Снаружи, за окном тринадцатого дома на Оук-Стрит в городе Скарборо, округ Сагадахок, штат Мэн, расшумелся осенний ветер. Он перебирал кронами старых дубов, росших близ дома семьи Крейн, и шелковистой травой, которую Лесли Крейн так и не успела подстричь за прошлый месяц. Трава разрослась и вовсю щекотала ей голени, когда она шла через нее к пролеску, чтобы повесить один из упавших ловцов на нижнюю ветку дуба, или когда играла с собакой, или когда просто выходила наружу за утренней газетой.

Маленькая Инди Крейн любила бегать по высокой траве, хотя мать всегда переживала за нее: вдруг из леса приползет змея, вдруг девочку напугает ящерица, вдруг не увидит кочку и упадет… Каждый раз, глядя в дочкины серые глаза, она вспоминала ее сероглазого отца. Вик Крейн усмехнулся бы этим тревогам и поднял малютку себе на плечи, посадив ее так высоко, чтобы она тянулась к самому солнцу, к бесконечному небу – и он точно не испугался бы ничего, чего боялась Лесли.

Но все прошло мимо него: и бремя вынашивания, и непростые роды, и бессонные ночи. Маленькая Инди родилась крепкой и сильной, а росла пострельцом – она любила бегать, любила баловаться, была шумной, была веселой; она была порой что мальчишка, и Лесли смотреть не могла, как ей всегда нужно было вскарабкаться куда-то, лучше всего повыше, откуда можно легко упасть и сломать себе что-нибудь. Она была маленькой, но уже такой бесстрашной; забавная девочка, смуглая, с темными волосами, копия отец.

Лесли плакала ночами, тоскуя по нему. Когда дочь сопела в своей кроватке, когда дом полнился тишиной, когда Лесли было одиноко, а одиноко ей было всегда, она подходила к окну и долго всматривалась в дубовую рощу, будто надеялась, что он вернется, ее Вик, ведь тела тогда не нашли, во время киатат она вернула ему маску – а в маске он Вакхтерон, и победить его невозможно,– и Себойс не отдал его. Вытирая сухие щеки, потому что слез уже не осталось, и сжимая плечи, потому что боль душила изнутри, как если бы сердце обвил терновый куст и шипы пронзили его насквозь, она ждала, что он придет как обычно незаметным, и ляжет к ней за спиной, и прижмет к груди, и коснется губами затылка, и все, что ей нужно было,– слышать его дыхание. Знать, что он живой.

Но шли годы, и время, неуловимое и полновесное, как река, уносило с собой их обоих, и пускай боль не уходила, Лесли свыклась с ней и научилась жить – как с неизменным отголоском огромной любви, которая ранила ее, смертельно ранила, и она просто истекала кровью, пока не умрет.

Тем вечером, ветреным и пасмурным, они решили, что останутся дома, хотя хотели дойти до бабушки и поужинать с ней. Но снаружи была непогода, и Лесли хотела покоя. Сев с Инди на широкий ковер с пестрым индейским рисунком, голубой и серый, украшенный коричневыми вплетениями, тот, который она оставила когда-то с Виком, мечтая, что по нему пройдут их дети, Лесли взяла любимые игрушки дочери – бумажных куколок, которых они с ней рисовали сами, а после вырезали, создавая им удивительные наряды, питомцев, дома, целые миры, все, что пожелает ее маленькая Индеана. Глаза у девочки блестели, когда она старательно работала ножницами над новой куколкой и то и дело поглядывала на мать: что та делает? Чем занята? Наблюдает за ней или можно куда-нибудь улизнуть? Лесли сидела по-турецки против окна, погрузившись в свои мысли и хлопоты.

Нужно было попросить мать, чтобы она осталась с Инди на следующей неделе. Ей самой бы съездить в Бангор, на работу, чтобы забрать новую рукопись и материалы к ней: Лесли давно хотела выпустить переиздание знаменитого автобиографического романа Миранды Палм «Мертвая голова», и теперь ей доверили это. Маленькая победа, крохотная радость, которая разбередила бесконечный поток собственной жизни.

В груди все время болело сердце, и она немного свыклась с этой болью.

Она не видела, как из рощи по траве потянулись седые полосы тумана. Ничего особенного для осени в Скарборо, такой теплой, что ее прозвали индейским летом; но потом, когда тумана стало больше, среди могучих деревьев с резными кронами показалась тень. Инди Крейн в платьице и легинсах, крепенькая смуглая девочка, которой было только пять, задумчиво и молчаливо посмотрела за спину своей задумчивой, усталой матери и на миг перестала вырезать, потому что увидела его.

И что-то прояснилось в ее румяном личике.

Он приходил к ней часто; он всегда был рядом, так ей казалось. Он выглядел не так, как все остальные люди, но он нравился ей. Он являлся, когда она была одна, и мог быть где угодно, но чаще всего – здесь, и она видела его днем и ночью, но никогда не боялась, хотя просила маму проверить шкаф и подкроватье на предмет Бугимена, отчего мама всегда усмехалась. Почему-то…

Высокий человек, закутанный в черный плащ, с рваным, старым капюшоном на голове, стоял неподвижно и явился словно из ниоткуда, придя вместе с туманом. На лице его была маска, покрытая индейским раскрасом, а алые слезы под глазами, кажется, стали ярче, чем были в прошлый раз. Он подошел к окну, как и всегда, и медленно положил ладонь в черной перчатке на стекло, тоже – как и всегда. За короткие мгновения он узнавал о них все, что хотел. Он любовался ими и не мог налюбоваться. Он глядел и не мог наглядеться. Он хотел бы прикоснуться к ним обеим, он хотел бы обнять их и ощутить их живой вес в своих руках, но знал, что это невозможно – как невозможно снять эту маску и стать кем-то другим, кроме того, кем он был и вынужден был остаться ради женщины, которая без единого ножевого разреза вынула его сердце и оставила у себя.

Вакхтерон тепло смотрел на дочь.

Как странно, что малышка не боится его маски. Как интересно, что она всегда тянется к нему и улыбается, будто знает, кто он.

Он никогда не прикасался к ней, никогда не помечал чистую и невинную душу рукой человека, знавшего, как проливать кровь. С тяжелой тоской Вакхтерон посмотрел на Лесли, и взгляд его в глазницах маски потускнел. Больше всего на свете, больше всего, что составляло его безрадостное существование, он хотел бы дотронуться до нее хотя бы раз.

Вдруг Инди улыбнулась легко и радостно, словно доброму другу, и, не сдержавшись, он сделал то, что делал всегда, когда приходил к ней. Убрав маску в сторону, он показал ей свое настоящее лицо и улыбнулся в ответ, и она, ничуть не пугаясь неживых его, бледных серых глаз, похожих на ее собственные, но все же немножко других, подняла маленькую свою ручку и помахала отцу.

Вик овеял дыханием стекло, подойдя к нему так близко, что оставил теплый влажный след… и слабо коснулся кончиками пальцев стекла.

Лесли вздрогнула и обернулась.

Побледневшая, непонимающая, она встала с колен, поглядела на дочь и на окно позади себя, где остался только слабый уже след большой ладони. Ее пронзила молниеносная догадка, поразительная потому, что не могла быть настоящей. Но что было настоящим, а что нет, не беспокоило ее: она знала, насколько размыты границы этих вещей. Она стремительно подошла к окну, приложив к нему свою руку с больно колотящимся сердцем.

Глупо, глупо, глупо.

Двор был пуст; мгновением позже растаял и след. Смутившись и сморгнув набежавшие слезы, Лесли не сразу повернулась, когда Инди окликнула ее:

– Мама, давай играть дальше? Мам. Мам!

Слова доносились до нее словно издалека, весь мир поблек и перестал существовать на тот короткий миг, в который она поверила, что касается его. Сглотнув, она отступила, едва пересилив себя, отвернулась к окну снова и, крепко зажмурившись на несколько секунд, открыла глаза, блестящие от влаги. Она заставила себя сесть на ковер и, сделав вдох и выдох, хрипло, надломлено сказала:

– Давай, милая.

Вакхтерон стоял среди дубов, в тени, на границе между миром нашим и чужим. Он долго и неотрывно смотрел на свою Лесли. Сквозь него, как эхо, текли воспоминания о ней, и он знал, что она хотела к нему.

Затем на плечо его опустилась смуглая рука.

Человек с темным от загара, строгим лицом, так похожим на его собственное, с морщинами, покрывшими кожу сетью, похожей на сеть ловца, с темными, неживыми, как стеклянные бусы, глазами, со шрамом от ожога, стянувшим щеку, глядел туда же, на дом Виктора Крейна, на свой собственный дом, и понимал, что тот чувствует. В конце концов, и он так стоял когда-то.

– Пойдем, сын,– медленно произнес он.

И Виктор, еще разок, украдкой, взглянув туда, где жили две самые дорогие его души, без которых он не остался бы человеком, отступив дальше, и дальше, и дальше, ушел прочь, в мир, где остался навсегда тем, кем был по сути своей, неизменной и истинной.

Вакхтероном.