Веревка резала замерзшие пальцы. Я смотрела на волны как зачарованная, в пенный и бурный поток.

Себойс выл и не хотел отдавать мне мужа. А я не хотела отдавать ему Вика, такие дела. Потом веревка натянулась еще раз и еще, будто в агонии, дрогнула – и хлестнула по воде, обмякла в моих ладонях. Конец ее был оборван. Шел тихий снегопад, снежинки белыми мухами падали мне на руки и долго не таяли. Как долго он, не закоченев, сможет продержаться под водой? Может, он выплыл дальше по стремнине? Может, он выжил? Он же Вакхтерон. Вакхтерон всегда выживает.

Не думая об израненных руках и о холоде, не помня себя от горя и боли, я спустилась через заиндевелые кусты к берегу, выдыхая изо рта пар и кутаясь в толстовку. Ветки больно хлестали меня по голым ногам и рукам, домашние туфли были полны снега. Я не чувствовала ступней и почти перестала ощущать ладони и пальцы – они показались мне толстыми и неуклюжими, так сильно оцепенели и отекли от холода. Даже полосящие по коже ветки – и те не помогали почувствовать боль. Но я не обращала ни на что внимания. Утопая в глубоких сугробах по колено, доползла до берега. Галька впилась в тонкую подошву туфель.

Где ты, Вик? Покажись. Молю. Покажись.

Покажись же!

Всхлипнув и не сумев расплакаться, потому что слез не было, я смотрела на горизонт, затянутый туманом и дымкой от воды, и тихо молилась, потому что знала – все не может кончиться так. Мы прошли слишком долгий путь. Он не может погибнуть. Он не может оставить меня. Он не должен уйти!

Туман стлался вместе с водным паром по поверхности Себойса, и я ждала и ждала, кажется – вечность, не чувствуя времени, холода и даже собственного тела. Что-то во мне надломилось и умерло, погибло в ледяных водах, когда я потеряла надежду найти Вика. Часть меня все еще верила в то, что он появится, другая боялась, что этого не случится.

Мой дух будто отлетел от тела и в мертвом покое наблюдал за тем, как незримая дыра в моей груди разрастается и нарывает от боли.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем на мосту показались полицейские мигалки. Что было дальше, вспомнить трудно: кажется, ко мне на берег кто-то спустился. Эти люди – двое мужчин, чьих лиц я не помнила,– засуетились, закричали, заторопились и накинули мне на плечи плед. Они спросили, что я делаю здесь, что произошло. Увидели погнутые и сломленные ограждения моста. Я с трудом объяснила, что мой муж упал в воду. Голос казался чужим, сухим и незнакомым, хотя исходил из моего тела. Я помнила, как молила – найдите его. Он обязательно должен был выплыть. Это же Виктор Крейн, он выплыл бы. Он просто где-то там. Он где-то дальше по течению. Он один, и ему холодно лежать на берегу. Найдите! Молю! Они отвели меня в патрульную машину, помогли сесть, придержав макушку, чтоб я не ударилась. Потом была тишина.

В полицейской тачке я молча перевела взгляд на место рядом с собой и до боли в руке сжала кулак. Он должен быть здесь, мой Вик. Почему его нет?

Вернувшись к реке, копы прочесали берег и вызвали еще патруль, но даже спустя два часа, которые я провела, словно в могиле, в их машине, они не нашли ни следа, ни тела. Ни живого, ни мертвого Вика Крейна.

Они продолжили поиски, но меня увезли в участок. Я не сопротивлялась, просто не могла; я словно наблюдала за всем со стороны, потому что душу мою вырвали из тела, а сердце – из груди, и швырнули в ледяной Себойс, где оно и утонуло, нужное мне, нужное больше никому.

Участок был небольшой – два стола и стулья напротив, две двери в два кабинета… но когда я равнодушно вошла, обледенелая и мокрая, копы побелели и молча поднялись со своих мест. Профессиональные привычки – профессиональные качества. Один из офицеров накинул мне на плечи свою куртку. Меня усадили на стул. Почти неживая, я слушала и смотрела, как мир шумит и суетится вокруг меня – Вик дал мне шанс начать все сначала.

Но я смотрела в пустоту и думала, зачем мне это.

* * *

С языка народа кремня, с языка могавков, киатат означает «теперь я в чреве матери». Народ кремня любил загадки и метафоры, и оказаться в чреве матери для них означало только одно: «теперь я похоронен».

Похоронить Виктора Крейна по законам города Скарборо, по законам Штата, было нельзя, так как должно было пройти время, ведь он пропал без вести. Я не помнила то время никак, была лишь бесконечная серая пелена, полная непрерывной боли. Если Вакхтерон, убивая, вынимал человеческие сердца, и жертвам его было так же больно, как мне, пожалуйста, пусть он вернулся бы и вынул мое тоже – мне оно все равно было ни к чему, но хотя бы так я встретилась бы с ним.

Мама просила вернуться домой. Там ей было пусто и одиноко, и она растерянно пыталась вспомнить Хэлен, но не могла, хотя старая комната и вещи в ней навевали некоторые воспоминания. Но бередить ее раны я не стала, сказав, что мама запамятовала: это просто моя старая комната, которую в этом доме никто не разбирал.

И она, словно в забытье, согласилась с этим, хотя понимала, что этого быть попросту не может. В тот миг мне показалось, она понимала почти все, только вот не хотела признавать, чтобы это было правдой.

Мама молила: поживи со мной, Лесли, дочка, тебе станет легче, но я не могла. Я вернулась в наш с Виком дом под номером тринадцать, так, словно он был моим настоящим домом и телом, и не выходила оттуда несколько долгих недель, не желая расставаться с тем, что хранило тепло Виктора Крейна.

К тому же мне казалось, он должен был вернуться туда, вернуться ко мне. Куда, как не в это место?

Дни казались страшными, но ночи были страшнее.

Ночами я лежала спиной к окну, ожидая, когда он скользнет в него и ляжет сзади, в нашу постель. Ночами, когда удавалось забыться, мне снилось то, чего я хотела, и я просыпалась в слезах, чувствуя фантомное прикосновение рук к талии и бедрам. Ночами я слышала его голос, а просыпаясь, снова оставалась одна. Ночами я хотела, чтобы Иктоми увлекла меня в Себойс и мы утонули с ним вместе.

Боль без него не проходила. Она была такой сильной, что скручивала мои внутренности в тугую спираль. Она была столь неизбывной, что я почти не видела мира вокруг, и он казался мне похожим на Овхару, серым и ненастоящим, и, ложась спать, я обнимала какой-нибудь его свитер, или пила из его кружки, или часто сидела в его мастерской. Как странно. Все эти вещи, которые он делал по дереву, и инструменты, и даже древесные стружки были здесь, а его не было. Все это существовало, а он – нет!!!

Адам Каллиген выжил, выздоровел, встал на ноги. Он был вендиго; такой раной его было не убить. Но с того дня, как Виктор пропал, погиб, как шептались вокруг, утонув в реке при несчастном случае – черт знает, зачем он полез туда, как там оказался,– я не отвечала на звонки Каллигенов. Я хотела исчезнуть для всего мира и медленно добивалась своего. А Виктор Крейн, который для мира этого был никто, остался никем. Слухи о его смерти быстро стихли, о нем забыли, и он остался жить только в моей памяти.

Скарборцы с удовольствием похоронили Вика раньше, чем это сделали официальные власти некоторое время спустя.

Но слово киатат потревожило мое существование, бесцельное и никчемное, наполненное ничем, и пустотой, и прорвой боли – из дыры в груди, которую Вик все же пробил, и для этого никакое оружие ему было не нужно.

– Киатат,– тихо сказал Адам, появившись на пороге моего дома, когда я совершенно не ожидала, холодным мартом,– это означает с их языка: «я теперь в чреве матери». Пропусти-ка меня, Лесли.

* * *

Обряд был простым и тихим, и никого, кроме нас с Адамом, на нем не было. Теодор не мог поехать: он стал молодым отцом, он должен быть возле Рашель и сына. Я понимала его. Я все равно не хотела пока никого видеть.

Но Адам был рядом и, обняв меня за плечи, стоял вместе со мной у покореженных перил моста в том самом месте, где все случилось. Мы смотрели на Себойс, бурный и беспощадный, который отнял моего Вика. И отнял мою жизнь.

В холщовом мешке я сжимала то, что составляло суть Виктора Крейна и с чем не готова была расстаться, думала, вечность, однако Адам сказал – без этого ему, мертвому, будет тяжело.

– Ложные лица нужны им даже там, по ту сторону жизни и смерти,– произнес он.– Ты хочешь сделать ему хорошо, Лесли. Тогда сделай. Ведь ты любишь его.

Он нашел нужные слова, и я поверила в них. Тогда я нашла его маску, сложила ее в холщовый мешок, набила его камнями и, дрожа теперь на мосту, готовилась отправить прямо туда, в воду, чтобы Вакхтерон навсегда был с Виктором Крейном, как при жизни, так и после…

– Нет, я не могу поверить, что его больше нет,– глухо сказала я. Адам покачал головой:

– Простись с ней, Лесли. Тебе станет легче.

Он, конечно, солгал: легче не стало.

Он был удивительно немногословен и даже не похож на себя обычного; но я подумала, сколько боли он испытал, чтобы стать тем весельчаком, которого я знала. Сколько вообще боли должно прийтись на человека, который будет столь бесстрашен и весел даже перед лицом опасности? Он придержал тяжелый мешок, набитый доверху не камнями: грехами Вакхтерона, оттого тот был таким весомым, и я вынула маску, старую и поцарапанную, истертую, покрытую кровью. Черные губы, черные глазницы, алые слезы. В сердце словно провернули нож, в самой глубокой из нанесенных Вахтероном ран. Прикрыв глаза и задрожав, я прикоснулась губами к губам ложного лица, точно это был живой человек, которого я знала и любила и который любил меня так сильно, что не готов был отпустить даже после смерти.

Прижавшись к ним, я ощутила, как по щекам стекают слезы, а потом, сложив маску Вакхтерона в мешок, подошла к краю моста.

Я считала секунды. Каждая из них отмеряла цикл моей новой жизни, которой я не просила у Вика, если его не было рядом. Но он подарил мне ее, потому что обещал: я буду всегда жива,– и, сглотнув горький ком в горле, вытянула руку с мешком над бурлящим водным потоком, а потом в какой-то момент разжала пальцы.

С тяжелым ударом мешок упал в Себойс.

А я приложила ладонь к животу, потому что его скрутило острой болью.