В жизни каждого из нас наступают переломные моменты, когда мы можем что-то делать и делаем, или, напротив, не предпринимаем ничего, хотя могли бы. Вообще, весь род человеческий можно разделить на два типа. Первые не ждут подарков судьбы и все берут в свои руки. Они не оглядываются ни на кого, их нельзя назвать фаталистами. Они не тонут в ведре с крабами, погружаясь на дно, утянутые себе подобными. А в банке с пауками именно они в итоге – те крупные пауки, которые съедают более мелких и ленивых особей.

Вторые преодолевают трудности, выжидая. Думают: что предначертано судьбой, того не миновать. Они не торопятся. Наблюдают. Это бывает полезным, если ожидание подобно засаде хищника,– но чаще всего оно вызвано нежеланием напрягаться и суетиться.

Вакхтерон никогда не ждал ни от кого подачек.

Сызмальства он, слабый и неухоженный, со сбитыми коленками и лохматой каштановой копной, постриженной весьма грубо неровной материнской рукой – всегда тощий из-за немалого роста мальчишка с чопорным именем Виктор уяснил: кто ничего не делает, тот всегда в пролете. Пожалуй, решил он тогда, эти люди достаточно умны или влиятельны, чтобы ничего не предпринимать, орудуя чужими руками, либо слишком ленивы и косны к собственной судьбе.

Два конца одной палки. И он оказался чертовски прав.

Он не мог позволить себе роскошь бездействия.

Когда мать оставила его с Адсилой, попросту выкинув из своей жизни, он долго думал, почему она так поступила. Что он сделал не так?

Он не мог разгадать эту тайну и приспосабливался к новой жизни. Адсила Каллаген долго была для него чужой. Он успевал по учебе, помогал по дому и хозяйству, спал на отдельной раскладушке за комодом, который Адсила отодвинула от стены и сделала своеобразную перегородку для мальчика, чтобы в небольшой комнате у него появился свой угол. Но Вику было этого мало. О нем начали заботиться, но это была не его мама.

Но Адсила старалась. Когда дома появлялось побольше денег, она запекала курицу в духовке, не ту безвкусную дрянь из вакуумного пакета с полуфабрикатом, какую делала мать.

Когда оказалось, что Вик вырос из теплой зимней куртки, так как Селена не потрудилась обновить его гардероб к холодам, Адсила вернулась из магазина с новой – и очень хорошего качества. Вик до сих пор ее помнил. Красная, очень красивая, с нашивкой «Аляска» на рукаве, с енотовым пушистым капюшоном и двумя заклепками на горле. Он снимал капюшон – и темные каштановые волосы падали на плечи и смешивались с огненно-красным цветом. Бабушка иногда гладила его по голове перед сном, и сквозь смуглые натруженные пальцы скользили гладкие мальчишеские пряди, обрезанные по скулы. Вик приехал к ней совсем коротко стриженным.

– Ты как не индеец,– говорила она и качала головой.– Мать совсем забыла, кто она… но ты помни, Шикоба. Помни, кто ты.

Он равнодушно слушал и не реагировал на второе имя, всегда казавшееся ему придурошной глупостью. Однако Адсила кормила его и он жил у нее, так что нагло сказать в лицо все, что вертелось на языке и в обиженном уме брошенного мальчика, он не мог.

Был колючий декабрь, с поземкой и ледяным ветром, когда он сбежал. В школе в тот день его жестоко побили, потому что били всегда – и у обидчиков было настроение сделать это. Ему посекли бровь острым углом школьного подноса из тяжелого пластика, и Вик обалдело стоял, глядя на компанию ребят двумя годами старше себя – совсем еще мелкий, пусть и высокий, нескладный, как подросший жеребенок. Парни ухмылялись. Они были из благополучных семей, все буквально этим кричало, так что таких как Вик привычно обламывали сразу, чтоб он рос уже запуганным перед ними. Совсем как в собачьей стае, они подсознательно чувствовали, что этот вырастет достаточно опасным, если его не сломать.

И они в первую очередь иронично сломали о него поднос.

Вик как одуревший выскочил из столовой, схватив куртку и рюкзак. С брови на глаз и щеку натекло много крови, он думал – что вообще сделал такого, чтобы так сильно получить, но сердце колотилось быстрее, чем мысли вспыхивали в голове. Он споткнулся и упал, пачкая куртку, джинсы и руки о слякотный снег и грязь, но тут же вскочил и побежал еще быстрее прочь. В ушах пульсировал смех его обидчиков: они радовались, что Вик покинул поле боя с таким позором. Его все очень достало. Он уже шесть месяцев жил у Адсилы и не видел мать. Наивно утешал себя мыслями, что это она, мерзкая старая индеанка, не дает им видеться. В глубине души Вик знал лучше всех, что это не так, но знать и верить – разные вещи. Перепрыгивая через живые изгороди и устремляясь по задворкам прочь от школы, он бежал что есть сил, поскальзываясь на обледенелом асфальте и забыв надеть шапку и застегнуть куртку, к своему дому, настоящему дому, откуда его за что-то выгнали. Так поступает брошенный или потерявшийся пес, который напал на хозяйский след. Даже если он на последнем издыхании, и даже если его ненавидели и держали на цепи в вонючей конуре, все равно он домчится, чтобы умереть, упав у этой самой конуры.

Это была абсолютная преданность, которую Селена не заслужила ничем. Детское чистое доверие, полное слепого обожания. Он помнил досконально те десять раз за всю жизнь, как она читала ему сказки или укладывала на ночь, усовестившись или забыв приложиться к бокалу вина, чтобы заглушить свои голоса в голове. Иногда они звучали не только в голове, но и на заднем дворе, буквально сводили Селену с ума безумным шепотом и резким, до боли в сердечной мышце знакомым голосом покойного мужа, который говорил громче прочих.

И Виктор думал: это все неправда, она меня не бросала. Ее заставили. Так было нужно. Причина не важна – к черту причину! Я сбежал от Адсилы и больше туда не вернусь. Он предвкушал, как удивится мама, что сын примчался домой. Он думал, она заплачет и распахнет для него объятия. Так она никогда не делала раньше, но обязательно сделает сейчас.

Задыхаясь, Вик протаранил костлявые и острые кусты орешника, с колотящимся сердцем наблюдая за тем, как за кронами старых вязов и темнеющего леса на окраине Скарборо показалась крыша его дома. Сердце заколотилось. Он криво улыбнулся и вылетел к забору.

В желудке все дрожало, его скручивало от волнения. Отросшие по плечи волосы выбились из резинки, и Вик, жадно глотая холодный воздух ртом, искал глазами маму. Ее старая машина у гаража, значит, она дома. Возле дорожки стояла еще одна машина. Чужая машина. Вик даже не взглянул на нее. Вспыхнула слабая надежда, когда он заметил огонек лампы на террасе. И закусив губу, Вик увидел, как она выворачивает из-за угла в теплом черном пальто, а плечи окутаны ее любимым алым шарфом. Он хотел крикнуть громко, во все горло – мам, я здесь!– но крик застрял в глотке, и он скривился с открытым ртом, потому что мама была не одна, и она улыбалась.

Она держала под руку высокого белого мужчину, брюнета с породистым волевым лицом. Он был тоже в пальто до колен, как и она, и носил костюм под ним. Оба тихо общались и смотрели либо вперед себя, либо друг на друга. И в их узком поле зрения не было места щуплому смуглому мальчишке с взлохмаченными волосами.

Селена усадила мужчину в дорогую машину и склонилась над ним, поцеловав в губы. Темные волосы упали стеной между ними и остальным миром, но Вик видел, что ни с кем другим мать не была так нежна. А когда машина тронулась, водитель гудком шугнул прочь с дороги зазевавшегося пацана. Вик отскочил, споткнулся и плюхнулся на задницу, изумленно перевел взгляд с машины и безразличного мужчины в ней на мать. И затем встретился с ней глазами, а она наконец увидела его.

Глаза у нее потемнели, щеки залил густой румянец. Резко развернувшись на каблуках, она бросилась в дом – так же отчаянно, как сын мчался к ней.

Вик не помнил, как ушел оттуда. Спотыкаясь, он брел, сжавшись и накинув на голову капюшон, чтобы окутать себя безопасным вакуумом, тишиной и мнимым теплом, будто оно выгонит стужу из его сердца. В горле нарывало слезами, но он не позволял себе расплакаться. Бровь и содранные ладони болели.

Виктор Крейн чувствовал себя самым жалким и потерянным мальчишкой в целом штате Мэн. Устало обнаружил, что порвал красивую куртку на боку так, что теперь там белел утеплитель.

Вик кое-как добрался до пляжа у озера, закованного в лед, и упал на топляк, обняв руками голову и опустив ее к коленям. Злые, очень злые слезы медленно заструились по лицу, закапали в песок, смешанный со снегом. Почему так? За что она его бросила?

Он не замечал, как день перевалил за половину, а кости заболели от сырого холода. Руки давно уже перестали чувствовать, он просто вцепился себе в капюшон и покачивался из стороны в сторону, стараясь пережить второе предательство и вторую острую боль, застрявшую под грудью, как опухоль, возле сердца.

Наконец услышал громкую ругань на индейском, доносившуюся с песчаной насыпи, и вниз на пляж быстро спустилась Адсила в своей неизменной коричневой шляпе и простом пальто.

Он думал, будет злиться и кричать за разбитое лицо, порванную куртку и побег из школы, но вообще-то она просто подняла его лицо за подбородок, тяжко вздохнула и погладила его по макушке.

Вместо всех возможных слов она устало взглянула на мальчика, которого не хотела воспитывать, но ей пришлось, и так уж вышло, что она чертовски привязалась к нему. И произнесла, когда он поднял на нее темно-серые, с голубыми холодными бликами у радужки глаза:

– Пойдем домой, Шикоба, сынок.

С тех пор и трех слов их жизнь как-то переменилась. Он потерял маму и получил ее в один страшный день. Вик был неглуп и понял очень быстро, что твой дом – там, где тебя любят. Он был благодарным. И умел любить в ответ, правда, уж очень сильно. Иногда это было неудобно тому, кого он так душил своей любовью, но ничего не попишешь – ее хватало с лихвой, потому что он всегда придерживал в себе запас для матери. Давал изо дня в день ей шанс, чтобы полюбить, так долго, что плевать ему было на все нанесенные раны.

Но затем Адсила стала ему матерью больше. Она воспитывала его так, как воспитывали ее предки, и что-то в Викторе нашло покой. Его мысли перекликались с мыслями тех поколений, что стояли за его плечами, и он понял: он не странный, он не глупый, он не нелюдимый бирюк – он просто другой. Такой как Том, и Рик, и Джонни, и Эдна, и Адсила – как все эти люди, которые жили с ними бок о бок и сгорели, сгорели заживо на его глазах. Он был дружен с теми, кто жил на земле Адсилы и отказался покидать ее. Маленький клочок в Скарборо, отделенный от остального племени, чтобы не утратить священную землю предков. И бабушка наущала:

– Никогда не бросай это место, потому что они отберут его у тебя, если ты покинешь свой дом. Не продавай, сколько бы денег они ни предложили. Деньги – это временное, это пыль. Земля живая, Вик, и она помнит, как по ней ходили поколения наших предков. Не будь глупым, как они, не дай себя купить.

Так Вик понял еще одну простую истину. Человек при деньгах опасен. Он может и не отнять у тебя свободу силой: ты сам ее с радостью отдашь, потому что другого выхода выжить просто может не быть.

Вик извлекал уроки из всего, что посылала ему судьба. Он стал подчеркнуто сильно интересоваться тем, что любили другие ндэ, потому что понял: он – часть их, и если перестанет следовать их пути, путь сотрется и исчезнет.

Но сейчас, в мире, где морок управлял реальностью, Вик готов был поступить как должно и как поступил бы любой из его племени.

Как поступил бы он, Вакхтерон.

Ему хватило секунды, чтобы увидеть, как в Лесли целятся. В нем поднялась и выросла ярость, и ослепительная вспышка ее застлала разум и выжгла все в нем. Весь мир замер. Он бежал так быстро к дому, в котором силой удерживали его женщину, что даже вендиго остались на несколько шагов позади. Время растянулось на доли секунды.

И тогда он прыгнул в окно.

Раздался оглушительный выстрел, грянули грязные, мутные стекла, осыпавшиеся на пол острыми серебряными осколками. Лесли отчаянно вскрикнула и сжалась, ожидая, что пуля войдет в ее тело, однако стрелка за мгновение до того, как он спустил курок, кто-то смел, повалил на пол, заставил изменить траекторию выстрела. Пуля вошла в пол. Лунь скинул с себя противника и вскочил на ноги. Больше он не ухмылялся: шутки кончились, и все видели, как он был зол. Напротив стоял Вакхтерон.

Сжимая в руке нож, он сказал:

– А что, если ты отцепишься от этих ребят и пристанешь к кому-то посильнее?

Дверь с оглушительным грохотом вынесли, и в проем еле втиснулся белый рогатый череп вендиго, из-под которого выглядывало смуглое спокойное лицо. По косматой груди свисали черные человеческие волосы. Крадучись, вендиго вытянул когтистую лапу и по-кошачьи изящно протиснулся внутрь. Вслед за ним показался второй.

– Боже мой,– прошептала Констанс.

– Я вижу,– заметил Лунь,– ты привел с собой еще и друзей?

– Это мои дяди,– сказал Вакхтерон.– Знаком с ними?

– Знаком. Гордиться тебе, кстати, нечем, ты в курсе, что они людоеды?

– Так ты не лучше их.

Последним в дом вошел Мистер Буги, молниеносно окинув взглядом комнату и задержав взгляд на Конни. Он медленно обошел Луня и встал позади. Вендиго – по обе стороны от него.

– В сторону,– холодно велел Вакхтерон жертвам.– Не мешайте нам.

Лунь только хмыкнул, когда те отошли к стенам. Обстановка комнаты была скудной, разве что в углу стоял стол, а вокруг него – четыре стула, да еще на полу лежал тюфяк, близ которого был большой сундук с керосинкой на нем, и больше совсем ничего.

– Да,– сказал Лунь Соне, не отрывая пристального взгляда от Вакхтерона,– постой в сторонке, золотко. Я расскажу невежливому дяде, что вламываться в чужие дома очень нехорошо.

Он расслабленно положил руку на кобуру, в другой руке держал кольт Уолкер: старое оружие, которое когда-то давно, еще во времена Дикого Запада, сделало шаг навстречу человеческому равенству. Вик коротко дрогнул уголками губ, взвесил в ладони нож и опустил ладонь на томагавк у себя на бедре. Вендиго напряглись, вздыбили шерсть на загривках. Мистер Буги опустил руку, в которой держал цепь, намотанную на запястье.

– Вас четверо, а я один…– Лунь тяжело вздохнул и прикрыл глаза ладонью.– Это так неблагородно. Кстати, Вакхтерон. В маске ты был куда приятнее.

Мистер Буги резко взмахнул цепью, атакуя его со спины, Вакхтерон метнул нож. Лунь ловко увернулся от того и другого оружия. Цепь выбила из его руки кольт, а нож Вакхтерона вонзился в стену напротив. На Луня тут же бросились вендиго. Тогда он сорвал с себя плащ, распахнув его, словно тореадор перед быками. Адам с Тео один за другим влетели в изнанку плаща и исчезли в ней.

– Ну,– ухмыльнулся Лунь, взглянув в яростные глаза Вакхтерона,– как тебе такой поворот событий?

Вакхтерон бросился на него, достав томагавк. Лунь отбросил плащ в сторону, оставшись в одном только жилете, и на его смуглой коже, на руках, плечах и груди, Лесли заметила множество серповидных светлых шрамов. Лунь отразил удар Вакхтерона, схватив стул, и топорик вонзился в сиденье. Лунь рванул стул на себя. Вакхтерон, крепко вцепившись в томагавк, дернулся вместе с ним. Мистер Буги замахнулся цепью, но Лунь поймал ее, хотя звенья располосовали ему кожу, и намотал себе на руку. Он уперся ногами в пол, хотя Мистер Буги и тянул цепь на себя. Он сражался сразу с двумя охотниками, но не уступал по силе ни одному, ни второму. Мистер Буги скрипнул зубами:

– А ты упрямый мерзавец.

– Вот таким уж мама родила,– парировал Лунь и ударил Вакхтерона ногой в живот.

Тот задохнулся, отлетел назад. Лунь тем временем откинул стул в сторону и впился в цепь второй рукой так, что Мистер Буги заскользил по полу. Конни и Лесли переглянулись: он считался самым сильным из всех охотников.

Вакхтерон бросился к томагавку и, схватив его, прокрутил в руке.

– Вас теперь двое на одного!– воскликнул Лунь.– Разве это все еще не бесчестно?

– Кто бы говорил о чести!– рявкнул Мистер Буги и ударил его под колено.

Лунь припал на одну ногу. От боли по его лицу пробежала судорога, но он успел выставить предплечье, отразив им новый удар тяжелого кулака. С другой стороны на него налетел Вакхтерон, замахнувшись томагавком. Лунь бросился вбок, перекатился по полу и вскочил, отступая в угол комнаты, словно загнанный в ловушку крупный хищник. Теперь он дышал гораздо тяжелее прежнего.

– Что случилось?– усмехнулся Мистер Буги.– Можешь только убивать слабых, а с нами справиться кишка тонка у знаменитого убийцы с болот? Как там тебя зовут?

– Охотник на охотников?– тихо бросил Вакхтерон и зло улыбнулся.

Лунь оскалился, обнажив частый ряд зубов, и Лесли съежилась, заметив, что их было заметно больше, чем тридцать два. Лунь бросился вперед. Вакхтерон наотмашь ударил его томагавком, но он увернулся, и остро заточенное лезвие с металлическим шелестом разрезало воздух над его головой. Мистер Буги попытался накинуть ему на шею цепь, но Лунь взвился в прыжке и ударил его в челюсть каблуком ботинка. До кольта было несколько шагов. Майк, заметив, что Лунь мчался к своему оружию, бросился ему наперерез, но был небрежно отброшен в сторону. Вакхтерон метнул вслед томагавк, но не успел на долю секунды. Лунь проскользнул по полу, схватил пистолет и развернулся, встав на одно колено.

Затем до щелчка отвел курок. Небрежным, но точным движением откинул барабан влево и прокрутил его. Две пули. Две. Больше ему было не нужно. И когда он готов был выстрелить, к дулу прислонилась Соня – так, что оно коснулось ее груди ровно в центре.

– Остановись,– сказала она, встав перед ним и заслоняя собой охотников.– Или выстрели сначала в меня.

Лунь дрожал. Лицо его, искаженное яростью, стремительно менялось: то на нем отражалось отчаяние, то злоба. Дрогнули его губы, будто он хотел сказать что-то, но не мог. И он только усмехнулся, но зная его двойственную природу, Соня поняла: это было сделано от глубокой внутренней боли. Глаза не улыбались вовсе и блестели.

– А лучше,– тихо продолжила она,– пойдем с нами, пойдем отсюда. Пойдем со мной.

Он вытянулся лицом, задумчиво сощурился, и она мягко положила руку на его запястье, опустив руку с кольтом и подойдя так близко, что он услышал ее дыхание.

– Она обещала, что однажды ты покинешь эти земли, но этого не случится никогда. Она держит Хейоку в заточении, заточила и тебя. Но если ты решишься, я сделаю то, что ты от меня хочешь. Я отдам тебе все, что обещала отдать Хейоке, всю свою жизненную и посмертную силу, весь свой дух, которым питала его. И весь его божественный дух, который он разделил со мной.

Он резко поднял на нее глаза и посмотрел в лицо. Тогда Соня добавила:

– Клянусь твоим именем, я сделаю это добровольно.