Двадцать восьмого августа в полдень мне исполнилось девятнадцать лет, и, глядя на себя в темное зеркало в своей скарборской спальне, я не верила, что прошел целый год. Щетка ходила по волосам сверху вниз, так что они потрескивали и ложились на плечи тяжелой волной. Мне нравилось расчесываться; это успокаивало. Отвлекало от ненужных мыслей. Помогало занять руки и голову… Я неторопливо отложила щетку на туалетный столик и, вздохнув, встала, чтобы подойти к окну.

В прошлом году восемнадцатилетие я отметила в Чикаго за обеденным столом, с мамой и Хэлен. Мы выпили по стакану колы и съели по куску безвкусной пиццы, крахмальной и пластиковой, а потом сели на самолет до Бангора и оказались здесь. Я улыбнулась, когда вспомнила, как на другой день мы таскали вещи в дом, и уже тогда со мной был Вик, просто я еще об этом не знала.

Я нет, а он – вполне.

На лужайке припарковался Джонни Палмер и помог выйти из тачки Дафне; день стоял жаркий, и они, в шортах и майках, поспешили в дом. В этот раз все будет иначе. На мой маленький праздник соберутся самые близкие люди. Не то чтобы я планировала как-то отметить день рождения, просто знала, кого хотелось бы видеть именно сегодня.

Мама собиралась на работу и искала в гостиной ключи от машины. Я спустилась по лестнице и тут же подхватила их с комода возле зеркала.

– Твоя пропажа?

Она цокнула языком:

– Где они были…

– Вот прямо тут. Ты раз сто мимо них прошла.

Она крепко обняла меня за шею и поцеловала в щеку, а затем отстранилась, с теплом поглядев мне в лицо:

– С днем рождения, дочка. Вижу, твои друзья уже приехали.

– О да.– Я улыбнулась.– Спасибо, мам.

Она пригладила рукав моей легкой белой блузки, окинула задумчивым, долгим взглядом. Хотела что-то сказать еще, но не стала.

– Что ж, я… мне нужно на работу, так что отдохните тут как следует и…– она поморщилась.– Ладно, ты уже достаточно взрослая, чтобы громить дом.

– Даже не намерена,– рассмеялась я.

Сжав мою руку напоследок, мама развернулась к двери и быстро вышла, здороваясь с ребятами. Я не сразу поняла, что она оставила в моей ладони что-то маленькое и холодное. Гребешок для волос с маленьким синим камушком в центре. На темном дереве вырезаны вороны; камень – это глаз над клювом самого крупного из них. Сморгнув слезы, я подняла глаза. Мама мелькнула в узкой дверной щели, а затем в дом вошли Джонни и Дафна, зашумели, закричали «С днем рождения!», и мы крепко обнялись с ними, а из своей комнаты, проснувшись, прибежала заспанная Хэлен, еще в пижаме. Едва в силах обнять их всех разом, в руке я сжимала мамин гребень.

Я понимала, что это был ее свадебный подарок.

* * *

Натали Клайд быстро шла к своему автомобилю, вытирая сухие глаза. Плакать она не могла: все слезы были выплаканы, когда умер муж, а сердце устало болеть и нарывать. Больше всего на свете она не хотела, чтобы Лесли повторила ее ошибку; любить кого-то так же сильно, как любила когда-то она сама, нельзя, потому что, потеряв пару – а рано или поздно это случится,– ты потеряешь самого себя. Но человек, из-за которого ее дочери будет однажды очень больно, уже шел по подъездной дорожке, одетый в простую черную футболку и джинсы, и в руках держал картонную коробку, размером небольшую, но показавшуюся Натали увесистой. По его каштановым темным волосам и загорелой коже бликовал, играя, солнечный свет, падающий сквозь древесные кроны.

– Доброе утро, миссис Клайд.

Она посмотрела в его серые глаза. Она видела немного индейцев в своей жизни, но у тех, кого видела – на кого обращала внимание,– серых глаз не было, только совсем темные, и она вспомнила, что одной из ночей в своем кабинете, думая о Лесли и об этом человеке, интереса ради прочла о вожде шайеннов Маленьком Волке, у которого были такие же серые светлые глаза. Виктор Крейн, кажется, смутился, потому что она долго разглядывала его, и сжал коробку, с которой пришел, крепче. Натали давно не встречала его, с самого выпуска Лесли, и отметила, что он выглядел еще более усталым, чем прежде.

– Доброе, Виктор.

Они остановились на какое-то мгновение друг против друга, будто собираясь сказать что-то еще… Но ее шаг к машине, а его к дому предрешили все. Они промолчали, вежливо разойдясь в стороны, однако вежливость – это уже что-то для людей, которые прежде считали себя врагами.

Сев за руль, Натали проводила взглядом Виктора Крейна, легко взбежавшего по ступенькам на террасу, и улыбнулась уголками губ, прежде чем выехать на дорогу. Кто-то счел бы это за игру света и теней в салоне машины, но несомненно, она улыбалась.

«В конечном счете теперь я ненавижу его хотя бы чуточку меньше»,– подумала она, солгав себе.

Правда была в том, что она никогда не ненавидела Виктора Крейна.

* * *

Дафна принесла цветы, мои любимые белые лилии, и я хлопотала над ними, быстро подрезав ножницами. Ребята болтали в гостиной с Хэлен, до меня доносились их оживленные голоса. Как хорошо, что они приехали! Теперь бы дотянуться до вазы на верхней полке в кухне, и скорее к ним. Я встала на цыпочки и едва коснулась ее стеклянной поверхности кончиками пальцев…

Теплая большая рука легла мне на талию и погладила бок, а затем живот. Меня прижали к себе, к широкой груди – спиной, и губы мягко коснулись уха:

– Вот почему надо закрывать входную дверь.

Я улыбнулась, откинула затылок Вику на плечо и, положив ладонь на большую смуглую руку поверх своего живота, прикрыла глаза. Он поцеловал меня в шею, затем за ухом:

– С днем рождения, чикала.

Он легко достал вазу, набрал в нее воды, поставил лилии и, привалившись бедрами к столу, сощурился. Я любовалась им, наблюдая за каждым простым жестом, каждым действием: мне хотелось все время смотреть на него, чтобы навсегда впитать в себя то, что и как он делал, и запомнить его таким, как сейчас.

Навсегда запомнить.

– Ты мой подарок на праздник?– поддразнила я.

Он тихо рассмеялся, опустив взгляд. Я подошла ближе и обняла его за талию, уткнувшись лбом в грудь. Вик тут же обнял меня в ответ.

– Видел миссис Клайд и остался жив. Считаешь, это совпадение или…

Я мягко хлопнула его по ягодице, не отрывая лица, и услышала, как он смеется: почувствовала грудную бархатную вибрацию всем телом.

– Она к тебе уже не так дурно относится,– проворчала я глухо.

– Да, я знаю.

Он поцеловал меня в макушку и с нежностью отстранил от себя, придержав за плечи.

– Вот ты мне сделала сюрприз на прошлый праздник,– с укором сказал Вик.– А сама засела дома, будто затворница.

– Пожалуйста.– Я слабо поморщилась и разгладила на его груди футболку.

Слов на объяснение я не нашла, но он все понимал и так.

Он смолк, посерьезнел, лицо его исказила легкая тревога. Он знал, как я волновалась за него после случившегося в доме Адсилы, знал, что я плохо спала ночами, боясь, что за ним придут, что его найдут, что не все еще кончено и Вакхтерона все же поймают. Однако шло время, и этого до сих пор не случилось. Видимо, Вик был прав и Бен Мейхью поделился своей догадкой только с самыми близкими подельниками, которых тогда взял для расправы над нами.

Но это не значило, что все кончилось. Вот чего я боялась.

Мои синяки быстро поблекли и выцвели. Зажили и раны Вика. Он сам ухаживал за ожогами, не желая обращаться в больницу, чтобы не привлечь к себе внимания большего, чем это нужно. Около полутора или двух недель он вообще не уходил далеко из дома: на его бедрах были водянистые волдыри, которые после прошли, оставив только уродливые рубцы, покрывшие кожу, точно бугристая сеть. И теперь Вик двигался осторожно, стараясь не бередить затянувшуюся кожу. Я знала, что это были не самые страшные ожоги, к счастью, но они оставили гораздо более сильные раны не снаружи, а внутри Виктора Крейна, такой же грубой сетью окутав его сердце. Я знала: Бен Мейхью поджег его не случайно. Он знал, за что Виктор мстил им всем, и решил сделать ему особенно больно, поняв, что физическим увечьем его не сломить.

Притянув Вика к себе за ремень джинсов, я прошептала:

– Больше всего на свете, больше всех подарков, больше любых обещаний и клятв я хочу услышать только, что ты теперь будешь со мной рядом и в безопасности.

Его взгляд смягчился. В уголках глаз появились морщинки от улыбки.

– Глупенькая,– усмехнулся он.– Ты же уедешь в Бангор этой осенью на учебу. Сама делаешь свое желание несбыточным.

Мы оба рассмеялись, я пихнула его в плечо:

– Не в том смысле, Шикоба! Просто… Я хочу, чтобы с тобой все и всегда было хорошо. Ведь я вернусь.

– Да, это время нужно будет просто переждать,– спокойно согласился он, и вдруг в глазах его я заметила теплый, ласковый свет.– Ты будешь возвращаться сюда на уик-энд и каникулы?

– Конечно!

– Тогда я закончу с домом, как следует поработаю над ним, пока тебя нет.

– Составь список всего, что сделал!– погрозила я пальцем.– Каждый раз буду требовать полный отчет!

– Он будет,– усмехнулся Вик.– Господи боже мой, клянусь, он будет.

* * *

Мы праздновали небольшой компанией, это так, и дом был полон голосов, смеха, шума и приятной суеты. Мы позвали Тамару с Майклом, и они ненадолго заехали к нам, чтобы подарить мне простой букет гортензий и толстовку с вышивкой университета Бангора, куда я поступила. Развернув серебряную бумагу, я прослезилась и крепко обняла их. Задерживаться надолго ребята не стали: они хотели побыть друг с другом больше, чем с нами.

Хэлен подарила мне бархатный фотоальбом, куда она вклеила разные семейные фотографии, включая те, что сняла в доме Крейна, когда у нас гостили близнецы Каллигены, а потом сделала наш с Виком снимок на полароид – и общее фото тоже. Вик попросил:

– Малышка, щелкни еще разок. Хочу, чтобы у меня была хоть одна фотография с Лесли.

Он обнял меня, привалившись щекой к макушке, и я обняла его за талию.

– Готово!– довольно объявила Хэлен, когда карточка выползла из фотоаппарата.

Она помахала ею, чтобы проявить снимок быстрее, и вручила Вику. Он усмехнулся, посмотрел на наше фото поближе, зачем-то потер щеку. Я поглядела на него из-за плеча и скривилась:

– Ужасно здесь получилась!

Но он лишь мягко разгладил глянцевую бумагу большим пальцем там, где было мое лицо, и убрал карточку в карман джинсов, не сказав ни слова.

Дафна и Джонни вручили мне электронную книгу, и я ужасно обрадовалась ей.

– Так легче будет учиться,– пояснил Джонни.– Не придется таскать кучу книжек.

– Ты хотел подарить ей гель для душа,– недовольно проворчала Дафна.– Это я придумала подарить книгу.

– Ну конечно, конечно, подставляй меня полностью.

– Тебя и подставлять не надо, сразу видно, кто в наших отношениях умный, а кто…

Они мило спорили друг с другом, бурчали друг на друга, и мы с Виком и Хэлен, переглянувшись, не мешали им. Кто бы мог подумать, что они так здорово споются? Возможно, Вик был прав, что порой люди меняются, либо Джонни Палмер не был по-настоящему плохим человеком, таким как его старший брат и отец, иначе он не сидел бы здесь и не сделал бы свой выбор насчет всего – всего, что показало его истинную натуру.

Около четырех часов на улице стало пасмурно и небо затянуло грозовой пеленой. Снаружи заморосил мелкий дождик. Вдали пророкотал гром, а в комнате сразу стало темно, так что мы включили свет. Прошло немногим больше получаса, когда Вик и Дафна незаметно отлучились, каждый под своим предлогом. Я обсуждала с Джонни условия стипендии в своем университете, когда в темноте коридора вспыхнули огоньки; Палмер тут же смолк и первым затянул деньрожденьевскую песню, а ребята подхватили. Особенно старалась Хэлен, малышка обожала праздники.

Мои глаза наполнились слезами. Я смутилась и, рассмеявшись, сложила ладони на груди в молитвенном жесте, не зная, куда деть руки.

Это был торт, красивый и большой, белый, украшенный двумя свечками: единицей и девяткой. Вик поставил его передо мной и усмехнулся, заметив румянец у меня на щеках. Дафна захлопала в ладоши:

– Задуй и загадай желание, Ли!

– Господи.– Я покачала головой.– Ну вы даете.

Я не помнила, сколько лет у меня не было настоящего торта и настоящих свечей. Кажется, с двенадцати? У нас было слишком много забот для такой ерунды, и… почему-то в памяти не откладывалось, как так вышло, что мой день рождения не был поводом для семейной радости. Но, набрав воздуха в грудь, теперь я задула огоньки. Они мигнули и погасли, пока я проговаривала про себя единственное желание, которое жило в сердце.

Ребята включили свет, Дафна взялась резать торт. Хэлен изнывала: ужасно хотела его попробовать и скорее принесла из кухни красивые десертные тарелки. Пока царила суета, Вик осторожно отодвинул торт с задутыми свечами и, отвернувшись со мной ото всех, поставил на стол простую картонную коробку.

– Что это?– улыбнулась я.

– Открой.

Он светло улыбнулся, наблюдая за тем, как я в шутку потрясла коробкой, а затем открыла ее. Внутри была еще одна, только обернутая подарочной кремовой бумагой в блестках.

– Тяжелая,– я осторожно потрясла уже нарядную коробку и сощурилась.– И ты платишь мне той же монетой. Коробочка в коробочке! Интригуешь. Что там?

Вик закатил глаза, усмехнулся.

– Вот тут ленточка,– заметил он.– Если за нее потянуть, глядишь, все как-то быстрее узнается.

– Негодяй!– Я пихнула его кулаком в плечо и поставила коробку на стол.

Вик отчего-то застыл, вперившись глазами в ленту.

– Ну же, открывай!– подбодрила Дафна.– Погоди, Хэлен, дай-ка положу тебе вот этот кусок, с розой…

Лента зашуршала и повисла по обе стороны от коробки. Я разорвала бумагу, с нетерпением сняла крышку… и застыла. Моя улыбка тихо гасла на губах. В черной кудрявой стружке, как в мягком грозовом облаке, лежал подарок из прошлого, разбивший мне сердце. Снежный шар из зоопарка, последнее приятное воспоминание об отце. Воспоминание, которое уничтожил Вакхтерон.

Я помнила тот вечер и каблук тяжелого черного ботинка, впечатавшийся в липкий снег и блестки. Хруст колотого стекла отозвался в ушах моих эхом, точно это случилось только что. Я вздрогнула, не решаясь прикоснуться к шару, будто, дотронувшись до него, окажусь в той темной комнате, наедине с собственной болью. В глазах стало горячо. Шар расплылся из-за проступивших слез.

– Какой красивый,– выдохнула Дафна, коснувшись закаменевшего плеча Вика и посмотрев в коробку.– Как раз в твою коллекцию. Что ж, подарки открыты! Скорее, успейте к торту!

– Мне, пожалуйста, кусочек побольше!

– А не много ли ты хочешь, Джон Палмер?

Я подняла взгляд на Вика; он сидел рядом, побледневший и напряженный. Он медленно склонил вбок голову. Задумчиво глядя на шар, тихо сказал:

– Если бы можно было вернуть время вспять и починить его, я сделал бы это не раздумывая. Если бы можно было, я бы не…

Он смолк.

Мы говорили вовсе не о шаре со снегом, и оба прекрасно это знали. Его руки лежали на столе. Я опустила ладонь на его пальцы. Мы посидели немного молча. Я чувствовала: Вик не знал, что сказать; в потемневших, потускневших его глазах было много боли. Не нужно было говорить вслух то, что мы поняли и так.

– Ты как его нашел?– наконец, тихонько прошептала я и, бережно отставив коробку, подалась ему навстречу.

Я обняла его за шею и услышала тихий вздох. Вик уложил голову мне на плечо, обвил руками талию, прижал к себе. Покосившись, я увидела – он закрыл глаза, и мягко погладила его по затылку.

– Иногда боли становится в нас так много, что она разрушает все вокруг себя. Я не знал, что…– Он запнулся.– Я не знал, что это значит для тебя на самом деле. Но потом твоя мать сказала, что те шары ты покупала с отцом каждый раз, когда вы путешествовали, и я…

Голос его надломился. Вик выдохнул.

– Не нужно ничего говорить,– тихо прошептала я, положив ладонь ему на затылок, и он уткнулся лицом мне в шею, обвив руками талию.

Мы немного посидели так, слушая веселые голоса друзей и тихий стук дождя в окна. А потом я первой отстранилась от Вика и улыбнулась ему:

– Пока они не съели весь торт, пожалуйста, дай мне кусочек.

Его глаза не улыбались, и в них было столько тяжести, сколько я не смогла бы вынести вовек. И тогда я подумала, что она была с ним всегда, там, в глубине, у самых зрачков; она была всегда, поэтому он так притягивал меня – может, Стив Мейхью оказался прав и я хотела действительно помочь ему, но кто сказал, что из жалости не может родиться любовь? Любовь рождается из любого чувства, из которого хочет, даже из ненависти.

Я посмотрела на снежный шар, в котором все еще кружились и опадали хлопья снега, и думала о том, что он похож на пепел, который сжег всю веру Виктора Крейна в человеческое сострадание, всю веру в любовь и добро, все, чем он был и на что надеялся,– и мое сердце сжалось. Если среди пепла и ждал бы его кто-то, этим кем-то хотела быть я.

* * *

Дафна и Джонни уехали около шести. Втроем мы неторопливо прибрались; Вик вымыл посуду. Возле раковины, с губкой в руке и деловитый, он выглядел очень привлекательным, и я постоянно крутилась рядом; вела себя ужасно глупо – но что поделать?

– Прекрати уже хозяйничать по дому,– пожаловалась я и дернула его за косу.– Пойдем прогуляемся до озера!

– В последний раз, как мы собирались это сделать…– Вик покачал головой. Я фыркнула.

– Предлагаешь никогда больше не ходить к Мусхеду? Я и так сидела почти безвылазно весь месяц, ну же! Вик. Пойдем.

Он сдался и, стряхнув воду с тарелки, оставил ее сушиться. Напоследок он провел ладонью по макушке Хэлен, и сестренка обнялась с ним.

– Не скучай без нас, малышка,– сказал он.

– Идите уже, голубки!– фыркнула она и, завалившись на диван, уткнулась в телефон.

Усмехнувшись, мы с Виком вышли через заднюю дверь, с кухни, на террасу и неторопливо пошли вверх по улице, держась за руки.

Дождь кончился, небо затянули мягкие сумерки, но после него воздух был напоен влагой и озоном и казался горьким. Мне нравилось это ощущение. Мы поздоровались с парой соседей; с тех пор, как Виктор открыл свою столярную мастерскую, отношение к нему стало во многом лучше. Отчего так, мы не понимали, но, возможно, людям было до смешного важно знать, что он почти равен им по социальному статусу. А может быть, они были наслышаны о том, что он хороший столяр, и в будущем планировали обратиться к нему. Потому и хотели наладить отношения.

– Забавно,– задумчиво сказал Вик.– Раньше они даже не кивнули бы мне в ответ.

– Все меняется,– подначила я и ткнула его в бок.– Это потому, что я беру тебя в мужья, знаешь ли.

– Это происки Натали Клайд,– оживился Вик.– Клянусь, ее боятся все твои соседи. Целый квартал.

– Как так вышло, что вы с ней больше не враждуете?– озадаченно нахмурилась я. Вик отвернулся, кашлянув.– Я чего-то не знаю?

– Ну, возможно, у нас была тайная драка на ножах, в которой она меня победила,– хмыкнул он.– Ладно, Лесли, просто твоя мама любит тебя, без шуток. Полагаю, она изменила свое мнение, потому что хочет, чтобы ты была счастливой.

Я покосилась на него. Виктор Крейн вступился за мою мать? Да быть того не может, сейчас снег выпадет. Однако мне было куда легче знать, что они больше не враждуют, и, как ни странно, теперь меня не волновало, что скажут другие на наш счет. Если Вика одобрила моя семья, значит, все уже в полном порядке.

Мы добрели до озера и прогулялись по песку, напоенному влагой и темному; вода приятно плескала, от ветра по ней шла рябь. Снова накрапывал дождик; Вик потянул меня наверх, к ивам.

– Да не будет больше сильного дождя!– заныла я.– Давай еще погуляем!

– Будет, и еще какой. Не спорь, чикала. Кто тут Орлиный Глаз, или как там…

Мы рассмеялись: я обожала его манеру шутить над всеми этими глупыми стереотипами, но не успели мы и впрямь подняться к ивам, как зарядил такой сильный ливень, что от земли в воздух поднялся пар.

– Ах ты черт!– вскричала я, расстегнув толстовку и накрыв ею голову.

Вик со смехом побежал под деревья, утягивая меня следом. До его трейлера было совсем недалеко, и когда мы ввалились в него, с нас текла вода.

– Господи боже,– отфыркиваясь и вытирая мокрое лицо, покачала я головой.– Какой кошмар.

– Сними толстовку, я ее посушу.

Августовским вечером было уже холодно, и я, ежась, сделала, как он сказал.

– Ты насквозь промок.

– Да ты тоже хороша, именинница. Ладно, раздевайся, я дам тебе сухую одежду. Подсохнем, дождь кончится, и я провожу тебя домой.

Я стянула джинсы и, помедлив, сняла блузу, оставшись только в темно-синем гладком белье. Вик спокойно посмотрел на меня.

– Погоди, накройся одеялом. Вот так.

Он достал одно, с пестрым индейским узором, и, все еще страшно мокрый сам, бережно развернул его, а потом накрыл мои плечи. Он задержал на них ладони, растирая кожу, и в глазах его я увидела что-то теплое, поразительно ласковое. Я склонила голову к плечу, и он сделал так же, отзеркалив мое движение. Я рассмеялась:

– Что?

Вик рассмеялся тоже, покачал головой и опустил взгляд:

– Да так, просто… Да ничего.

– Эй, во-первых, переоденься, а то заболеешь. Во-вторых, чего ты так на меня посмотрел?

Он возвел глаза к потолку, будто сетуя на мою настойчивость, и стянул футболку за загривок. Затем, ею же наспех вытерев волосы, развел руками:

– Минутка индейских историй. Не обращай внимания.

– Но я хочу знать!

Он смущался, и я в шутку толкнула его на кровать, а после навалилась сверху, оседлав его живот и сомкнув по бокам бедра.

– Немедленно сознавайся, или я приму меры.

– Ладно, ладно. Какая ты грозная.– Он попытался встать, но я уперлась ладонью ему в грудь, а затем надавила на шею под кадыком.– Ох, хорошо! Сдаюсь!

Вик поднял ладони вверх и, посмеиваясь, подтолкнул меня повыше, себе на грудь. Уютно устроившись на ней, я приготовилась слушать.

– У нас накрыть кого-то одеялом… накрыть своего любимого человека… значит – признаться в самых сильных чувствах. Значит… сказать, как сильно он важен для тебя.

Я почувствовала, как щеки горят от румянца, и запахнула пестрое одеяло на груди.

– И ты сделал это…

– Потому что ты промокла насквозь, а я не хочу, чтобы заболела,– спокойно сказал он. И тихо добавил: – И потому что я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю.

Я вспомнила тот вечер год назад, здесь же, в трейлере, но только на его день рождения. Это было в октябре. Ночь была холодной, и в темноте я хотела лишь одного: его рук на своем теле, его губ на своих губах. Теперь я думала, как он был прав, что не дал мне сделать этого тогда.

Все шло своим чередом, и мне это нравилось.

– Я скоро буду твоей,– прошептала я. Ливень хлестал в стены и окна трейлера, негодовал и злился, что не может до нас достать. Я мягко накрыла плечи Вика тем же одеялом, каким была запахнута сама, и заметила, как он побледнел, как заострились его черты и как напряглось тело подо мной.– Не отказывай мне в том, чего я хочу.

Он покачал головой, сделав глубокий вдох. Он хотел возразить.

– Молчи…

Словно опьяненный всем, что было между нами сейчас, он вдруг покорился мне и осоловело, пристально наблюдал за тем, как я заскользила губами по его шее, спустившись на грудь. Странно, что от его кожи не пахло почти ничем: разве только тонким, чистым запахом самого Виктора, больше похожим на белый шалфей, на омелу, на запах талой воды. Я сжала его шею, спрятав под покрывалом вместе с собой, и там, в тепле, в полумраке, слабо поерзав на затвердевшем паху, целовала смуглую грудь, где гулко и сильно билось сердце.

– Лесли.

Я лишь положила ладонь ему на губы, и он замолчал. Мне нравилось, что он подчинился. Мне нравилось, что он наконец прекратил отталкивать меня. Я легонько прикусила сосок и покатала его языком, услышав стон. Наконец-то мой настоящий сегодняшний подарок дал знать, что он не погиб от возбуждения.

– Что ж ты со мной делаешь,– выдохнул Вик.

– Еще одно слово,– подняла я взгляд, и он хмыкнул, покорно кивнув.

– Да, мэм.

– Еще слово – и ты не обойдешься простыми ласками, а отработаешь как надо и по полной!– пригрозила я, и он прикрыл глаза ладонью, сдерживая смех, но тут же посерьезнел.

– Как скажете, мэм.

Черт возьми, да он дразнился!

Я тоже это умею делать.

– Просто поразительно, как долго ты грозил, что я буду твоей и все такое,– проворчала я, целуя его живот и чувствуя, как от каждого прикосновения под кожей вздрагивают и сокращаются мышцы.– И при этом я сама едва не связала тебя здесь, чтобы наконец потрогать.

– Не спорю, был виноват,– с нескрываемой иронией сказал он.– И все же, может, стоит подо…

– Тихо, пожалуйста. Или я впрямь тебя свяжу, недотрога.

Он застонал, когда я расстегнула ремень и вынула его из петель, а потом вжикнула молнией джинсов. Проведя языком по темной дорожке от пупка и ниже, я вобрала в рот уже твердый член. Мне хотелось близости с Виком. Мне хотелось заполнить пустоту без него в себе – глубоко внутри, там, где он должен был оказаться очень скоро. Сбросив одеяло, под которым нам обоим стало жарко, и спустив с его бедер мокрые от дождя джинсы, я делала то, что хотела: любила и ласкала его, и срывала один стон за другим, а когда посмотрела, увидела, что он забылся, закрыл глаза, изогнулся в моей власти, пропал и погиб – и наконец я получила его почти полностью. Теперь я знала, какой он на вкус: теплый, мягкий, маслянистый. Теперь знала, какие слабости прячет под кожей. Мне было мало просто взять его в рот; хотелось большего, хотелось сразу всего. Я выпуталась из бюстгальтера и, зажав член между грудями, уткнула его крупную головку себе в язык. Несколько медленных движений, пара пылающих взглядов, которые он бросал, затуманенный удовольствием, и Вик дрогнул.

– Не нужно…– простонал он.

Он всегда так говорил, но это было нужно мне, как он не мог понять, что я хотела остаться с ним в такое мгновение? Перед тем как все кончится, я снова села поверх него, и он слабеющей рукой опрокинул меня на постель и навалился сверху. Я задохнулась. Он дрогнул снова, прокатился бедрами вдоль темной полоски моего белья, и я ощутила, как член скользнул вдоль входа, а потом прижался к моему бедру. Вик нахмурился, сгорбился, устало толкнулся еще дважды. Я почувствовала тепло, стегнувшее мою кожу, и когда Вик расслабился, припала к его губам с поцелуем.

Я погладила его шею, погладила живот, шрамы от ожогов на бедрах; он покачал головой и произнес, не открывая глаз:

– Ты очень упрямая и всегда делаешь то, что хочешь.

– За это ты любишь меня.

Я опустила его руку вниз, чтобы он чувствовал мое желание тоже, и он коснулся влажной плоти пальцами. Я опустила и свои на теплое еще семя и, покатав его на подушечках, опустила их между ног.

– Ты что удумала?– взгляд у Вика прояснился.– Не нужно. Тебе придется пить таблетки или…

– Или я хочу того, что могло бы случиться.

– Вряд ли, Лесли. Ты…– Он сглотнул, забеспокоился.– Ты уедешь учиться, куда нам спешить?

– Потому что я так хочу.

Я обняла ладонью его затылок, притянула ближе к себе и пока долго, долго шептала самые нужные нам обоим слова ему в губы, он медленно сдавался. Броня его рушилась. Страхи оставались, но были уже фантомами где-то там, за пределами нас двоих. Я никогда прежде не была ни самонадеянной, ни неосторожной, но свои желания знала точно и знала, что не пожалею ни о чем.

И когда мы были вместе, а он ласкал меня, это было самым правильным, что случалось со мной за всю жизнь.