Короткий ритмичный писк кардиомонитора свидетельствовал об удивительно ровном сердцебиении. Да, сердце у Вика Крейна было что машина: лечащий врач говорил об этом почти изумленно, потому что на его памяти не каждый пациент со сквозной раной в груди шел на поправку так быстро.

– Ваш муж – настоящий везунчик. Вам всем вообще повезло, что вы остались живы.

Я кивала с благодарным лицом, но задуматься было о чем.

По официальной версии мы попали в дорожную аварию на двух машинах. В кювете на трассе вдоль леса действительно разбились всмятку две наши машины: пикап Вика и машина близнецов. Кажется, никто не заметил, что нас не было столько времени.

Полиция в первые же сутки после того, как нас доставили в больницу, наведалась ко мне и взяла показания. Не знаю, что точно им сказали Каллигены, но, согласно полицейскому отчету, «Крайслер» компании «Энтити Рент», где близнецы арендовали его, когда якобы снова навестили нас в Скарборо, был неисправен. Отказали тормоза, машина пошла на таран нашей, подцепила пикап бампером и снесла на большой скорости прямо в кювет. Там, сцепившись друг с другом, они обе кувыркались, пока не влетели в естественную преграду из деревьев.

У Вика, судя по документам, которые я подробно изучила в больнице, прежде чем подписать освидетельствование, сорвался карабин ремня безопасности, и он вылетел через лобовое стекло, пробив его своим телом. Он предположительно упал на торчащую в снегу арматуру из железного мусора, свезенного в чащу,– ему не повезло. У меня сработала подушка безопасности, но машину сильно искорежило, и обломком стальной оконной рамы мне ранило плечо.

Тео пострадал меньше всех. Он сидел на заднем сиденье за водителем и выскочил из покореженной машины первым. Именно Теодор вытащил меня из машины. Он сказал, что не помнит, как делал это. В суете и от шока он не сразу заметил, что Адама, который и был за рулем, зажало между креслом и приборной панелью. У «Крайслера» была проблема с топливным баком и проводкой. После аварии он загорелся. Пламя медленно ползло по ногам водителя, затем перекинулось на все тело. Адаму невероятно повезло, что он был одет в плотные джинсы и толстую дубленку, иначе ожоги были бы куда более страшными. Когда Теодор отжал кресло и вытащил брата из огненного капкана, тот варился в собственной одежде, и ее пришлось срочно снять.

Аварию зафиксировал дальнобойщик, следующий на грузовой фуре по маршруту. Он увидел дым и услышал крики. Заметив далеко у кромки леса людей и перевернувшиеся машины, Терренс Таната вызвал полицию и «Скорую». Под документом была печать округа Мэн и его подпись.

И вот мы здесь. Я смотрела на палату Вика через специальное окно. Скоро из реанимационного отделения его переведут в обычное, и тогда я смогу навещать его. Мы все сможем.

В больнице первым, кого я увидела, был Адам. Он был в повязках, и ему вообще-то полагался постельный режим, но если даже полицейский не смог удержать его – что говорить о врачах и тем более медсестрах? Он даже во влажных бинтах выглядел как громогласное индейское божество, и когда его просили «прилечь и не беспокоиться», он очень четко указал советчику направление, по которому тому следовало пойти.

Адам с грохотом распахнул дверь и побелел, увидев меня. Я даже испугалась за него: таким уж было выражение его тревожного лица. По коридору за Каллигеном смешно семенил доктор. За доктором – медсестра. Я подавила улыбку. Как только Адам из них души не вытряс?

– Вам нельзя бегать! Вам и ходить-то нельзя! Я не могу вас лечить, если вы не соблюдаете режим! Черт возьми, мистер Каллиген!– Доктор побагровел, но до Адама было невозможно достучаться.

Он крепко обнял меня и сказал:

– Я в этих бинтах выгляжу как мумия. Но Вик все равно смотрится гораздо хуже, так что, если ты овдовеешь, есть еще все шансы выйти замуж за меня.

Расплакавшись и рассмеявшись разом, я крепко обняла его за шею, для чего ему пришлось здорово наклониться. Тогда я и поняла, что мы точно сможем жить после всего, что с нами случилось. И, может быть, не хуже, чем раньше.

* * *

Вика перевели в отдельную палату накануне моей выписки.

Врач расписал для меня все нужные антибиотики для приема, медсестра показала, как правильно обрабатывать плечо и самостоятельно накладывать повязку. Я отправила сообщение Хэлен, что меня потребуется забрать из клиники. Маме звонить было бесполезно. Она приехала в больницу сразу, как нас туда положили. То плакала, то кричала и ругалась; то требовала развода, утверждая, что это из-за Вика я попала в аварию, то утверждала, что больше никогда не будет против моего брака, потому что протестовать, в общем-то, бессмысленно, и она волновалась за нас обоих вообще-то.

Причесываясь у зеркала и задумчиво улыбаясь своему отражению в день выписки, я хотела поскорее навестить Вика. Он уже занял обычную койку, неделей раньше с него сняли систему жизнеобеспечения. Адам и Теодор уже побывали у него первыми. Они не понимали, почему никто не помнит, где мы пропадали несколько месяцев. Я спрашивала у матери, но она взглянула на меня так, словно я точно сошла с ума, и растерянно пробормотала в ответ:

– Бедная моя девочка. У тебя точно сотрясение мозга… ты что, совсем ничего не помнишь?

– Обрывочно,– солгала я. Хэлен слушала нас, задумчиво прикусив нижнюю губу, и отвела взгляд, когда я посмотрела на нее.– Не все.

– Нужно будет спросить у доктора, потребуется ли дополнительное обследование…

Больше тему мы не поднимали, но я поняла. Все время, как мы отсутствовали в мире Иктоми, ни одна живая душа не знала, что нас не было в этой реальности. Стоило вернуться, как все забыли о нашей пропаже и твердо уверились в том, что попросту встречались с нами пореже в эти несколько месяцев. Понимать это было так же жутко, как и неприятный факт: мы пропали с осени, с того самого дня, как поженились.

Я запахнула больничный халат на груди поверх пижамы и вышла из своей палаты. Вик лежал всего двумя дальше. Возле него хозяйничала симпатичная пухленькая медсестра. Она убирала капельницу, когда я тихонько приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

– Нет-нет, мистер и мистер Каллиген, к мистеру Крейну больше нел…– громко начала медсестра и тут же расслабилась: – А, это вы. Проходите.

Я улыбнулась. Адама и Теодора наверняка выперли из палаты силой. Любопытно, сделал ли это сам Вик? Он лежал на больничной койке, прикрытый пледом, в такой же, как у меня, дурацкой голубой пижаме. Он расплылся в широкой улыбке, отчего и без того не слишком большие глаза под тяжелыми веками сделались щелочками, и распахнул руки для объятий. Пижама была расстегнута на груди на две пуговицы, под ней белела тугая повязка. Перевязаны были его руки и лоб.

– Ну что, наконец-то соизволила прийти?– ехидно спросил он.

– Думала, нужен мне покалеченный муж-индеец или, пока не поздно, нового выбрать,– в тон ему небрежно сказала я.

Вик фыркнул от смеха. Мы подождали, когда медсестра закончит свои дела в палате, и наконец остались одни.

В окнах было пасмурно и хмуро: снег укутывал землю, но не тот, что в мире Иктоми, а самый настоящий – холодный и пушистый, кружащий ледяными мухами в кристально прозрачном небе. Я присела к Вику на краешек постели и погладила его по щеке. Его взгляд казался старше прежнего. А глаза были темными и свинцово-серыми, как громадье снежных туч за окном. Он улыбнулся мне. Улыбки дороже я не знала, так что от сердца отлегло – когда человек улыбается, значит, он очень хочет жить и выздоравливать. Потом мы крепко обнялись.

– Не говори ничего,– у него дрогнул голос.– Плакать мне как-то не к лицу.

Я зловеще расхохоталась, понимая, что слезы уже подступили к горлу, и выдавила:

– Рыдай, Шикоба.

Он коротко всхлипнул. Может, рассмеялся, может, нет. Я не смотрела. Зарылась носом в его волосы, поглаживая по плечам, и почувствовала, как он ласково баюкает меня в ответ. Меня прорвало, как плотину. Я расплакалась. Слезы текли с подбородка ему за шиворот больничной рубашки. Мы не думали, что так сентиментально разрыдаемся, едва обнявшись, и я хотела было пошутить насчет этого, когда поняла – мой несгибаемый Виктор Крейн действительно плачет. Горько, безнадежно и взахлеб.

– Что ты, Вик…– Я растерялась и дрожащими руками погладила его по волосам.

– Он оттуда не выбрался. И Соня не выбралась. И все они. И все они…

Мне потребовалась пара секунд, чтобы понять, о ком он говорит, но затем все встало на свои места. Он говорил о тех, кто спас нас… Но еще полынно-горько он говорил о своем отце. Я хотела выдавить: о боже, мне так жаль! Хотела сказать что-то, что утешило бы его. Но вместо этого только обняла крепче, скомкала его пижаму и заплакала так же жалко и устало, пряча лицо на плече того, кто и сам хотел сочувствия.

Кит Крейн.

Я вспомнила его улыбку, глаза и волосы. Как же сильно он оказался похож на Вика. И как часто я буду вспоминать его изрезанное глубокими морщинами волевое лицо, зная, что однажды мой муж тоже станет таким. Но кроме Кита я вспомнила еще тех, кто не сумел спастись. Вик оплакивал отца, пряча лицо у меня на плече и всхлипывая в него, совсем как мальчишка. Я гладила его по затылку, стараясь обогреть и пожалеть.

Как незаметно он стал на год старше. Я поцеловала его в висок и привлекла подбородком себе на грудь. Он не выдавил ни слова и не напомнил, что Кит обещал вернуться. Он не спросил, «за что», но понимал: больше не сможет воскреснуть ни один из погибших, как это чудом случалось в том мире, где мы привыкли не жить, а существовать отдельно друг от друга. И увидев отца, которого мечтал узнать всю жизнь, вынужден был потерять его, теперь уже навсегда.

Крепко стиснув мужа в объятиях, я не выпускала его, пока он не отстранился сам. Он был спокоен. Только в глазах оставалась непереносимая тоска, и я пообещала себе стереть ее во что бы то ни стало.

– Больше никакого горя,– твердо сказал он и поднял мое лицо за подбородок.– Больше ничьих смертей.

Уговаривал ли себя? Пытался ли забыть, как на его языке звучит слово «месть»? Напился ли он чужой крови?

– Больше – нет,– эхом откликнулась я и наконец прикоснулась своими губами к его.

Тихий поцелуй, тихое утро. Я давно не чувствовала этого дыхания – будто бы горячечного – на своей коже. Давно не проваливалась в счастливую пустоту, беззаботную, разрывающую от внутренней печали – и прекрасную. За окном падал снег. Это был мой последний день в больнице и первый из череды тех, когда я навещала мужа, пока однажды не выписали и его.

В день своей выписки я любезно предложила близнецам пожить у нас, пока они не купят билеты домой.

Адам согласился сразу.

– Эд,– Теодор вскинул брови и посмотрел на брата,– у нас завтра рейс в Техас. Я не смогу его отменить, понимаешь? Рашель очень меня ждет.

– Вот и поезжай к ней, раз ждет,– сказал Адам и хлопнул брата по плечу так, что тот поперхнулся пюре.– Она там с ума сходит, где так долго носит ее зануду-женишка.

– Но ты…

– А мы будем тут, вдвоем. С Адамом мне будет веселее, да, Эдди?– быстро перебила я Тео.

– Точно,– кивнул Адам и откинулся на спинку стула. На челюстях выступили желваки, когда он взглянул на брата фирменным взглядом «попробуй-останови-меня-сопляк».– Я же такой шутник и балагур, ну, вы меня знаете.

Теодор покачал головой. Он не собирался арканом тащить брата в Техас и уткнулся в свою тарелку. Его гладкие черные волосы, убранные в хвост, казались припорошенными серебром между прядей. За столом повисла тишина, но уже приятная, а потом Теодор бросил что-то близнецу на индейском языке, нам незнакомом. Адам мстительно прищурился. Процедил ответ, судя по тону – весьма дерзкий, отчего Теодор лишь расхохотался.

– Идиот,– бросил Адам, поставил на стол локоть и оперся о него виском. Черные волосы приподнялись, и на секунду стал виден его шрам: розовая узловатая корка ожога, прошедшая ото лба по правой скуле и тянущаяся по телу все ниже и ниже, под расстегнутую джинсовую рубашку на грудь. Она ветвилась розеткой молнии прямо над сердцем. Я тревожно посмотрела на шрам, но не сказала совсем ничего.

Вообще, многое изменилось после нашего возвращения из мира Иктоми, хотя на первый взгляд мне так не казалось.

Хэлен с мамой теперь жили вдвоем, и в моей старой комнате мама устроила себе кабинет – более большой и удобный, чем прежний. Хэлен с этого сентября посещала ту же старшую школу, где прежде училась я, и особенно преуспевала в точных науках. Я приехала к ним в гости в конце ноября, забрала кое-какие вещи и не почувствовала себя дома. То ли дело мой настоящий дом на Оук-Стрит, тринадцать. Там всегда пахнет лесом. Пусть дом и старый, но в нем было очень хорошо: я любила его всем сердцем. Увидеть его осенью, в обрамлении золотых деревьев, мне, к сожалению, не удалось. В декабре двор замело глубокими сугробами. Мы с Адамом успешно протоптали дорожку от ворот к террасе, и он обещал почистить снег в выходные. Пока только смахнул с козырька крыши снег и смел его с крыльца.

В один из дней я вернулась из полицейского участка, где снова подписывала кучу разных бумаг. От террасы, заливаясь радостным лаем, ко мне пулей подлетела Цейлон. С чужими она была сдержанной и даже суровой, а вот со своими отчаянно виляла хвостом, вываливала розовый влажный язык, норовя поцеловать то в щеки, то в руки, и с любовью прижималась широким черным лбом к коленям, счастливо жмурясь. Приласкав ее и взяв за ошейник, я бодро скомандовала:

– Домой, девочка! Бегом!

Цейлон гавкнула и пробежала по сугробу, отчего черная шерсть стала пятнисто-белой, и вприпрыжку помчалась на террасу. В доме громко играла музыка, но я не удивилась: значит, Адам вернулся из магазина и теперь готовит.

Он жил с нами, пока Вика не выпишут, и каждый день устраивал музыкальное шоу. Он врубил все что душе угодно: от классики кантри до «Нирваны» и инди-рока, мучая мой бедный слух. А недавно удумал шутки ради бегать за мной, облачившись в плед на манер индейского одеяла и завернув его на бедрах и плечах, и с серьезным видом целый день пел. Твердил, что по старой индейской традиции так признается в любви. Я смеялась до слез и просила признаваться немного потише, но Адаму было все равно. Я терпела: было ради чего. Он божественно готовил.

Открыв дверь ключом, я улыбнулась: из кухни пел Сэм Кук, «Принеси это в мой дом», да так громко, что голова тут же разболелась.

– Я дома!– крикнула ему, но вряд ли он услышал.

Я расшнуровала и сняла ботинки, бросила ключи на комод под зеркалом и прошла через общую комнату к кухне. В духовке что-то аппетитно подрумянивалось в заготовленной форме. Окна на кухне запотели от теплого пара с плиты.

Адам весело сжал мою руку в своей и притянул к себе. Он танцевал и сразу увлек в танец и меня. Одну руку положил себе на предплечье, другую крепко сжал в своей ладони. Мы легко закружились по кухне, то и дело посмеиваясь. Мы расходились в стороны и сходились снова, и, хотя Адам был очень весел, в его глазах я заметила странный влажный блеск.

Лилась музыка, и слова были теплыми и искристыми, как рождественский нераспакованный подарок:

Если ты когда-нибудь передумаешьПокидать меня, То верни мне, Верни свою нежную любовь, Принеси ее в мой дом[27]…

Пока Сэм Кук пел, он держался, улыбался, как обычно, и пытался сохранить на лице ту маску очаровательного весельчака, которому все нипочем, но взгляд говорил больше. Я не смела ничего произносить, только обняла его и прислонилась щекой к груди, крепко зажмурившись. А затем почувствовала, что Адам Каллиген положил голову мне на макушку, крепко обвил руками в ответ и заплакал.

– Все обойдется,– мой голос дрогнул, но я думаю, он этого не заметил.– Все будет хорошо.– У него тряслись плечи и содрогалось тело, и мы перестали танцевать. Я увлекла его на пол, на ковер, и мы прислонились к дивану, по-прежнему обнимаясь. Очень долго Адам плакал у меня в руках, так жалобно и горько, словно он пережил и пропустил через себя огромное горе. Он потерял Элис – потерял окончательно, оставив ее там, в уничтоженной, сгоревшей Овхаре, и теперь осознал это. А осознав, пытался разворошить обломки собственного разбитого сердца, но тем самым причинил себе лишь еще большую боль. Поглаживая его по голове, путаясь пальцами в тонких черных волосах, я баюкала его и утешала как могла. Я хотела бы отдать очень многое, чтобы его раненое сердце заросло и дыра в нем перестала ныть и нарывать, потому что вендиго нельзя жить с разбитым сердцем.

От этого они умирают.

* * *

За окном уже стемнело, ветер тихо колыхал голые ветки черных деревьев, падали снежинки. До Рождества оставалось меньше месяца.

– У него был такой взгляд, Вик,– сказала я задумчиво.– Он никогда не забудет Элис?

– Может быть, и никогда,– ответил он.– Может быть, рана, которую ему нанесли когда-то, осталась слишком глубокой. Может быть, она никогда и не заживет.

– Мне так жаль Эда.– Я опустила глаза.

– Мне тоже.– Помолчав, Вик добавил: – Но не для всех истории заканчиваются одинаково хорошо, детка. Порой радость тоже бывает с горьким привкусом. Иди ко мне.

Я посмотрела на него с теплой улыбкой. Как хорошо, что мне в голову пришла светлая мысль навестить Вика в больнице. Пришлось заполнить несколько бланков, чтобы переночевать в его палате: для родственников руководство заботливо продумало раскладное кресло.

Я сидела на койке Вика, уложив ноги ему на живот, а он старательно грел их руками и дыханием. Намокшие от снега штаны пришлось снять, чтобы они высохли быстрее, так что я осталась в толстовке и белье. Мы жевали картофель и цветные драже с арахисом, пили кофе из больничного автомата – Вик по привычке предпочел обычный черный.

Город медленно окутывало ночной мглой, но мне было уютно и тепло здесь, в надежных руках самого близкого человека. Клонило в сон.

– Я скучаю по дому и по тебе,– продолжил Вик.– Пора бы мне уже выписаться и навести в жизни порядок.

– Без тебя там плохо,– пожаловалась я и потерла глаза.– Двор никто не чистит.

– Прибью Адама!– кивнул Вик и прожевал драже.

– И по ночам в постели холодно и тоскливо.

– Это поправимо.– Он пощекотал мне пятку. Я дернула ногой.– Как там миссис Клайд и Хэлен?

– Вполне ничего.– Я задумчиво провела пальцами по белым шрамам на его смуглом колене.– Мама потихоньку сходит с ума, но уже не злится на меня так сильно. Даже на тебя не злится тоже.

– Вот как?

– Ага. А Хэлен взяла электив по художественному искусству.

– Давно пора, у нее талант.

Вик зевнул и откинул голову на подушку. На широкой шее так и осталось цветное бисерное ожерелье, которое моя сестра сплела ему, кажется, в прошлой жизни. Какое-то время мы молчали. Вик спросил с закрытыми глазами:

– Ты что, уснула, чикала?

– Почти.– Я зевнула.– Ты не против, если я подремлю?

Он молча покачал головой, и я удобно легла ему на грудь и положила голову на плечо. Я втиснулась между ним и стеной, спросонья задумчиво перебирая хвост от его косы. Вик обнял меня за плечи, молча глядя в окно.

Ветер за ним шумел за нас обоих, говорить не хотелось вовсе – на сердце была непонятная тяжесть. Мне все еще казалось, что вместо снега с неба сыпет пепел.

– Когда-нибудь мы прекратим вспоминать то, что было?– спросил Вик.

Хотелось бы мне знать.

– Не уверена,– рассеянно откликнулась я и погладила ему грудь под рубашкой.– Я часто вспоминаю все, что было. И думаю, как же Иктоми нашла нас тогда, в круге кемонихей. Неужели мы где-то ошиблись, в том ритуале.

Мне показалось, что его тело напряглось под моей ладонью, а рука на моем плече стала тяжелее. Но так было только на секунду. Вик пропустил мои волосы сквозь пальцы, задумчиво поглаживая их.

– Забудем ли когда-нибудь все, кем мы были там, и все, что делали там, в Овхаре,– сказал он наконец вслух.– И еще то обещание…

– Да. Я тоже вспоминаю его, и теперь оно пугает меня.

Здесь, наедине с ним, в тишине и черной ночной мгле снаружи, которая скреблась внутрь и пыталась дотянуться до нас, мне стало очень неуютно. В коридорах больницы тихо и пусто. Тревожная кнопка расположена ближе к нему и дальше от меня – слишком неудобно. Я привычно оценила расстояние взглядом и подняла глаза на Вика.

Он дышал спокойно и ровно. Губы были неплотно сомкнуты, индейский профиль точено выделялся на фоне светло-серых стен. И на очень долгий, почти бесконечный миг мне почудилось, что ничего не поменялось. Что он по-прежнему охотник, а я – его жертва. Что мы вернулись к тому, с чего начали… Мы долго лежали вместе, сплетясь телами, обняв друг друга и выравнивая сбившееся тревожное дыхание. Он спал. Я – нет. Я смотрела на то, как снег летел за окном.

Он вился легким живым танцем – совсем не таким, как в адском мире Сущности, и, наблюдая за снежинками, я почувствовала, как рука Вика у меня на талии ослабла и упала на кровать. Я вгляделась в его лицо.

Короткие темные ресницы обрамляли охристые веки с капиллярами, змейками проступающими под тонкой кожей. Губы его были расслаблены, строгие складки в уголках рта казались печальными. Я погладила его по волосам и легла рядом на подушку. До моих щек доносилось его дыхание. Оно пахло густым и вязким дымом. Я лежала рядом с ним и видела, что нас окружает багровое небо, а на больничную койку сыплет пепел. Что пол устлан сухой землей и осколками костей и черепов. Что из пелены седого тумана медленно и торжественно падают вороньи перья.

А потом в уголке сомкнутых губ Вика я что-то увидела. Это чернело некрасивой кляксой и сперва показалось мне ниткой. Я подцепила указательным и большим пальцами черное воронье перо. Как оно оказалось там?!

Я непонимающе повертела его в руке, то поднося ближе к глазам, то отдаляя. Я отчаянно пыталась найти объяснение, откуда во рту Вика может оказаться перо. И только тогда в памяти моей вспыхнула резня на девяносто девятом этаже, и целая туча таких же перьев, в которые рассыпался наш провожатый, наш ворон, и как чумной рой забился в глотку Крейна, заставляя его встрепенуться, вдохнуть и ожить.

– Черт подери,– прошептала я, понимая, что та тварь – тот ворон – до сих пор сидит внутри Вика.

Тук-тук-тук.

В оконное стекло на четвертом этаже к нам кто-то постучался, и я испуганно вздрогнула и села на постели. Вик моментально открыл глаза.

– Что стряслось?– сипло спросил он и перевел взгляд на окно.

Он поднялся и подошел к нему, но во тьме, где валил снег, ничего было не видно. Виктор долго смотрел туда, вглядывался, пытался что-то заметить, но, повернувшись ко мне, лишь покачал головой. Мы думали, что покинули мир Иктоми, но это было не так.

– Меня это беспокоит,– созналась я честно.

Вик не обронил ни слова.

* * *

Под Рождество Вика наконец выписали. Каждый день мы проводили все больше времени вместе. Мы выбирались на прогулки по небольшому скверу, разбитому перед больницей, доходили до мраморного постамента, который поставили в честь погибших в большом пожаре, который случился здесь тридцать лет назад, и возвращались назад.

Я привезла из дома теплый анорак цвета хаки и спортивные штаны на флисе, потому что зима в этом году выдалась очень уж морозной. Он любил держать меня за руку и любил ходить по тенистой аллее под деревьями. Он был все чаще молчалив. Он казался тихим наблюдателем. И он боялся того же, что и я: что не все еще кончено и опасность не миновала.

Хэлен часто навещала его в больнице. Виктор становился прежним рядом с ней, мне это нравилось. Он был ужасно рад их встречам. Она всегда бежала, чтобы крепко обнять его, а он стискивал ее в руках в ответ и кружил, словно младшую сестру. В очередной раз запечатлев у него на щеке торопливый поцелуй, она заулыбалась и пригладила каштановые пряди, выбившиеся у висков:

– Наконец-то выписывают!

– Уже завтра,– кивнул он и закатил глаза.– Если бы не поговорил с ними по душам, продержали бы еще с месяц.

Я с удовольствием помогала ему собрать сумку с вещами и подготовиться к выписке. Для того привезла чистую футболку, темно-зеленый джемпер с молнией на груди, обыкновенные джинсы и рыжие зимние ботинки. Предполагалось, что Адам подъедет за нами на машине и заберет.

– Как твоя учеба?– спросил Вик тем временем, ероша светлые волосы на макушке Хэлен.

Она скривилась и вывернулась из-под его руки, отчего он ласково ухмыльнулся.

– Смотря о чем ты. Если об оценках, с ними все в порядке. А если о том, интересно ли мне это… Нет, это полная хрень.

Белая, как молоко, Хэлен с копной волос, превратившихся в золотое руно цветом, кожа усыпана веснушками, васильковые глаза – смелые такие, с хитринкой. Они с Виком были слишком разными. Он – сероглазый, с кожей смуглой, как каньонный камень, и темно-каштановые с бликующей рыжиной волосы у него заплетены в очень тугую косу, похожей на плетку. Он собран, на губах – улыбка, но такая, что от нее веет Вакхтероном, и это заводит и пугает меня одновременно.

– А что с твоей художественной школой?

Хэлен пожала плечами:

– Ничего. Пока я стойкий середнячок, но, надеюсь, все это изменится. Кстати, после Рождества у нас планируют выставку. От каждого ученика нужно две или три картины. Я подумала и решила: пусть от меня будет триптих! Тема – жители коренной Америки и их культура. Я нарисую трех индейцев из тех, кого знаю. Уже взяла в библиотеке пару книг по истории национального костюма.

– Хэлен,– Вик удивился не на шутку,– ты серьезно?

– Абсолютно!– Она округлила глаза.– Сомневаешься? Ты, красавчик, там тоже есть…

– Да ладно тебе!

Они болтали о картинах в палате и когда собрались на улицу. Мы еще с час бродили вокруг больницы, держа Вика под руки. Я слушала трескотню Хэлен. Вик внимательно расспрашивал ее и раздавал советы.

С неба снова сыпал снег: кажется, природа решила прямо к Рождеству укутать Скарборо белой пеленой. В тот момент счастливее меня никого не было. Мы чувствовали себя семьей, самой настоящей.

* * *

Наш пикап был разбит всмятку, так что близнецы обстряпали кое-какое дельце, связанное с ценными бумагами, завещанными Селеной Каллиген, и на вырученную сумму, пусть и небольшую, приобрели подержанный черный «Форд Ф-150». С виду он был весьма неплох. Он когда-то тоже попадал в аварию, но после ремонта бегал как миленький. Я сомневалась, что всех денег хватило, и подозревала, что дядюшки вложились в покупку. Адам выбирал машину явно по своему вкусу. Выпуклая рама, украшенная лонжеронами, выглядела даже изящно, зато у этого пикапа был удобный передний привод, да и по бездорожью он ехал прямо как по паркету.

– Вик вас убьет,– только и сказала я, восхищенно проведя ладонью по капоту.– Не нужно было так тратиться.

Адам закатил глаза.

– Если очень взбесится, пусть продаст,– проворчал он, усаживаясь за руль.

Я со вздохом устроилась сзади, хлопнула дверью.

Он завел машину и улыбнулся, посмотрев на меня в зеркало. Ох уж этот Адам мать его Каллиген и его, черт возьми, пятьдесят шесть белоснежных зубов.

– Ну, что ты такая кислая? Поехали забирать нашего чертилу из больницы, пока он там все на кирпичики с тоски не разнес?

– Да-да, конечно!

По лобовому стеклу шуршали «дворники», счищая снег. Мы въехали в белую пелену, похожую на молочную пену. Дома и улица по обе стороны растаяли в ней, превратились в снежных призраков – но от такого вида в груди проснулось и встряхнулось что-то светлое и теплое, рождественское. Не страшное.

Вик уже ждал нас на скамейке возле невысоких кустов, заметенных снегом. Он встал и снял с головы капюшон анорака, едва завидев машину, а следом переменился в лице.

Адам припарковался у полосатых разметочных столбиков и опустил окно у водительского места, широко улыбнувшись племяннику, а я торопливо открыла ему дверь. Он заторопился к машине.

– Думал, околею вас ждать,– пожаловался он,– все нет и нет. Приехали бы получасом позже – и был бы вместо Виктора Крейна большой индейский снеговик.

Он сел в «Форд», осмотрелся и бодро потер красные холодные руки друг о друга:

– Тепло, черт возьми! А что за тачка?..

Адам начал весело рассказывать. Мы оставили больницу за плечами, искренно надеясь, что сюда нам возвращаться больше не нужно.

Вика выписали четырнадцатого декабря, до Рождества оставалось всего ничего – каких-то девять дней. Дома он грустно зацокал языком, глядя на сугробы, которые намело на его мастерскую и террасу. Адам постарался накануне расчистить двор, но снега в этом году выпало неожиданно много – и в конце концов Каллиген плюнул на идею все прибрать. Город спрятало под тяжелыми белыми шапками, словно под одеялом, и крышу нашего дома зима тоже укрыла белой глазурью. В обрамлении старых черных вязов он выглядел зловещим пряничным убежищем злой ведьмы из сказки про Ганзель и Гретель, но таким нравился мне даже больше.

Вик прошел по заметенной снегом дорожке, громко досадуя, что дом без него совсем запустили.

– Вот же зануда,– крикнул ему Каллиген,– чтоб я еще раз взялся следить за твоим сараем! Если собьет машина или решит сожрать гигантский паук, разбирайся со всем сам, понятно?

* * *

Вечером, когда я уже обернулась в полотенце и отжимала воду с волос, кто-то постучался ко мне в ванную.

– Здесь занято!

Закатив глаза, Вик открыл дверь и вошел. Он накрыл мои плечи полотенцем.

– Теперь свободно.– Он с удовольствием повел меня по коридору, едва сдерживая улыбку.– Ты же не думала, что мы будем спать раздельно?

– Мы вообще-то женаты,– с иронией сказала я.

– Действительно,– согласился он.– Я, кстати, заварил кофе, будешь?

– Не откажусь.

Мы вошли в спальню. К ней я уже успела привыкнуть и устроила все как надо. Перед выпиской Вика я перестелила постельное белье на новое, черного цвета. Теперь кровать почти сливалась с темными стенами, выкрашенными в графитовый. Я открыла старый шкаф и увидела, что он успел разложить вещи из больничной сумки по полкам. Вик взял с комода две кружки кофе и отдал одну мне.

– Спасибо. Я хотела забрать кое-какие свои вещи из гостиной.

– Завтра,– сказал он.– Сейчас нам нужно отдохнуть.

– Сначала переоденусь и волосы расчешу.

– Подожду тебя.

Я нашла в верхнем ящике комода широкую футболку, в которой любила спать, и посмотрела на Вика. Он как ни в чем не бывало стоял у окна и пил кофе, не сводя с меня глаз.

– Ты не хочешь отвернуться?

– Не горю желанием,– парировал он.

– А ты попробуй, посмотри на елочки, на лес.

– Я уже сто раз видел тебя голой, чикала.– Он поморщился.– Не делай из этого событие, переодевайся.

Я фыркнула, бросила полотенце в кресло и с вызовом повернулась к Вику спиной. Он хохотнул. Потом, уже одетой, я присела на край постели и перекинула влажные волосы на грудь. Они легли непослушной спутанной копной.

– Дай-ка мне.

Вик тяжело сел сзади, промяв матрас своим весом. Я обернулась. В своей старой домашней фланелевой рубашке в клетку, в спортивных штанах, с расплетенной косой, усталый и перевязанный через грудь белым бинтом, он в моих глазах был прекрасен, несмотря на косой шрам, пересекающий висок, и густые тени под глазами. Мне казалось, он стал старше – даже взгляд из-под тяжелых век был другим.

– Управлюсь быстро. А потом спать ляжем.

– Я ужасно устала,– кивнула я.– Так что план всецело одобряю.

Вик взял щетку для волос и осторожно провел ею, принимаясь аккуратно распутывать одну прядь за другой. Я оперлась ладонями о покрывало, глядя в черное небо за окном. Снег, казалось, падал без конца – и мне почудилось, что Скарборо стал крошечной фигуркой в стеклянном шаре. Как только метель уляжется, возьми такой в руку и встряхни – и все начнется сначала.

– Здесь так тихо,– сказал Вик, осторожно перебирая мои волосы под щеткой. Его пальцы почти невесомо порхали у меня по плечу, и каждое прикосновение было легким, точно птица по коже перьями водила.– Но тишина совсем другая. Не как там.

– Да. В Овхаре тишина – это смерть. А здесь…

Я помедлила, подбирая верное слово, но Вик добавил:

– Здесь тишина – это спокойствие.

Мы допили кофе. После, гладко причесанная, я упала на кровать и потянулась. Вик разделся и лег рядом, накрывшись только по пояс, хотя в комнате было очень свежо. Тело отливало бронзой в бликах слабого света от настольной лампы. Взгляд – утомленный и довольный – встретился с моим. Он выключил свет, притянул меня ближе и крепко обнял, поцеловав в затылок.

– Доброй ночи, чикала,– пробормотал он.

Глаза его слипались, веки тяжелели. Он дышал все глубже и спокойнее. Устроившись удобнее, я подождала, когда он провалится в сон, а следом уснула тоже.

* * *

Вик патологически не умел бездельничать, а потому на следующий день преспокойно сделал в доме перестановку, тягая особо габаритную мебель вместе с Адамом.

Еще через день неприлично ранним утром я не обнаружила мужа в постели и встала на его поиски… а нашла во дворе, начисто убранном от снега. Он и Адам стояли с лопатами, в куртках, правда, расстегнутых – Каллиген еще и курил с весьма недовольным лицом. Вик тогда от меня чуть было не получил за то, что не соблюдает предписанный покой, но на травмы свои он не жаловался и шутил, что на нем все заживает как на собаке.

К слову, о собаках! Цейлон безумно радовалась встрече с хозяином. Она прыгала и носилась вокруг него, не отходила ни на шаг, будто боясь, что он снова исчезнет, лизала ему ладонь розовым шершавым языком и спала на ковре перед нашей кроватью. Вик был терпелив и понимал, что Цейлон соскучилась, а потому ласкал и гладил ее, подкармливал со стола и не гнал прочь, когда она вечерами клала ему на колено морду и тоскливо подглядывала карими влажными глазами. И всем нам показалось, что Цейлон, как и гуляющий сам по себе кот Адсилы – мистер Мяукерс – прекрасно знали, в отличие от людей, что нас в Скарборо не было и что мы слишком долго отсутствовали невесть где, так что они уже успели заскучать.

Мяукерс очень привязался ко мне. Он ходил за мной буквально по пятам. Частенько, особенно вечерами, я любила держать на руках этого огромного черного кота, почесывая его за ухом, а в ответ он громко, басисто мурлыкал. Как-то поутру Адам обнаружил под дверью здоровенную растерзанную крысу, которую кот приволок для нас в знак любви и внимания.

Время летело, день за днем, час за часом – наматывалось лентой на бесконечный клубок. Мы проживали счастливые дни до Рождества, решив разъехаться только после него.

Двадцать третьего декабря Вик достал с чердака большую коробку, перемотанную скотчем, и снес ее в гостиную. Я в это время устроилась на большом диване и перебирала документы, которые забрала у матери, чтобы в полиции их восстановили после аварии. Адам, развалившись в кресле, читал что-то в смартфоне, потирая подбородок. Затем поднял на Вика взгляд.

– Коробка древняя и выглядит устрашающе. Что у тебя там? Электрический стул? Гильотина? Модель «Собери себе Железную Деву сам»?

– Ха-ха, не смешно,– скривился Вик. От коробки на его черной футболке, прямо на груди, остался пыльный след.– Это рождественские украшения для дома. Сегодня к нам приедет Хэлен, если ты позабыл.

– Да помню я все!– возмутился Адам и поправил на носу прямоугольные узкие очки в черной металлической оправе.– Как раз ищу рецепт рождественского кекса.

Я улыбнулась, продолжая разгребать бесконечные бумажки. Лицензии, документы о поступлении в школу, аттестат за начальные и средние классы, какие-то просроченные ваучеры. Господи, сколько же тут всякой ерунды! Коробка была полна бумаг, сложенных в крайнем беспорядке. В рабочих папках мама все держала в идеальной чистоте. На полках в ее кабинете не было ни намека на бардак, но до этой коробки ее руки явно не дошли. Ого, а вот и альбом, который подарила мне Хэлен на день рождения. Я открыла его и пролистала, улыбнувшись фотокарточкам, сделанным на память. Между страниц что-то мелькнуло.

– Надо бы елку нарядить…– начал было Вик.

В дверь позвонили. Я подняла голову от найденных свидетельств о рождении: моего, Брук и Хэлен – как они здесь оказались?– три корочки с проставленными датами и печатями. К свидетельству Хэлен был прикреплен еще листок, но я не успела его толком рассмотреть.

– Эд, откроешь?

– Тебе надо, ты и открывай,– с места не сдвинулся невозмутимый Каллиген, продолжая изучать поверх очков рецепт.

С ворчанием Вик ушел в коридор. В дверь успели нетерпеливо позвонить еще пару раз. Он щелкнул замком. Затем послышался радостный вопль:

– Вик!

– Малышка! А мы тебя ждали!

Я отложила документы обратно в коробку и прикрыла ее крышкой. В гостиную заглянула раскрасневшаяся с мороза, с золотистыми волосами, мокрыми от снега, Хэлен.

– Привет-привет-привет!– Она подбежала ко мне и зарылась в плечо лицом, стиснув в крепких объятиях.

Посмеиваясь, Вик встряхнул ее курточку, которую держал в руках. Снежинки слетели с пушистого воротника серебряными блестками.

– А мне можно присоединиться к коллективным объятиям?– спросил он.– Или так и стоять в сторонке?

Мы с Хэлен коварно переглянулись. С молчаливого согласия я протянула ему руку, и он с радостным хохотом подхватил нас обеих, поднимая в воздух.

– Дурень!– заверещала Хэлен.

– Мы тяжелые! Отпусти!– это уже завопила я, вцепившись ему в плечо.

Мы в голос ругали его, но ласково и любовно, но потом к нам подкрался Адам Каллиген, и Вику пришлось тоже спасаться. Эд сгреб в объятия нас всех, но в конце концов с ним рядом осталась только Хэлен. Смотреть на то, как он радостно тискает ее в своих-то ручищах, можно было целую вечность. Хэлен, росточком ниже меня и в нежно-голубом пушистом свитере, смотрелась рядом с индейской семейкой особенно трогательно: крохотная птичка рядом с небесными хищниками. Нежно чмокнув ее в макушку, Адам подмигнул мне и исчез на кухне, перед тем объявив, что из-за прелестной юной гостьи он поторопится с готовкой ужина.

– Ты, кстати, рано приехала,– сказала я, усевшись на диван и похлопав по подушке.

Хэлен со вздохом упала рядом и сняла с коленок, обтянутых голубыми джинсами, несуществующую пылинку.

Господи! Вглядываясь в ее лицо, я не могу поверить, что за несколько месяцев она могла так вырасти и оформиться из милой забавной девчонки, усыпанной веснушками, обожающей мультфильмы Миядзаки и рисующей на любых поверхностях, в прелестную юную девушку! Я стиснула ее бледную руку и улыбнулась, откинувшись на мягкие подушки. Вик поднялся наверх, а сладкая парочка исчезла на кухне, и у нас была пара минут поговорить по душам. Хотелось спросить ее обо всем! Как она жила без меня все эти месяцы, что происходило дома, как она училась… С мамой такой возможности поговорить у нас попросту не было: многих тем я бы не коснулась при ней, а в другие дни Хэлен постоянно училась. Но не успела я сказать хоть слово, как она нахмурилась:

– А куда делось колечко, которое я тебе дарила?

Я задумчиво взглянула на свою руку. Черт возьми, совсем про него забыла! Я попыталась припомнить, было ли оно на мне в Овхаре или я сняла его еще на свадьбе… кажется, нет, оно было тогда на мне.

– Боюсь, потеряла в аварии или до того,– виновато сказала я.– Но это ничего, думаю, мы можем сделать нов…

Хэлен ужасно расстроилась. Кожа у нее стала такой бледной, что веснушки на ней показались воспаленными. Я заткнулась, когда увидела, как услышанное огорчило ее,– и поспешила быстро сменить тему, хотя заметила, что сестра сильно, до белых костяшек на пальцах, стиснула резинку своего голубого свитера. Это кольцо было ей так дорого? Я не знала.

– Ерунда,– прошелестела она сухими губами и слабо улыбнулась. Голос звучал как шум ветел на ветру.– Все в порядке. Конечно, сплету тебе новое!

– Ну и славно!– одобрила я и спохватилась: – Кстати, Вик достал с чердака игрушки. Будешь украшать с нами дом?

– Еще бы!

Вик торопливо сбежал к нам по лестнице, на ходу поправив висящее на стене фото.

– Ну, девочки,– присев перед нами на корточки, он озорно взглянул на обеих снизу вверх: – Командуйте мной! До ужина можно нарядить гостиную, что скажете?..

– Скажем – да!– бодро отозвалась Хэлен и воздела в воздух кулачок: на запястье звякнули браслеты.

Мы взялись за дело, старательно выбирая украшения из коробки. Откровенно говоря, у прежней хозяйки дома был очень своеобразный вкус: многие стеклянные игрушки выглядели странно или жутковато, так что мы сразу отсеяли значительную часть как непригодную. Искусственные старые ветки сгодились, чтобы обрамить ими дверной проем в гостиную. Массивные тяжелые венки с вплетенными в них цветками искусственной алой пуансетии прикрепили на двери. Хэлен и Вик поднялись на чердак в поисках дополнительных украшений и отыскали еще одну коробку, заполненную свечами.

Одобрив идею малышки, Виктор помог ей расставить по дому свечи, то перевязывая их бечевкой из своей мастерской, то подрезая ножом, чтобы из воска создать какую-нибудь рождественскую фигуру. Они с Хэлен сидели на ковре у диванов, постелив под свечки бумажное полотенце, и словно дети возились с ними, улыбаясь и подшучивая друг над другом. И на душе у меня было тепло как никогда, стоило взглянуть на них двоих. Настоящая семья!

Я старательно украшала ветками лестничные перила, поднимаясь все выше. Внезапно со стены все же упала рамка с фотографией, которую так старательно поправлял Вик. Он был слишком увлечен болтовней, чтобы это заметить: Хэлен рассказывала ему смешную историю про школьного учителя химии.

Я перевесила ветки через перила и наклонилась, чтобы поднять фото. Рамка отошла от хрустнувшего зеркала, расколовшегося ровно пополам. Повертев снимок в руках, я внимательнее вгляделась в него. На нем Адсила и Селена стояли на фоне деревьев в национальной одежде, украшенной бахромой и бисером, крепко обнявшись за талии. А потом заметила, что задняя стенка из плотного картона отошла от крепления. Под верхним снимком было что-то еще. Я с любопытством убрала снимок. Украдкой взглянула на мужа. Ему было не до того: он веселился с Хэлен. На щеках его появились милые ямочки, взгляд светился. Я достала сложенную пополам плотную бумагу. Это была еще одна старая фотография.

Из кухни пахло индейкой, но я чувствовала запах тухлятины. Эхом зазвучал смех Хэлен, но от него по спине пробежал холодок. Я смотрела на снимок, сжимая его до боли в пальцах. Даже если сейчас за мной погналась бы святая дюжина охотников и убийц, мне было бы все равно. Сглотнув, я недоверчиво покачала головой и быстро убрала фото в карман шорт, сложив его вдвое.

Это немыслимо. Невозможно. Кто это сделал? Чьих рук розыгрыш?

Я спустилась ни живая ни мертвая в гостиную. Я должна держать себя в руках и не показывать виду. Вик резал по воску, Хэлен пыталась распутать гирлянду. Мой карман жгло, как адским пламенем сгоревшей Овхары. Оно пробежало по коже и опалило веки. Невозможно забыть то, что я увидела на старом выцветшем снимке.

– Ребята, ужин! Готовность – десять минут!– бодро крикнул Каллиген. От неожиданности я вздрогнула.

Вик отложил в сторону свечу и ножик и поднялся с ковра. Он прошел мимо меня, чтобы повесить большую бумажную звезду над лестницей, и сказал, что поищет наверху еще гирлянды. Одними глазами я умоляла его не уходить, но, как нарочно, он не смотрел на меня.

На снимке, подписанном далеким пятым сентября тысяча девятьсот восемьдесят девятого года – тридцать два года назад,– совсем молодой и улыбчивый Кит Крейн в расстегнутой джинсовой рубашке стоял у озера, крепко обнимая Селену Каллиген. Она прильнула к его плечу, держась за ремень его джинсов. А с другой стороны…

Я перевела взгляд на Хэлен. Она спокойно возилась с гирляндой, освобождая из петелек маленькие лампочки, и тихо напевала что-то себе под нос. Отсюда мне было не расслышать слов, только мелодию. Я осторожно подошла ближе и опустилась рядом с ней на ковер, взяла в руки другой конец гирлянды. И замерла.

Десять индейцев отправились обедать. Один поперхнулся, и их осталось девять.

Я крепко сжала гирлянду в пальцах, стараясь сделать вид, что не слышу жуткую считалочку. Хэлен напевала все громче.

Девять индейцев напились и клевали носом. Один не смог проснуться, и их осталось восемь.

Она недобро улыбнулась и подняла на меня взгляд. Глаза ее были, как пустые комнаты. Она насмешливо пела:

Восемь индейцев в Техас ушли потом. Один не возвратился, остались всемером.

Воспоминание пришло, когда я не ждала его.

Я вспомнила, что одним далеким вечером заглянула в альбом спящей Хэлен, который она оставила у себя на прикроватной тумбочке. На одной из страниц я видела высокого мужчину в маске, с ножом в руке. Это был Вакхтерон. Хэлен небрежно сказала: он мне приснился.

Семеро индейцев томагавки метали вместе, Зарубил себя один – и осталось шесть их.

На старой потрепанной фотографии, сделанной тридцать два года назад, под рукой Кита, словно птенец, накрытый крылом взрослой птицы, сжалась девчонка лет четырнадцати. Со знакомым веселым взглядом. Со светлыми волосами, убранными в две косы. В джемпере с рисунком в виде ромбов. Хэлен распутала свою часть гирлянды и теперь наматывала на руку провод.

Шестеро индейцев на охоту пошли. Бизонов белые убили, живыми пятеро пришли.

Все это время я не должна была бояться за нее. Она знала, как выглядит Крик,– детально знала. Откуда? В то время я не думала об этом, но не сейчас – сейчас заставила себя вспомнить и задалась вопросом: как моя сестра оказалась на фотографии тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рядом с родителями Вика?

Пятерым индейцам судейство учинили. Засудили одного, осталось их четыре.

Хэлен беспечно подняла на меня взгляд, от него я вздрогнула. Одна догадка была страшнее другой, но я постаралась сделать вид, что все о’кей – потому что иначе никак нельзя. Вик и Адам еще ничего не знают, и хотя бы ради них я должна, черт возьми, притвориться и вести себя как прежде.

А потом разобраться со всем этим дерьмом, как-то разобраться.

Четверо индейцев поплыли на каноэ. Один утонул, их осталось трое.

Что она, черт подери, такое поет? Я забыла, что должна распутывать гирлянду, и пялилась на черный моток в своих руках. Вдруг песня смолкла. Хэлен потянулась ко мне и коснулась моего запястья. Я резко посмотрела на нее, едва не отшатнувшись.

– Ты чего, Лесли? Ты очень побледнела.

– Здесь так душно. Сниму толстовку,– сказала я и посмотрела в голубые глаза Хэлен.

– Ага.

Клянусь, она все поняла. Я стащила теплую кофту и кинула ее на диван, оставшись в коротком бежевом топе и джинсовых шортах. Сев по-турецки, продолжила разматывать гирлянды, а сама напряженно думала. Я старалась не замечать, что Хэлен напевает одну и ту же мелодию без слов и с ухмылкой смотрит на меня.

Дано. Старое фото. На нем – девушка, до последней веснушки похожая на мою младшую сестру. Я возвращаюсь в Скарборо спустя много лет и встречаю Вика Крейна. Он – сын тех людей со снимка тридцатидвухлетней давности. Еще узел, еще один… Вика все нет. Я услышала его шаги в нашей маленькой спальне. Мне ужасно захотелось, чтобы он спустился скорее вниз, но подавать виду нельзя. Хэлен меня пугала.

Тогда я сказала как можно беспечнее:

– Слушай, малышка. У меня очень разболелась голова. Я поднимусь на минутку наверх.

– Что так?– расстроилась она.

– Погода, наверное. Снаружи снова сильный снегопад.

– Бедняжка.– Она мило улыбнулась мне.– Поскорее возвращайся.

Хэлен протянула руки, чтобы обняться, и стиснула так крепко, что невозможно стало дышать. Я постаралась обнять ее в ответ как можно ласковее. Когда уткнулась носом в золотистые волосы, стянутые в слабый хвост резинкой, почувствовала запах гари.

Мне захотелось оттолкнуть ее прочь. Крикнуть Вику и Адаму, чтобы убегали отсюда. Почудилось, что вместо Хэлен меня обнял огромный паук, прижимая к своему раздутому брюху. Еще немного, и я услышу щелканье мандибул над ухом. Я отстранилась первой и, небрежно подхватив коробку с документами, поднялась по лестнице.

Нам с Виком предстоял нелегкий разговор. Я сомневалась в собственных догадках: кто знает, быть может, я ошиблась и всему есть разумное объяснение? С каждым шагом осознавала, что ничто не сможет объяснить фотографию и тот рисунок.

Но ведь все закончилось! Иктоми осталась в своем мире. Мы спаслись. Мы туда больше не вернемся.

Ведь так?..

Я украдкой выглянула в коридор, прежде чем запереть за собой дверь, и внимательно посмотрела в смуглое лицо Вика: он нахмурился, наблюдая за мной.

– Что такое, Лесли? Кстати, других рождественских украшений я не нашел.

– Слушай. К черту эти украшения. У меня дурное предчувствие,– прошептала я, прижавшись к стене спиной.

Он нахмурился. В полумраке спальни шрам на выбритом виске смотрелся тонкой ниткой, заползая на щеку.

– Ты о чем?

Я покачала головой и спрятала лицо в руках. Я не знала, как объяснить Вику свои опасения, но хуже того – понимала, что должна показать ему снимок. Мне не хотелось даже в руки его брать.

– Лесли,– он испугался не на шутку и опустил мои руки, взяв их за запястья,– да что с тобой?

Хорошо. Пусть считает, что я сошла с ума. Я посмотрела ему в лицо и прошептала:

– Она не оставила нас в покое, Вик, не оставила.

Он понял сразу, но не поверил, я видела по его взгляду.

– Она пришла сюда. Опять. Проникла как-то… я полагаю, с Хэлен.

– С Хэлен?!– Вик говорил тихо, но мне казалось, что нас всюду подслушивают.

Вспомнились слова Теодора. У Иктоми много соглядатаев и шпионов. Это могут быть люди и звери, даже вещи, предметы. Стены. От этого стало не по себе.

– При чем здесь Хэлен?

Я спохватилась и сунула руку в карман шорт, чтобы показать ему фото.

– Сейчас.

Где же оно?

– Подожди. Куда оно делось? Не могла же я его выронить.

– Что ты ищешь?

Что бы я ни искала, ответ пришел сразу. Хэлен вытащила фотографию у меня из кармана, когда мы обнялись. Она сделала это так незаметно, что никто из нас ничего не заподозрил. И что хуже всего – теперь она знает, что я знаю ее маленькую тайну.

– Мы все в опасности, Вик,– бледнея, прошелестела я.– В смертельной, полагаю.

Я наклонилась к коробке со старыми документами и откинула крышку. Начала быстро перебирать бумаги в поисках нужных. Наконец наткнулась на три свидетельства о рождении.

Взглядом пробежалась по ним.

– Это свидетельство о рождении Брук. Тысяча девятьсот девяносто четвертый год.

Я сунула его Вику в руки. Он присел подле меня на корточки и растерянно заскользил глазами по строчкам.

– Это мое.

Чикаго. Две тысячи третий год рождения.

– А вот и…

Я выронила листок, и Вик поднял его. Следом за свидетельством о рождении Хэлен Клайд шло свидетельство о смерти в возрасте двух месяцев. Горло мне сдавило. Я хотела сказать что-то, выразить свой испуг, свой ужас, свое горе – но только жалобно булькнула. Вик отложил бумагу в сторону, впился взглядом в мое колено, но мыслями был так далеко отсюда, что не сразу услышал меня, когда я совладала с собой.

– Я нашла под фотографией с Адсилой и Селеной, той, что висела на лестнице, еще один снимок. Там были твои родители, Вик. Твои родители. И Хэлен.

В его глазах отразились испуг и недоверие. Короткая секунда – и мы услышали внизу грохот.

– Не спеши,– спокойно сказал Вик и встал.– Нельзя опрометью бежать вниз, если это взаправду она.

– Но Адам об этом не знает!

– Если ты права, остается надеяться на то, что он справится сам. Или мы ему уже не поможем.

Я зажмурилась. Все это время я думала, это конец. Конец, конец! Ведь мы здесь, в нашем мире, в Скарборо! Думала, мы избавились от этой твари! Заперли ее!

Кто-то внизу зарыдал. Плач был надрывным и жалобным, полным неизбывного горя, и я похолодела, взяв Вика за плечо. Он без промедления протянул руку к комоду, и я заметила, что из верхнего ящика он вынул спрятанный под стопкой футболок нож.

Безобидное место. Смертельно опасный друг, испивший много крови.

Плач звенел по дому и гулко отдавался от стен. Затем что-то дрогнуло, и мы услышали стук, будто огромный зверь когтями стучит по полу. Все смолкло. А потом раздался короткий рык, визг, всхлип – и хрустнули чьи-то кости.

Вик подошел к двери и толкнул ее. Я не успела испугаться, как перед нами показался длинный, как кишка чудовища, коридор. Свет преобразовался в тусклое марево, от ламп на стены падали причудливые многоногие тени. Я готова была поклясться: коридор стал живым продолжением Иктоми, ее нутром, и ступить туда я была не готова. Но Вик решил все за нас обоих и двинулся вперед. Его отражение промелькнуло в старом зеркале. Я хорошо видела, что лицо его окрашено дымом и черной краской, как в тот день, когда он танцевал с Вороном. Но когда я моргнула, видение пропало.

Мы прошли мимо ванной комнаты. Дверь туда, прежде запертая, теперь была открыта настежь, и у зашторенной душевой, накрытые простынями, стояли три безмолвные тени. Они наблюдали за нами, они повернули головы вслед.

– Не смотри,– тихо сказал Вик и повел меня дальше, крепко взяв за руку.

Впереди, перед лестницей, в петле раскачивалось чье-то тело. Оно вот-вот могло повернуться к нам лицом, хотя пока что мы видели лишь спину, скрытую копной черных волос. Я не знала Селену Крейн при жизни, но теперь не хотела бы и знать после смерти. Вик не остановился. Мы обошли висельника и начали спускаться по лестнице. Когда я обернулась, то увидела, что людей под белыми простынями стало больше, и все они ждут нас наверху.

Да, да, ждут, когда мы вернемся.

Плач плескался в воздухе целым морем боли, а затем обратился в хохот. Вик спустился на пролет вниз и остановился. Там, на ступеньках, переломанная, сдавленная в чьих-то могучих руках, лежала мертвая Цейлон. Ее тело неестественно выгибалось. Между зубов она вывалила розовый язык. Брюхо у нее лопнуло под черной шкурой, и оттуда выпали влажные кишки.

– Нравятся тебе мои подарки, Виктор Крейн?– спросила Она.

– Нет,– ответил он тихо.– Не нравятся.

Неестественно длинная рука Хэлен – или того, что притворялось ею,– пробила Адаму Каллигену живот и пригвоздила его к стене. С уголка его губ стекала струйка крови, путаясь в черной бородке. Он держал Хэлен за чудовищную руку, пытаясь отвести ее от себя, но та была сильнее. Она скрипуче пропела, ворочая пальцами в рваной ране, и ухмыльнулась, когда он закричал от боли:

Двое индейцев легли на солнцепеке, Один сгорел. И вот один, несчастный, одинокий.

Перед нами предстала она. Существо из другого мира, та, что скрывалась все это время под обликом моей сестры, была близка мне, как никто другой. И каждый день она следила за мной и Виком ее глазами.

Как много у нее таких обличий?

И было ли это обличье настоящим обликом моей давно мертвой сестры, так непохожей на всю нашу семью? Вряд ли.

Один индеец поглядел вокруг устало. Он пошел, повесился. И никого не стало.

Сухой тихий смешок прокатился по нашей гостиной. Свет заморгал, потолок окунулся во тьму и снова зажегся: в игре теней лицо Хэлен обретало жуткие, злые черты, точно кто-то наложил поверх него страшный грим.

– Думали сбежать от меня?– прошелестела она.– Думали, я вас так просто отпущу?

Я впилась ногтями в руку Вика. Он с отвращением смотрел на Иктоми в теле Хэлен Клайд. До него дошло, что ее никогда не существовало. А может, она и жила когда-то на этой земле, но под другим именем, только перестала принадлежать себе, когда ее кожу и кости примерила Иктоми.

– Зачем ты это делаешь?– спросил он.– Что тебе от нас нужно?

– Вы уничтожили все, что я делала. Заставили перекроить мою паутину заново…– Иктоми скрипела из девичьего тела – тела моей сестры, мнимой сестры,– и в голосе сквозила неприкрытая злость.– На это потребуется время. Пройдет много времени, прежде чем я найду источник тех же сил, что и Хейока, и все же этого будет недостаточно. Мне нужно только одно: что – ты знаешь. Ты чувствовал это каждый день всю свою жизнь, пока твое сердце не ожесточилось и не стало каменным, Виктор Крейн. Я пришла, чтобы отомстить.

Он прищурился:

– В вопросе мести я знаток. Но отпусти их всех, раз тебе нужен я.

Вик не искал с ней компромиссов. Нож в смуглой руке, покрытой ссадинами и мозолями, напоминал мне, кто он на самом деле и кем всегда был. Никто и ничто не могло изменить это, не под силу подобное было и Иктоми. Тем более она не могла запугать его. Хотя меня напугала до чертиков.

– Отпустить? Отпустить?! Нет. Я намерена каждого из вас обглодать по косточке,– усмехнулась Иктоми, исказив приятные черты Хэлен. Я болезненно дрогнула, глядя, как глаза ее западают, как две угольно-черные дыры, едва она взглянула на Каллигена. Как скривился в некрасивой хищной ухмылке рот.– И начну с тебя. С предателей всегда начинают.

– Пошла ты, тварь,– просипел Адам едва слышно.

Короткий и злой собачий рык гортанно зазвучал из горла Иктоми, а челюсти ее раздвинулись, раскроив лицо Хэлен пастью. Рот стал раскрывшимся жутким цветком из мандибул и костяных жвал.

Она повернулась к Адаму, и шея ее начала медленно вытягиваться, становясь такой же длинной, как и руки. Она росла и горбилась, золотистые волосы так и продолжали свисать по обе стороны от лица. С сухим треском кожа на спине порвалась, и оттуда выпали паучьи длинные лапы, завершающиеся острыми как ножи когтями. Тень Иктоми упала на Адама Каллигена. Он дергался в ее хватке, с ужасом наблюдая, как она растет и меняется и медленно поднимает над его головой когти.

Вик ухватился за перила и спрыгнул с лестницы на ковер. У него была только доля секунды, и он боялся не успеть. А потом в руке Адама, хрипящего от удушья, что-то вспыхнуло.

Серебристая чеканная зажигалка блеснула в узкой ладони, зажглась слабым голубым огоньком. Адам схватил Сущность за длинное тощее запястье, и комнату накрыло ревущим плачем, преисполненным боли: Иктоми дернулась и заметалась, когда огонь обжег ее. Адам рванулся вперед и бросил зажигалку в паучиху. Тогда пламя занялось по голубому акриловому джемперу. Все это была лишь секунда, но за нее Вик нырнул под коготь и пронзил ножом бледную руку, державшую Адама,– так, что лезвие прошло насквозь и выглянуло с обратной стороны.

Иктоми взметнулась и протяжно завизжала. Она разжала руку и швырнула Адама на ковер. Я поспешила к нему, не помня, как преодолела лестничный пролет, и упала рядом на колени, обняв за плечи. Иктоми все росла и росла. Джинсы Хэлен стали ей слишком коротки. Они лопнули по швам и превратились в лохмотья. Свитер порвало на спине в клочья, и из нее выросло еще четыре лапы. Все, что я знала о моей сестре. Все, что помнила. Все, что любила… все это было обманом.

И, закричав от злости и отчаяния, я оставила Адама и метнулась прямо к Иктоми, схватив с каминной ступени кочергу. У меня было немного сил, но я обрушила сталь ей на запястье: кость хрустнула. Иктоми в ярости посмотрела на меня. Она отвела один из длинных крючковатых когтей для удара назад, но Вик молча набросился на нее с искаженным от ненависти лицом. Он прыгнул ей на горб, ловко садясь поверх и сжимая предплечьем ее тонкую белую шею. Сущность опустила коготь на меня, но промахнулась – и толкнула лапой с такой силой, что отшвырнула меня к лестнице.

Адам, покачиваясь, поднялся. Он был весь восковой, как мертвец, но камнем рухнул на лапу Паучихи и пригвоздил ее всем своим весом к полу. Кровь текла между его пальцев. Тогда он и второй рукой схватил Иктоми ниже суставчатого колена. Сжал в объятиях и, яростно зарычав, навалился так, что паучиха покачнулась и едва не упала.

А затем что-то взвыло, протяжно, как сирена. Большой черный кот, взъерошенный и злой, неожиданно прыгнул с каминной полки прямо на лицо паучихи и впился в ее прежде миловидное лицо, искаженное дьявольской сутью, когтями, острыми как крючья.

По щекам и подбородку Иктоми потекла кровь. Мистер Мяукерс победоносно зашипел, не собираясь разжимать хватку.

Мы набросились на нее все разом. Мы ненавидели ее. Мы желали, чтобы она оставила нас – навсегда. И тогда Иктоми жалобно взвыла. Выросла до потолка, стукнулась о него спиной. Она металась, пытаясь стряхнуть с себя кота, и разжала сухие, словно старые черные ветки, пальцы. Иктоми снова врезалась в потолок, повернувшись так, что весь удар пришелся на спину Вику – и ей удалось сбросить его. Он тяжело упал на пол и раскашлялся, медленно переворачиваясь, чтобы встать. Адам посмотрел на Вика, затем – на меня и крикнул:

– Бегите отсюда! Ей нужны вы! Оба! Ее нужно…

Договорить он не успел. Когтистая лапа взмахнула и с такой силой отшвырнула Адама, что он отлетел к стене, ударившись о нее и упав на пол.

Вик, прихрамывая и уворачиваясь от длинных и смертельно опасных конечностей Иктоми, подбежал ко мне и схватил за руку.

– Уходим, Лесли!

– Но как же они?!

Паучиха вгрызлась жвалами в мистера Мяукерса. Он вопил от боли и шипел, но продолжал терзать ее глаза, пока она не сжала челюсти на его сопротивляющемся черном теле. И не перекусила его пополам.

– Нет,– жалобно простонала я.

Иктоми ослепла. Вместо глаз ее было два кроваво-черных провала. Тонкие губы – губы Хэлен – дернулись вверх, по бокам их застрекотали жвалы, и она, по-паучьи быстро перебирая ногами, взобралась на стену и застыла в углу, слепо поворачивая лицо в разные стороны. Мы замерли, не произнося ни звука. А затем Иктоми выпустила из раздувшегося живота – с большой червоточиной под голубым джемпером – тонкие белые паутинки, тут же прилипшие, как маленькие тросики, к дивану, и к стенам, и к буфету, и к окну. Словом, всюду.

Адам едва встал, но был бледен от кровопотери. Иктоми нависла над ним, слепая и жуткая. Она вслушивалась в звуки и шорохи, стараясь уловить вибрацию от предметов в комнате.

Закусив губу и стараясь от боли не вскрикнуть, Адам, держась за стену, медленно прошел дальше по коридору.

– Я знаю, что вы здесь, совсем близко,– прострекотала Иктоми.– У вас сладкое мясо. За столько лет непрерывной кормежки я его полюбила. Чем больше крови на руках, тем оно лучше и вкуснее.

Вик мрачно смотрел на паучиху.

– Я всегда была с вами. Я плела вам ожерелья из своей паутины, и вы носили их, потому что любили маленькую девочку по имени Хэлен. Вы были такими слепцами. Ты носил ожерелье, Виктор Крейн, мое ожерелье, не снимая. Спасибо за это. Я нашла вас повсюду благодаря ему, даже в круге Йеля. Везде.

Адам обошел диван, весь облепленный паутиной. Ее было много в проходе между ним и стеной, и он едва сумел перешагнуть через нее, ничего не задев.

– Я всегда была с вами.– Иктоми задела когтем одну из ниточек, с жуткой улыбкой вслушиваясь в ее вибрацию.

Затем задела другую, рядом, совсем рядом с Виком и Адамом. Они застыли. У Вика потно блестело лицо. Адам был для него тяжел, но он не думал его отпускать.

– Лесли, тебе ли это не знать, дорогая? Я терпелива и умею ждать. Я знала, что здесь появился убийца. Человек, жаждущий крови. Тогда мне пришлось нашептать вам кое-что на ушко. Пауки, милая Лесли. Пауки умеют многое. Я заставила их залезть в ваши уши, пока вы спите, и все вы – каждый в этом чертовом городишке – отныне думали то, что я внушила.

Сердце билось от испуга в горле. Вик и Адам миновали паутину. Нам пора было убираться отсюда. Вот только дверь оплело паутиной, как и окна. Мы здесь в ловушке. Коснемся ручки или оконной рамы – и Иктоми найдет нас.

– Но тебе все не терпелось,– проскрипела она.– Ты что-то чувствовала, маленькая поганка. Ты хотела докопаться до правды. Теперь вот она, правда. Нравится?

Я крепче сжала кочергу в руке. Во мне пылала яркая ненависть. В тот миг я готова была броситься на Иктоми и отомстить ей, отомстить за все, даже если придется погибнуть самой.

– Как ты будешь жить теперь, Лесли, с осознанием, что рядом с тобой было чудовище?

Размозжить ей череп и ломать, бить, крушить! Вот чего я хотела. Но Вик решил иначе – он перехватил меня поперек талии. Переглянулся с Адамом. Тот кивнул. И тогда Вик сделал несколько шагов назад, не отрывая глаз от паучихи, и крикнул:

– Бегом!

И мы побежали.

Он рванул дверь в сторону с такой силой, что та едва не слетела с петель. Паутина порвалась и лохмотьями повисла с нее. Визгливо закричав, Иктоми нашла нас. Она прыгнула на пол из своего угла и стремглав бросилась к нам. Мы успели вылететь из дома и захлопнуть дверь. Адам навалился на нее.

– Сукин сын Каллиген, что ты делаешь?!– закричал Вик.

И Адам отчаянно ответил, подперев дверь плечом и бросив что-то прямо Вику в руки:

– Уходите отсюда!

Мы не собирались бросать их. Вик поймал это – маленькое и блестящее, и посмотрел в ладонь. Это были ключи от машины, и Адам рявкнул:

– Уходите скорее!

БАМ! БАМ! БАМ!

Это паучиха ломилась в дверь с той стороны. На улице сгустились сумерки, шел тихий снегопад. Когда Сущность выбила дверь, оттолкнув в сторону Адама, Вик остановился и попятился, наблюдая за тем, как она цепляется когтями справа и слева от двери за стены, оставляя на них глубокие насечки.

– Ну ты и живучая тварь,– процедил Вик, отступая все дальше и дальше.

Иктоми с рычанием выползала из слишком узкой для нее двери наружу. Мы бросились к форду, Вик мигом открыл его. Мы знали, что другого выхода нет.

Я прыгнула в кресло рядом с водителем, Вик уже был внутри и захлопнул свою дверь. Когда Иктоми вцепилась когтями в бампер, Вик провернул ключ в зажигании и дал задний ход, подминая паучиху задними колесами.

– Чтоб тебя, сволочь.

Он старательно таранил и давил ее, с чувством проезжаясь по телу. Я ощутила, как колеса подпрыгнули и что-то омерзительно хрустнуло.

– Если это все…– дрожа, сказала я.

Вик покачал головой. Переключил скорость.

И в тот же миг форд обхватило шесть омерзительных лап, будто Иктоми желала сорвать крышу или смять ее. Тогда Вик рванул вперед.

Не удержавшись, она слетела с крыши, упав в снег. В зеркало заднего обзора я видела, как она медленно поднялась, опираясь на шесть целых лап. В воздухе повисло жалкое небольшое тело Хэлен, отягченное горбом и круглым брюшком. Вик вывернул на дорогу, брызнув снегом в сторону. Затем заложил резкий поворот.

– Держись,– коротко скомандовал он. Я ухватилась за дверную ручку. Вик проехал через соседскую лужайку наискосок, протаранил забор и группу рождественских оленей из светящихся фонариков. Форд здорово тряхнуло. Мы вылетели на дорогу и устремились за городскую черту.

– Надо ее прикончить,– бросил Вик, сосредоточенно глядя на дорогу.– Иначе никак.

Он стиснул в кулаке цветочное бисерное ожерелье – то самое, которое носил не снимая. А потом рванул его с шеи и вышвырнул из окна. Именно его Хэлен – Иктоми – продала Вику, когда мы приехали в аэропорт. Именно тогда она впервые повстречала его.

– Согласна,– невозмутимо согласилась я.– Убьем эту тварь.

Нужно было сделать вид, что мне совсем не больно. Она манипулировала моим сознанием, заставила поверить во все, что внушила, и я любила ее, любила как родную сестру! Я помнила, какой Хэлен была, когда ей исполнилось три. Пять. Семь лет. И вот все оказалось ложью.

Всего этого не было на самом деле. И мне стало больше ясно, почему мама чувствовала себя так странно. Она скорбела не только по отцу.

Она скорбела по ним обоим, по мужу и дочери, утраченным так рано.

– Родная…– Вик положил руку мне на колено.

– Все хорошо!– Я ободряюще улыбнулась. Выглядело это почти как оскал.– Я хочу ее убить.

Наша машина устремлялась все дальше от дома. Путь пролегал за пролесок, за город. В сумерках и пылающем алом зимнем небе я узнала дорогу: мы двигались к мосту через реку Себойс, ту самую, где нашел свою смерть Стив.

Вик затормозил, когда мы въехали на мост, и посмотрел на меня так, как умел только один лишь он. В его глазах я увидела столько холодной ярости, что ее хватило бы на двух Иктоми. Мы вышли из машины, и он посмотрел на замерзший Себойс.

– Отойди в сторону, Ли,– велел Вик и открыл багажник, внимательно разглядывая все, что там было.

Он достал большой моток канатной веревки и карабин. Я расширила глаза, глядя на него, и Вик выпучил свои в ответ.

– Ой, как мне повезло, что такие полезные вещи есть у меня в машине, ну надо же! Нет, Лесли, не обольщайся. Я же Вакхтерон, у меня при себе всегда есть много чего хорошего.

– Господи,– покачала я головой,– уже нахожу преимущества в том, что вышла замуж за убийцу.

Он рассмеялся, и недобрым был тот смех. Убрав в сторону кусок брезента, он взял в руку черный литой топор внушительных размеров – куда более внушительных, чем его томагавк.

– Мой красавец,– залюбовался Вик.– Думал, понадобится для дела, купил подороже. Карбон, титан, кевлар, баланс на уровне, обратная сторона тоже острая как нож – таким впору хтонических тварей убивать.

– Этим мы и займемся.

Он ухмыльнулся, повернувшись ко мне – в одной только черной майке без рукавов и в светло-серых спортивных домашних штанах. Длинная тугая коса опустилась ниже поясницы. Взгляд был злым и острым, острее топора, острее любого клинка в мире. И улыбнувшись в ответ Крику, который был в нем и был им, я шагнула к нему.

Я редко целовала его первой. Не моего Шикобу, а этого, злого и непримиримого. Вакхтерона. Никогда до не показывала, как, черт возьми, сильно люблю его. Сейчас же крепко перевила ладонь его косой, передавила ему шею рукой так, что сжала кадык. Я заставила наклониться для поцелуя.

Тварь была где-то там, в надвигающейся темноте. Мы знали, что она вот-вот явится. Но, оглаживая его губы своими, проникая своим языком в его рот, я постаралась забыть все, задыхаясь от горя и боли и зная, что горькие поцелуи лечат.

– Все.

Он отстранился первым, убрав волосы с моего лба. В его глазах таилось спокойствие крупного опасного хищника.

– Пошла вон с дороги. Иди. Ну. Иди же.

Он сказал это грубо и ласково одновременно. С той сердитой заботой, с которой обычно отчитывают провинившихся детей. Я не хотела отпускать его, не хотела разжимать рук – но отступила, понимая, что должна слушаться.

«Индейцы любят умных женщин, Лесли»,– вспомнила я.

И мы стали ждать.

Ночь обступала нас. Только на горизонте, за потоком бурного Себойса, тлело алое солнце. Вик сел на припорошенный снегом асфальт в центре старого моста со ржавыми опорами, обратив взор к городу, который мы покинули. Я спряталась на обочине в заиндевевших зарослях орешника.

В одних шортах, толстовке Вика, которую он снял, чтобы я кое-как согрелась, и домашних туфлях я быстро замерзла, но не могла выдохнуть пар изо рта – позволить себе это значило подставить себя и его. Пальцы кололо, руки отекли от холода.

Вик положил перед собой веревку и топор. Черное лезвие блестело в последнем свете уходящего дня. И Иктоми торопилась к нам, словно хотела поймать этот день своими когтями – и сожрать нас на его исходе, чтобы затем, как вор, под покровом ночи вернуться в свое логово.

Сначала были щелчки ее суставов. Затем – быстрый цокот когтей по обледенелой дороге. Она показалась из темноты в круге света. Дорожные фонари моргнули, когда она вылетела прямо на Вика в прыжке – расставив лапы, как паук-птицеед.

Но эта птица оказалась ей не по зубам.

Вик вскочил на ноги. Подхватив веревку и топор, он проскользнул под брюхом Иктоми. Оболочка, которая раньше была Хэлен, была марионеткой, натянутой на жуткое паучье тело. Иктоми раскрошила когтями асфальт, вонзив их в то место, где был Вик. Но он стремительно побежал к мосту за ее спиной.

Иктоми не замечала, что он был обвязан за талию веревкой. Она была охвачена яростью и охотничьим азартом. Она бросилась следом за ним и цокнула когтями по стальным перилам моста. Вик заранее закрепил на них карабин.

Он взлетел на перила и без раздумий прыгнул туда, на лед, где Себойс окостенел и застыл. Дальше, в пойме, вода разбила льдины и кипела бурным потоком.

Я выскочила из своего убежища и побежала к краю моста, наблюдая с замиранием сердца, как Вик – опрокинувшись назад спиной – упал вниз, а следом за ним – и Иктоми тоже. Она не удержалась, перевалилась через скользкие перила и тяжело рухнула на лед, давший трещину от удара.

Вик мягко спрыгнул на льдину рядом с ней и перекатился боком. Высота была приличной. По инерции его проволокло по льду, но он почти сразу встал. Паучиха барахталась, силясь поднятья. Но Вик был первым.

Он замахнулся топором и отсек одну из ее отвратительных лап в нижнем сочленении. Лапа отвалилась на льдину и конвульсивно задергалась. Иктоми завизжала от боли, поджимая под себя остальные конечности и принимая оборонительную стойку.

– У тебя нет ш-ш-шансов!– прошипела она.– Я все еще жива. И я сожру твою стерву ж-живьем…

Вик оскалился и изрыгнул короткое, незнакомое мне индейское проклятье. Но тварь лишь скрипуче рассмеялась в ответ на это.

Я перевесилась через перила, чтобы лучше видеть их обоих. Сердце подступило к самому горлу. Теперь, один на один, они сошлись насмерть, и все будет зависеть от того, кто из них победит.

Иктоми занесла когтистую лапу, под которую Вик поднырнул. Вторая едва не вспорола его живот когтем. Вик ушел вбок и отбил удар топором, тяжело дыша. На плече под повязкой выступила кровь. Он был еще недостаточно здоров для такой схватки, но у него не было выхода.

– Сначала я расправлюсь с тобой.

Вик бросился на нее в отчаянной попытке отрубить еще одну лапу, но слепая тварь услышала его – и пронзила ему бедро когтем.

Тогда я впервые услышала, как громко умеет вопить от боли Крик.

По телу побежал озноб худший, чем от холода. Вик ударил топором по лапе, раз и другой. Иктоми раздвинула пасть и нависла над ним, но ему удалось отсечь сам коготь.

Он упал на бедро, проволокся по льду подальше от взвизгнувшей от боли Иктоми, поджавшей лапу к брюху. Вик выдыхал густые клубы пара. Кровь из глубокой сквозной раны быстро заливала ногу и лед.

– Я чувствую, как колотится твое маленькое испуганное сердечко,– прошептала Иктоми, медленно выпрямляясь.– Не бойся. Останься здесь, и я поцелую тебя.

Она приближалась, расставив жвалы, и черные провалы глаз, словно две бездны, впились в побледневшего Вика. Он обернулся назад, за спину, где подо льдом тихо рокотал поток воды. С тихим стоном поднялся, едва опираясь на раненую ногу.

В такие моменты люди говорят смелые и безрассудные вещи. Красивые фразы перед самым концом. Но Вик молчал. И, молча взглянув на меня, он улыбнулся – криво, яростно. Зубы его были обагрены собственной кровью.

Встретившись взглядом с моим, в котором было все, что он не выразил бы словами, Вакхтерон занес надо льдом топор.

Удар.

Лед треснул и хрустнул. Под тяжестью веса Иктоми и Вика он – и без того ненадежный – покрылся мелкой сеточкой под голубым покровом.

Удар.

Вик яростно рубил лед у себя под ногами, так, что холодные щепы летели в стороны, и безумно, радостно улыбался. А затем расхохотался, заливисто и громко, когда Иктоми с отчаянным рыком прыгнула на него и подмяла под себя. Тогда-то лед дрогнул и провалился, и поток воды увлек обоих, спрятав под белой пеной.

Иктоми была тяжелее. Себойс жестоко прокрутил ее в водовороте и ударил спиной о камни. С громким хрустом он ломал ей кости и выкручивал лапы. Слепая паучиха не умела плавать и быстро пошла ко дну, но из воды не показывался и мой муж.

– Вик!!!

Его не было, и я подлетела к карабину, отчаянно дернув за веревку.

– Вик!!!

Иктоми скользнула лапой по камню и окончательно погрузилась под воду.

Мне лишь оставалось ждать. Болезненно, до рези в костях, вцепившись в перила, я перегнулась через них наполовину, безумно глядя в волны и не веря, что он утонул вместе с чудовищной богиней.

Один. Два. Три. Четыре…

Веревка дрогнула, натянулась, заплясала под темной водой, будто кто-то, кто был по ту сторону бурной бездны, агонизировал, пытаясь вырваться,– и я увидела смуглую ладонь, поднявшуюся из кипящей воды и окутанную холодным паром.

А затем на мгновение всплыло и показалось огромное черное тело, прорезавшее ледяную поверхность. Перекатившись в диком потоке беспощадного Себойса, оно начало медленно погружаться, влекомое дальше, по порогам, и я заскользила взглядом по воде, отчаянно выкрикнув:

– Вик?

Эхо прокатило мой голос в ледяном воздухе, мертвом, как мое сердце, только по инерции бьющееся в груди. Я перестала что-либо слышать и чувствовать и даже холода больше не ощущала. Стиснув руки на обжигающе ледяных поручнях, я налегла на них и закричала, надрывно и не скрывая слез:

– Вик!

Я ждала и ждала, когда он выплывет и покажется, я ждала, когда он вдохнет воздух полной грудью, взметнет воду с лица, и она окутает его брызгами. Я ждала, когда он вернется ко мне. Он должен ко мне вернуться! Он должен!

Слезы жгли горло и глаза. Я дрожала, не понимая, как держусь на ногах.

– Вакхтерон!

Но ответа не было.