни любить, ни ненавидеть.

Устроившись не так далеко от одного из них, притаившегося в засаде с охотничьей винтовкой, он достал «М-21», которую оснастил оптическим прицелом: такие как он с усмешкой звали ее винтовкой для охоты на оленей. Собственно, то, чем он занимался теперь, от охоты на оленей не сильно отличалось.

Он притаился среди высокого орешника, которого в лесу Пискатаки росло в избытке, и, внимательно вглядываясь в покрытое балаклавой лицо снайпера, подумал. Интересно, какими цифрами Николс оценил свою жизнь и его, Вакхтерона, работу?

Выстрел был чистым, человек упал с пулей во лбу и уже был неподвижен. Вакхтерон, снявшись с места, прикрыл ветками винтовку и запомнил место, где оставил ее. Он знал, пятеро оставшихся в живых скоро хватятся своего стрелка, и хотя выстрел был произведен с глушителем, все равно его услышали.

Он прокрался с северной стороны, идя по ветру, так, словно охотился на обычную дичь. Он не суетился и был очень спокоен: лес Пискатаки он знал как свои пять пальцев и, притаившись среди деревьев, легко прикончил второго, перебив ему томагавком шею, а добил, уже размозжив им же череп.

При наемнике была рация, и Вакхтерону стало очень приятно услышать, как все всполошились там, у себя на местах. Он быстро выследил третьего и убил его так же, как товарища, вонзив острый «шип» по другую сторону черного томагавка прямо в основание черепа. Он вынул оружие, и кровь брызнула на сухой мох. Вакхтерон хладнокровно подумал, что осталось только двое.

По сути своей, это похоже на считалочку, только страшную.

Он подумал также, не служил ли когда-то с этими людьми, и понадеялся, что нет.

* * *

Честеру было семьдесят два года, и он искренно полагал, что за всю свою жизнь не сделал ничего достаточно плохого, чтобы маяться бессонницей из-за угрызений совести. Вовсе нет.

Он считал, жизнь дает нам столько возможностей, что упускать любую из них будет грешно, и если он пройдется по чьим-то головам, чтобы на свою надеть венец,– что ж, справедливости на свете нет. Мы живем по закону сильнейшего, а сильные пожирают слабых, и угрызения совести его никогда не терзали.

А потому в ту ночь он испытывал нечто сродни страху перед неизвестностью: новое для себя чувство, от которого прежде был защищен теми, кто на него работал, и еще больше – деньгами.

Честер не знал, как это назвать поточнее, притом таким образом, чтобы это не унижало его достоинство – достоинство богатого и значительного человека, который обладал некоторой степенью власти и ни в чем не нуждался, но исчерпывающе объясняло всю силу странного волнения, охватившего его.

Он не хотел себе признаться в том, что просто до дрожи боялся конкретное существо.

Полгода о нем не было ни слуху ни духу – еще бы! Все думали, его поймали и казнили, вкатив дозу смертельной инъекции, и верили, что этот кошмар закончился, однако, узнав о смерти Треверса из старой команды шерифа Палмера, Уильям Расселл, которого Честер знал, когда того еще называли Большим Биллом и он служил в Бангоре в депутатском совете, сказал:

– Будь теперь особенно начеку, Чес. Мой человек, у которого чутье воистину звериное, говорит, что сейчас неспокойное время. Совсем как полгода назад. Не зря же кто-то поквитался с Палмером, ты же так не думаешь? У нас ведь не вестерн, чтобы убивать только шерифа за какие-нибудь старые грешки, верно? И мы тут подумали… вряд ли это кто-то из Бангора. В любом случае явно не те, на кого мы так долго грешили.

Намек был понят правильно, и Честер тем же днем выставил у себя перед домом две машины с охраной, а еще одну группу, группу первоклассных наемников, пустил в патруле по лесу Пискатаки, который прилегал к его особняку, однако что толку? Тот, кто захочет убить, всегда убьет, чего бы это ему ни стоило.

Честер выглядел человеком холеным для своего возраста. Он обладал хорошим подтянутым телосложением, и лицо его также не было лишено приятности. Гладко выбритый, не молодящийся, но все равно моложавый, с благородными чертами и серебристо-стальными волосами, по-старомодному зачесанными на пробор, он спустился на кухню по широкой лестнице из массива красного дерева и мельком взглянул в высокие окна холла, откуда было видно два автомобиля охраны.

«Все в порядке,– убедил он себя,– и будет в порядке и дальше».

* * *

Снаружи была ночная покойная тишина. В Скарборо, в этой части пригорода, не затмененного дымом выхлопных газов, горящими вывесками на зданиях и светом фонарей на улицах, небо было ясным, а звезды – особенно яркими. Здесь стояли дорогие дома состоятельных горожан: коттеджи, окруженные изящными невысокими ограждениями, живыми изгородями и рослыми деревьями, с бассейнами, небольшими садиками вместо задних двориков, с беседками и площадками для барбекю. На многие мили вокруг была благословенная тишина, ради которой все эти далеко не бедствующие люди и стремились жить здесь, в Вест-Скарборо, растянувшемся до самого лесного края по равнине. И еще один дом был в отдалении прочих, у самого леса, и все, что его окружало,– акры купленной земли, земли людей, похожих на такого, как Вакхтерон, только отпор дать не сумевших.

Единственное, почему Вакхтерон любил этот пригород,– здесь никто не услышал бы чужого крика. Как тогда, почти год назад, когда он убивал Кейси Кокс и ее гостей на вечеринке, с которой началась его кровавая жатва, так и здесь было тихо, и даже еще тише. Дорогие коттеджи шли на горизонте, вдоль холмов, полоской света. А до них простиралась черная, затканная ночью земля.

Земля Николса.

Он дождался патруля. Охрана, нанятая Николсом, действовала поочередно и без особого энтузиазма. Они в Скарборо не жили и были наняты в Санфорде, который рука Вакхтерона почти обошла стороной. Вакхтерон всерьез устал после бойни в лесу и понимал, что должен быть начеку, чтобы не допустить ошибки, но знал по опыту: человек не может находиться в постоянном напряжении. Сама природа нашего разума отрицает до последнего момента, что с нами может непременно случиться что-то плохое – и этот скепсис, это фатальное неверие в итоге приводит к трагедии.

Он незамеченным проник на территорию дома и прокрался в тени боярышника и розового тамариска с низкими ветвями, высаженного вдоль белого забора. Вакхтерон видел темные окна кухни и заднюю дверь, которая вела туда с торца дома, и окинул долгим взглядом вымощенную каменной плиткой дорожку среди шелковистого, ухоженного газона. Нож он оставил в ножнах, но из петли, перерезавшей бедро, снял томагавк и взвесил его в руке. Когда случился час обхода, а произошло это очень скоро, и по этому прекрасному газону прошел мужчина, одетый в черные брюки и того же цвета футболку, с наплечной кобурой, в которой явно был огнестрел, Вакхтерон выскользнул из своего укрытия. Ночь стояла ясная, но ему хватило мига, чтобы незаметно метнуть томагавк и угодить ему в шею. Охранник повалился на траву, раскинув руки и не успев издать даже короткого вскрика: Вакхтерон, подойдя к нему, искромсал рану ножом и, взяв на перчатку немного крови, по привычке оставил еще один трофейный штрих на маске, обновив на подбородке багровую полосу. Он, конечно, понимал, что вряд ли полиция, желающая все обстряпать тихо и быстро, станет нанимать достойного судебно-медицинского эксперта, но не желал рисковать. Если поймут, что рана была оставлена лезвием топора, к нему могут возникнуть вопросы раньше времени.

Вакхтерон обошел дом и притаился возле глухой стены, выжидая, когда кто-нибудь еще из охраны, не дозвавшись своего коллеги, пойдет узнать, куда тот запропастился.

И хотя в их профессии беспечным быть нельзя, но они были – такова она, человеческая природа, не допускающая до поры до времени действительно опасных и страшных вещей, которые могли коснуться каждого, как буря. Вакхтерон был этой бурей.

Второго охранника он заколол ножом в шею, когда тот только завернул за угол дома, и успел закрыть ему рот ладонью прежде, чем тот испустил предсмертный хрип и облился кровью из глубокой раны. Вакхтерон, осторожно опустив тело на дорожку, переступил через него и вытер лезвие от крови о свою перчатку. Ненависти в нем не было: эти люди делали свою работу, как он – свою. Теперь их осталось только двое – и Николс будет в его власти.

* * *

Честер поднялся к себе в кабинет со стаканом, наполненным виски и колотым льдом. Придерживаясь другой рукой за лестничные перила, он остановился только раз на середине площадки, чтобы передохнуть: в последнее время, после первого приступа, который случился порядка трех лет назад, и после пересадки сердца он сильно уставал, и все чаще в груди неприятно покалывало после физических нагрузок или, вот как сейчас, сильных тревог. Разумеется, пить виски во втором часу ночи, особенно после таких новостей от Билла,– сущая глупость, но глупость, которую он мог себе позволить. Честер, запахнув плотнее халат поверх хлопковой темно-синей пижамы, добрел до своего кабинета, провернул по привычке оставленный в замке ключ, вошел и потянулся к выключателю, желая немного поработать с банковскими документами, если уж он не мог заснуть…

– Доброй ночи, мистер Николс,– вдруг произнесли из темноты, и он вздрогнул, едва не выронив стакан.

Вглядываясь в полумрак элегантно обставленной комнаты, часть которой была освещена ночным небом, показавшимся между бархатных штор в решетчатом окне, Честер лихорадочно искал взглядом того, кто незаметно проник к нему в кабинет, и почти сразу угадал очертания рослого силуэта между массивными книжными шкафами и громоздким письменным столом. Человек шевельнулся и дал себя увидеть.

Он хотел, чтобы Честер заметил его.

«Большой Билл меня предупреждал»,– подумал тот, наблюдая, как незнакомец медленно вышел в лунный свет, тем не менее держась подальше от окна. А он осторожен, весьма.

– Доброй,– осипшим голосом произнес Честер и прочистил горло.– Могу я спросить, что вы здесь…

Человек наконец-то показался ему полностью, и по спине у Николса пробежала дрожь. С долгую минуту он молчал, не зная что сказать, и разглядывал высокого, крепкого сложения мужчину в черной накидке с капюшоном поверх плотной водолазки, в штанах-карго, перетянутых на бедрах поножами с оружием, и в капюшоне, плотно прилегавшем к голове. От него исходила яркая, сильная угроза – от спокойной позы, положения в комнате, напружиненных ног; от взгляда, которым он изучал Честера Николса так же внимательно, как тот изучал его, от всего него веяло силой и властью. Да, он был сейчас действительно властен над хозяином этого дома – и практически всего Скарборо.

Страшнее всего была его маска.

Она, некогда белая, теперь уже покрытая сеточкой трещин от времени и частого использования, была разрисована черной краской и чем-то еще – в темноте Честер сразу не различил, но, всмотревшись, понял, что это была кровь. Честер подумал о том, что в его кармане лежала тревожная кнопка, которой он мог бы воспользоваться для вызова охраны внизу… вот только как незаметно это провернуть?

Мужчина в маске едва склонил голову к плечу, искоса поглядывая на Николса, и произнес:

– Все бесполезно. Ваши люди мертвы. Сигнализация выключена. Я перерубил линию телефонной связи и заглушил сигнал. Мы с вами здесь совершенно одни, и никто не помешает нам поговорить по душам.

Честер почувствовал, как на загривке встали дыбом волосы. В голосе он не сумел унять дрожи, но попытался выглядеть хотя бы достойно и не показывать, как сильно напуган:

– Что ж… раз так… кхм… не желаете хотя бы угоститься виски?

Страшный человек сделал к нему медленный шаг и убрал в сторону свою накидку, положив ладонь на кожаный ремень поверх бедра.

Это были элегантные, почти завораживающие движения смертельно опасного хищника. В свете луны, едва посеребрившем его тело, прорезался блик на плоском лезвии маленького топорика, прикрепленного к поножам, и Николс впервые остолбенел.

Он ожидал чего угодно. Удавки, пистолета с глушителем – скорее всего, именно так, предполагая, что если когда-нибудь к нему наведается убийца, то воспользуется этим. Но топор… что же он, будет убивать его топором, как какой-то дикарь? Его кости раздробят, его будут рубить заживо? Нет, нет, нет, нет. Слишком безобразно. Слишком бесчеловечно.

– Благодарю,– любезно ответил незнакомец.– Я не пью алкоголь. Но вы-то можете. Пейте, раз налили.

Точно это был приказ, Честер поднес к губам стакан и сделал большой глоток. На висках и лбу проступила испарина. Он, всегда опрятный, всегда лощеный, теперь страшно потел, не в силах унять своего ужаса.

Человек сделал к нему еще шаг, и черные губы, окропленные брызгами крови, показались Честеру глумливо улыбающимися, хотя на них не было изображено ни тени улыбки.

Отпив еще, Честер сжал стакан в руке.

– Кто вы?

Он задал вопрос, но убийца лишь покачал головой.

– Из уважения к вашему возрасту и к тому, что вы человек достаточно умный, чтобы оставаться долгое время в стороне от того, что занимало ваших подельников, я мог бы назваться и мог бы даже сделать то, чего не делал прежде. Снять это,– он постучал указательным пальцем по виску своей же маски,– чтобы вы перед смертью смогли увидеть мое лицо. Но вряд ли оно вам что-то даст: я вам неизвестен. Ведь на таких людей, как я, вы обращаете внимания не больше, чем на пыль у себя на ботинках.

– Вы заблуждаетесь,– возразил Честер.

– Не думаю,– мягко заметил убийца.– Когда-то же вы и тот, кто с вами был в доле, отдали короткий приказ убить моего отца, и, я уверен, даже в том случае вы просто сказали – «избавьтесь от лишних свидетелей», а не назвали его имя. Потому что имен своих сотрудников не знаете. Ведь это для вас не люди. Все те, кто лежат теперь мертвыми в лесу и на вашем газоне,– пустое место, функции, которые вы покупаете, чтобы вам жилось лучше и легче. Или это не так?

Честер шумно выдохнул, затрепетав ноздрями. Он слушал с возрастающим ужасом, поняв, что перед ним был не просто наемный убийца – вовсе нет, а в некотором роде, выходит, мститель? Человек идейный, со своей сложной мотивацией, а значит, от него вряд ли можно откупиться.

– Я мог бы назвать вам свое настоящее имя. Свое истинное имя, чтобы вы думали только о нем, испуская последний вздох,– но у вас здесь я нашел скрытую камеру… не беспокойтесь, никто теперь нас не снимает, об этом пришлось позаботиться. Но я не уверен, что наш диалог не записывают.

– Вы, судя по речи, очень умны.– Честер отступил к двери. Убийца надвинулся на него.– И образованны.

– Здесь вы заблуждаетесь. Я совершенно не образован, мистер Николс. Вас бы даже покоробило, узнай вы, что я за личность. Возможно, вы сочли бы оскорблением умереть от моей руки.

Но тот не сдавался, пятясь от своей смерти. Человек под маской наступал, и голова его пару раз дернулась вбок, точно от нервов его мышцы непроизвольно сократились.

– И все равно. Вы разумны, я могу это видеть, хотя не вижу даже вашего лица. К чему нам эта нелепая история? Если у вас есть ко мне претензии, выскажите их – я все решу: у меня есть деньги и связи. Если потребуются извинения, вы сполна их получите. Я могу покаяться перед вами. Возможно, стану вашим другом и заступником. Прошлое ведь не вернешь, я могу только покрыть ваши страдания своими силами.

– Мне как раз хотелось бы, чтобы вы тоже страдали.

Честер покачал головой, лихорадочно обдумывая свой следующий шаг. Тем временем руки его подрагивали от страха:

– Вы не представляете, какой властью я обладаю.

– О, как раз представляю. Но, например, я вдруг скажу – хорошо, я согласен все исправить – и остановлюсь. А как быть с мертвой группой наемников в лесу? Или с теми четырьмя людьми внизу, чьи кишки я намотал на забор вашего участка, как флажки на День благодарения?

О боже… Едва подавив рвотный позыв и бросив короткий взгляд на окно, Честер совладал с собой и хладнокровно ответил:

– Я уверен, что это недоразумение, созданное потому, что мы неправильно поняли друг друга, и все, конечно, забудется, если мы сумеем найти верное решение.

Убийца мягко сказал:

– Это вряд ли. Вы, верно, уже догадались, что полгода назад это я заставил Скарборо искупаться в собственной крови.

– Да.

– Тогда мое прозвище вы тоже знаете.

Разумеется: это был Крик. Репортеры писали о нем не переставая, сколько бы ни пытались заткнуть деньгами, угрозами и силой их вонючие пасти. В Сети пытались публиковать материалы, и сколько денег он потратил на то, чтобы уничтожить хотя бы часть информации. Честер поджал губы. Теперь до двери ему оставалось сделать только полшага. Убийца же был от него на расстоянии двух локтей и, кажется, упивался своим всесилием. Так, во всяком случае, думал Николс.

– Это же не ваш подельник был казнен по делу о смерти шерифа Палмера и всех тех, кто был убит до него?– спросил Честер.

– Этого я вам не могу сказать,– ответил Крик.– Безопасность, вы же понимаете. Я стремлюсь сохранить полную свою анонимность. Есть ли у вас какие-то другие вопросы? Жить вам осталось очень мало. Я готов удовлетворить некоторое ваше любопытство. Только спрашивайте с умом.

Честер покачал головой. Он незаметно отвел руку назад и едва нащупал холодную металлическую ручку на двери за спиной.

– Я в это не верю. Как человек деловой, я полагаю, что у всего на этом свете есть своя цена. И думаю, что вы тоже достаточно разумны, чтобы мы смогли договориться.

Теперь он страшно пожалел, что не держал в доме экономку, или повара, или садовника на постоянной основе: прислуга к нему только приезжала, чужой же компании он не выносил – даже компании питомцев, которых так и не завел. От этой горькой мысли его отвлек тихий, низкий смех. Честер в упор посмотрел на убийцу, который смеялся над его словами и ему в лицо.

– Судьба сейчас преподнесла вам особый урок, мистер Николс. Вы, верно, его не ожидали получить – но вы счастливчик. Сегодня вы узнаете, что не всех можно купить.

Он вынул черный томагавк, блеснувший лезвием в лунном свете, и Честер услышал: этот ублюдок ухмыльнулся под своей маской.

– Судьба щедра на дары, и я научу вас еще одному, особому знанию. Вы узнаете сегодня, как правильно потрошить человека. Но сперва я покажу вам, как правильно рубить его топором.

– Постойте…– покачал тот головой, облизнув пересохшие губы.

Вакхтерон напрягся, и Честер заметил даже под одеждой, как закаменели его мышцы и как весь он подобрался, точно пума перед прыжком. В прорезях маски он увидел его глаза – и в них не было совершенно ничего человеческого.

На него смотрел настоящий хищник.

– Готов ли ты к ответу,– произнес он,– Честер Николс, за грехи свои, большие и малые?

Не произнеся ни слова, Николс собрался с силами – сейчас или никогда!– и метнул в него стакан. Пролитый виски плеснул на маску, стакан ударил убийцу в плечо. Секундного замешательства хватило, чтобы Честер рванул дверь на себя, выбежав вон из кабинета так стремительно, как мог. Он закрыл дверь в тот миг, когда убийца бросился за ним, и, нашарив ключ в скважине, провернул его. Тотчас дверь сотряс такой мощный удар, что Честер попятился назад, едва пытаясь унять дрожь в руках, а затем в древесину вонзили лезвие топора. Николс едва сглотнул ком в горле. Как хорошо, что у него всегда была привычка запирать кабинет и отпирать его всякий раз, как он собирался там работать! Честер, дрожа, поспешил к лестнице. В крови его кипел адреналин: давно забытое чувство странной легкости, будто он вмиг помолодел, помогло ему донести себя. Он хорошо помнил про глушитель сигнала и про перерубленные телефонные провода, а потому сразу заторопился вниз, в гараж, чтобы там спрятаться в машине и уехать отсюда поскорее…

Дверь стонала под чужим напором. Долго она не выдержит, человек очень силен. Честер торопил себя как мог, вниз по лестнице, все быстрее и быстрее. Но перенесенный сердечный приступ все же давал о себе знать, как и новое неприятное покалывание в груди, и, когда Вакхтерон вышиб дверь так, что та распахнулась и оглушительно ударилась о стену, Честер Николс понял: все это – тщетная борьба.

В конце концов, он был банкир и хороший финансист, и расчет процентов и успехов всегда казался его сильной стороной.

Его настигли в пару мгновений, дернули за шиворот халата, сбили с ног. Тогда Честер закричал. Он повалился на ступеньки, здорово приложившись о них затылком: перед глазами засверкали искры, когда Вакхтерон сосчитал его телом остальные ступени, проволок вверх по лестнице и затащил обратно в кабинет, бросив на пол.

Честер едва смог перевернуться на живот и кое-как пополз прочь, к своему столу, цепляясь ногтями за паркет, хотя понимал, что для него уже все кончено. Когда Вакхтерон вонзил томагавк ему между лопаток, он изогнулся и хрипло закричал. Во рту появился вкус крови из прикушенного от боли языка: он смешался с пряным виски, и это было последним, что он ощутил в этой жизни.

– Сколько лет ты и мэр работали с подложными документами, сколько лет вы воровали у города, сколько лет вы брали то, что вам не принадлежит, и распоясались настолько, что стали отнимать не только чужие деньги, земли, дома, но даже чужие жизни?– яростно спросил Вакхтерон и поставил колено ему на плечо.– Не пытайся убежать от своей судьбы. Обернись!

Он рывком склонился и вынул томагавк из его раны, затем убрал ногу, встал и пнул ею Честера Николса в бок, так, что тот подлетел и опрокинулся на спину. В уголке его рта скопилась кровь, он почти не чувствовал собственной головы, превращенной в месиво и сплошную гематому. Все тело было пронизано такой неизбывной болью, что ему хотелось теперь лишь одного – освобождения.

Вакхтерон опустился поверх него, чуть ниже груди, и сел, широко расставив колени.

В тот миг страшная маска, на которой плясали тени от луны, спрятанной между скользящих по небу туч, показалась Честеру его настоящим лицом. И показалось даже, что, если маску снимут, под ней будет пустота.

– Умоляю,– прошептал Честер, заслонившись дрожащей рукой.– Я готов исправить все. Не надо…

Но Вакхтерон лишь схватил его запястье и, едва напрягшись, сломал – так, что кожу порвал осколок белой кости.

Дом огласил страшный крик, но его никто не услышал.

Вакхтерон не спешил, но и не был намерен медлить. Времени у него не хватало, однако он любил убивать обстоятельно. Смерть не любит, когда с ней обращаются неразумно, впопыхах.

Шумно вобрав воздух под маской, Вакхтерон прислонил лезвие ножа к воротнику аккуратной пижамы и задал свой главный вопрос:

– Теперь мы поговорим. Итак. Ты готов поглядеть на себя изнутри?..