Конец февраля. За окном кабинета кружил снег, крупные хлопья ложились на заводские корпуса, на крыши бараков, на заледеневший асфальт. Максим сидел за столом, разбирал бумаги, когда в дверь постучали без предупреждения. Вошёл Козырев, и вид у него был непривычно хмурым.

— Егоров, — сказал он, прикрывая дверь, — есть разговор.

Максим отложил бумаги, поднял голову. Козырев не часто заходил без звонка, и ещё реже выглядел встревоженным.

— Слушаю.

— Перехвачены переговоры немецких шпионов, — сказал Козырев, садясь напротив. — Они знают о Красмаше. О новой технике. О «Катюшах». О твоих гранатомётах. — Он помолчал. — Есть подозрение, что на заводе работает агент. Кто-то из своих. Передаёт информацию немцам.

Максим почувствовал, как похолодело внутри. Три года назад он сам стал жертвой подставы Ежова. Тогда его арестовали, отправили в лагеря, едва не убили. Повторять этот опыт не хотелось.

— А НКВД знает? — спросил он.

— Знает, — ответил Козырев. — Они уже начали проверку. Но я хочу, чтобы мы провели свою. Без лишнего шума. Если в органах есть «крот», они всё испортят.

Максим задумался. Он знал, что Козырев прав. После Ежова доверия к НКВД не было. И если шпион работает на заводе, его нужно найти тихо, без огласки.

— Что мы знаем? — спросил он.

— Только то, что передача идёт из завода. Кто-то передаёт информацию о новых разработках, о количестве машин, о сроках. Вчера был перехват и там речь шла о РПГ. Кто-то сообщил немцам о твоём гранатомёте.

Максим сжал кулаки. РПГ было его главной надеждой для пехоты. Если немцы узнают о нём раньше времени, они смогут подготовиться, создать что-то.

— Я найду его, — сказал Максим. — Но без НКВД. Только ты, я и мои люди.

— У тебя есть план?

— Есть. Слежка. Выявим тех, кто имеет доступ к секретной информации. Проверим связи, распорядок, кто с кем общается. И будем ждать, он совершит ошибку, обязательно совершит ее.

Следующие дни Максим почти не выходил из кабинета. Он анализировал списки сотрудников, проверял, кто имел доступ к чертежам, кто бывал в цехах, кто недавно устраивался на работу. Он поручил Федотычу и Воронцову незаметно наблюдать за рабочими, записывать, кто куда ходит, с кем разговаривает.

— Федотыч, — сказал он однажды, — ты бываешь в каждом цехе. Смотри, не спрашивай, просто смотри. Если кто-то ведёт себя странно, то запоминай.

— Понял, Сергеич, — ответил старик. — Я уже приметил одного, инженер из третьего цеха, молодой, недавно пришёл. Всё время крутится у склада с чертежами, а сам на участке почти не работает.

— Как фамилия?

— Попов. Илья Попов.

Максим проверил личное дело Попова. Обычная история: окончил институт, работал на заводе в Киеве, перевёлся в Красноярск. Но в анкете было одно несоответствие: в графе «родственники за границей» стояло «нет», хотя по оперативным данным у него была тётка в Германии.

Максим решил проверить Попова лично. Он пошёл в третий цех и застал его за верстаком: молодой, лет двадцати пяти, бледный, с нервными движениями.

— Попов? — спросил Максим.

— Да, — ответил тот, вздрогнув.

— Я хочу посмотреть, как вы организуете работу. Покажите мне ваши чертежи.

Попов дрожащими руками развернул чертёж. Максим заметил, что бумага влажная, словно её только что вытирали.

— А это что? — спросил он, указывая на пятно.

— Вода, — быстро ответил Попов. — Пролил чай.

Максим не стал настаивать. Он вышел из цеха и приказал Федотычу следить за Поповым каждую минуту.

Через три дня Федотыч доложил: Попов уходил из цеха в обед и встречался с человеком в штатском возле забора. Передал ему пакет.

— Где сейчас Попов? — спросил Максим.

— В цехе.

Максим немедленно пошёл в третий цех. Попов стоял у верстака, пытаясь выглядеть спокойным. Максим решил действовать дерзко, так как видно насколько Попов нервный. Взять его на испуг.

— Попов, — сказал Максим, — у меня к вам дело, пойдемте ко мне в кабинет. В кабинете — Вы сегодня передавали какие-то документы незнакомому человеку у забора?

Попов побледнел ещё больше.

— Я… я не знаю, о чём вы говорите, — заикнулся он.

— Я видел вас, — сказал Максим. — И я знаю, что ваша тётка живёт в Германии. Если вы скажете правду, возможно, я смогу помочь.

Попов задрожал. Он понимал, что попался.

— Это не я! — выкрикнул он. — Меня заставили! Они угрожали моей семье!

— Кто «они»?

— Немцы. Они завербовали меня ещё в Киеве. Сказали, что если я не буду работать на них, они убьют мою мать. Я не хотел, я просто…

Он опустил голову и заплакал.

Максим подождал, пока он успокоится.

— Вы будете сотрудничать? — спросил он.

— Буду, — прошептал Попов. — Я всё расскажу.

Через час Максим докладывал Козыреву.

— Мы его взяли, — сказал он. — Он признался, что передавал чертежи. Но он не главный. Где-то есть связник, который забирает информацию и передаёт дальше.

Козырев задумался.

— Я прослежу за его контактами, — сказал он. — Но ты, Егоров, молодец. Ты сделал то, что не смогла сделать НКВД.

— Я не хочу, чтобы моя техника попала к врагу, — ответил Максим. — И я не хочу, чтобы мои люди страдали.

Попова арестовали, но Максим настоял, чтобы его не расстреливали, а использовали для дезинформации. Теперь через него они передавали немцам ложные сведения о количестве и сроках производства. Также неверные чертежи, специально подготовленные для такого случая.

Вечером Максим вернулся домой поздно. Наталья уже ждала с ужином.

Он сел за стол, поел, выпил чай. За окном темнело, заводские трубы дымили. Наталье ничего не рассказал.

Начало марта выдалось неожиданно тёплым. Снег начал таять, с крыш завода звенели капели, и воздух наполнился запахом весны. Максим стоял у ворот первого цеха, глядя, как рабочие снимают с платформы новый сварочный автомат, собранный Патоном.

— Евгений Оскарович, — сказал Максим, поворачиваясь к нему, — вы уверены, что всё готово?

— Уверен, — ответил Патон. — Я провёл финальные испытания. Метод работает. Автоматическая сварка под флюсом даёт шов высокой прочности, без пор и трещин. И скорость в пять раз выше ручной. Если мы запустим это в первом цехе, корпуса пойдут как по конвейеру.

— Тогда начинаем, — сказал Максим.

Он повернулся к рабочим.

— Товарищи! Сегодня мы начинаем новую эру на нашем заводе и в первом цеху. Профессор Патон создал метод сварки, который позволит нам делать корпуса в разы быстрее. Учитесь, работайте, не бойтесь ошибаться.

Рабочие загудели. Кто-то скептически хмыкнул, кто-то с надеждой посмотрел на новое оборудование.

В последующие дни Максим почти не выходил из первого цеха. Он стоял рядом с Патоном, наблюдая, как автомат наносит ровный шов на броневой лист. Сварка шла под слоем флюса, дуга горела стабильно, металл соединялся прочно и быстро. Время сборки корпуса сокращалось на глазах.

— Смотрите, — сказал Патон, показывая на срез шва, — никаких пустот, никаких трещин. Прочность выше, чем при ручной сварке. Это идеальный результат.

Максим провёл пальцем по шву, проверил его на ощупь. Гладкий, ровный, без заусенцев.

— Сколько времени экономит один автомат? — спросил он.

— На сборку корпуса — примерно три часа вместо десяти, — ответил Патон. — Если поставить пять таких автоматов, мы сможем сваривать корпус за два часа.

Максим кивнул. Он знал, что это прорыв.

Через несколько дней первый корпус, сваренный по новой технологии, сошёл с конвейера. Максим стоял рядом с Кошкиным, когда крановщик опустил готовую конструкцию на стапель.

— Получилось, — сказал Кошкин, снимая очки. — Идеальный шов, ровные углы, никакого брака.

Максим обошёл корпус, проверил каждую деталь. Всё было точно, как в чертежах.

— Давай запускать второй автомат, — сказал он. — И третий и остальные. Мы должны успеть сейчас запустить все.

В следующие недели они установили ещё четыре сварочных автомата во втором цехе. Патон обучал рабочих, показывал, как правильно настраивать оборудование, как менять флюс, как проверять качество швов. Рабочие, сначала скептически относившиеся к новой технологии, быстро оценили её преимущества.

— Это же чудо! — сказал один из сварщиков, когда его бригада сварила корпус за три часа вместо десяти. — Раньше мы мучились по два дня, а тут за полсмены!

Максим улыбнулся. Он знал, что это только начало.

В середине марта он собрал совещание. В кабинете сидели Кошкин, Воронцов, Кузьмин и Патон.

— Товарищи, — сказал Максим, — метод Патона полностью внедрён. Теперь мы можем сваривать корпуса в три раза быстрее. Это значит, что наш план по танкам на 1940 год будет выполнен и даже перевыполнен

— Сколько мы сможем сделать? — спросил Кошкин.

— Если всё пойдёт как сейчас, к сентябрю у нас будет больше пятисот Т-34–85, — ответил Максим.

Кошкин присвистнул.

— Это больше, чем мы планировали.

— Мы будем делать больше, — твёрдо сказал Максим. — Потому что танки нужны родине.

Вечером он остался в кабинете один. На столе лежала карта страны, и он смотрел на неё, думая о том, что успех зависит от каждой детали. Сварка, станки, люди, всё это должно было работать как единый механизм.

Козырев зашёл без стука.

— Егоров, — сказал он, — я слышал о ваших успехах. Ворошилов очень доволен методом Патона. Говорят, он хочет внедрить его на других заводах.

— Пусть внедряет, — ответил Максим. — Чем быстрее, тем лучше. Нам нужны танки.

— А ты не боишься, что немцы узнают?

— Узнают, — сказал Максим. — Но к тому времени у нас будет больше танков, чем они ожидают.

Козырев кивнул и вышел.

Максим остался один. Он подошёл к окну, посмотрел на дымящие трубы. Завод жил своей жизнью, работал, дышал.

Апрель 1940 года встречал Красноярск по-весеннему тёплым солнцем, звонкой капелью и запахом оттаявшей земли. Максим стоял на крыльце полигонного штаба, вглядываясь вдаль, где на заснеженном ещё поле виднелись очертания новых построек: казармы, учебные классы, мастерские, столовая. Всё это было построено за зиму силами военных строителей и заключённых, которых Козырев пригнал из ближайшего лагеря.

Училище при полигоне было готово. Сегодня первый день занятий.

Максим прошёл по территории. В казармах уже разместили курсантов: двести человек, бывших трактористов, комбайнёров, добровольцев, а также несколько молодых парней из самого Красноярска, которые мечтали стать танкистами. Также прибыли опытные действующие танкисты осваивать новый танк. Они стояли на плацу в новенькой форме, непривычно выпрямившись, но всё ещё неуклюже переминаясь с ноги на ногу.

— Вы будете первыми, кто сядет за рычаги наших танков, — сказал Максим, обращаясь к ним. Голос его разносился в воздухе. — Мы сделали оружие, но оружие без человека это просто железо. От вас зависит, как оно будет воевать. Учитесь, потому что от вас зависит победа. Учителя у вас самые лучшие. Те, кто воевал на Халхин-Голе, кто прошёл Испанию, кто только что вернулся с финской войны. Слушайте их, запоминайте, не стесняйтесь спрашивать.

Среди инструкторов он видел знакомые лица: старшина Смирнов, командир САУ, стоял в первом ряду, опираясь на трость (его ранили под Ляхде, но он выжил и настоял на том, чтобы учить молодых). Рядом с ним стоял механик-водитель, воевавший на Халхин-Голе, и двое танкистов, которые воевали в Испании. Это был цвет танковых войск.

Первые занятия начались тут же. Максим прошёл в ангар, где стояли несколько учебных Т-34–85, и наблюдал за тем, как механиков-водителей учат трогаться с места. Молодые парни, привыкшие к тракторам, с опаской смотрели на стальные рычаги, искали педали, путали передачи.

— Спокойно, — говорил инструктор, старый танкист с прокуренными усами. — Это не трактор, это машина. Глазами смотри, руками чувствуй, а ногами… ногами ты ей жизнь даёшь.

Потом были занятия для наводчиков, их учили стрелять из «Катюш», и Максим видел, как парни со сбитыми на затылок пилотками старательно крутили маховики, пытались попасть в мишени.

А в соседнем классе пехота осваивала РПГ. Максим заглянул туда и увидел, как молодой курсант, сутулый, держит гранатомёт в трясущихся руках.

— Боишься? — спросил он.

— Есть немного, — ответил парень. — Тяжёлый он, и стреляет громко.

— Громко — не страшно, — сказал Максим. — Страшно, когда не стреляет. Ты запомни: эта штука остановит танк. Тот, кто будет идти на тебя. Ты не боишься, ты готовишься.

Курсант кивнул, чуть успокоившись.

— Понял, товарищ Егоров.

— А теперь учись. И не бойся ошибаться.

Максим пробыл на полигоне целую неделю. Каждый день он наблюдал за занятиями, подходил к разным группам, задавал вопросы, иногда сам садился за рычаги и показывал, как нужно делать.

В первый день новички робели, часто ошибались. На третий день некоторые уже уверенно управляли танками на малой скорости. На пятый день они учились водить колонной и останавливаться по команде.

Однажды вечером, когда занятия закончились, Максим сидел у костра с инструкторами. Смирнов, опираясь на трость, что-то рассказывал о Финляндии.

— На фронте мы поняли, что наша техника просто зверь, — сказал он. — Но если экипаж не умеет с ней обращаться, зверь становится бесполезным. Здесь же эти ребята научатся за пару месяцев тому, на что мы тратили годы.

— Поэтому я и создал училище, — ответил Максим. — Чтобы время не терять.

— Правильно, — кивнул Смирнов.

На шестой день Максим пришёл на полигон из штаба и увидел, что занятия идут полным ходом. Несколько десятков механиков-водителей отрабатывали вождение в колонне, наводчики учились стрелять по движущимся мишеням, а пехота с РПГ уже не боялась оружия.

Максим подошёл к группе, где занимался тот самый парень, который боялся гранатомёта. Теперь он уверенно держал оружие, прицеливался, нажимал на спуск.

— Молодец, — сказал Максим. — Ты справился.

— Спасибо, — ответил парень, улыбаясь.

На седьмой день, последний, Максим присутствовал на финальном занятии. Курсанты показали, чему научились за неделю: колонна танков прошла маршем, «Катюши» дали залп по мишеням, пехота отработала атаку с РПГ.

Максим стоял у ворот полигона, смотрел, как молодые парни проходят маршем, и думал о том, что теперь у них есть не только оружие, но и люди, готовые на нём воевать. Это было главное.

Вечером он вернулся домой. Наталья встретила его у порога.

— Ну как ты там у меня?, — сказала она.

— Дела закончились, — ответил он. — Училище работает. Курсанты учатся.

Середина апреля 1940 года выдалась на удивление тёплой. В Красноярске уже вовсю таял снег, с крыш звенела капель, а из-под земли пробивалась первая зелень. Максим сидел на крыльце своего дома, смотрел на закат и думал. Думал о том, что осталось чуть больше года до того дня, который он знал наизусть это 22 июня 1941 года. День, когда мир перевернётся. Он знал даты, цифры, имена, знал, что будет. Но он был всего лишь инженером. Он не мог построить оборонительные рубежи на западе, не мог командовать армиями, не мог остановить немецкие дивизии одним своим желанием. Он не мог сказать руководству страны, что знает, что произойдёт.

Но он мог сделать другое.

За спиной, в доме, слышались голоса Натальи и детей. Лариса бегала во всю, Ванятка готовил домашнее задание. Всё было мирно, тихо, почти нормально. Но Максим знал, что это спокойствие обманчиво.

В голове зрела идея, которая не давала ему покоя уже несколько дней. Урал. Там, в подземных ангарах, уже хранились сотни танков, десятки «Катюш», САУ, ПТР. Они ждали своего часа. Но без людей, без обучения, без отработки взаимодействия эти машины оставались просто железом. Нужно было нечто большее.

Максим встал, прошёл в дом, взял блокнот и начал записывать. Учения. Масштабные учения на Урале. Показать, что резервы не просто лежат в ангарах, а готовы к бою. Привлечь Жукова, чтобы он оценил их мощь. Если он увидит, что танки есть, что они готовы, что есть обученные экипажи, он поймёт: это не просто железо, это армия, которую можно использовать в любой момент. А потом, когда Жуков оценит масштаб, можно будет предложить ему кое-что большее. Но об этом он скажет позже.

На следующее утро Максим пришёл к Козыреву. Майор сидел в своём кабинете, перебирал бумаги, пил чай.

— Козырев, — сказал Максим, садясь напротив, — у меня есть идея. Она может изменить всё.

— Какая? — спросил Козырев, откладывая бумаги.

— Мне нужно организовать масштабные учения на Урале. Показать всё, что мы накопили. Танки, «Катюши», САУ, ПТР, РПГ. Всё.

— Зачем? — Козырев нахмурился. — Мы и так знаем, что техника работает.

— Знаем мы, — ответил Максим. — Но военные не знают. Они не видели, как это работает в масштабе. А если мы покажем им, если Жуков увидит своими глазами, он поймёт, что мы можем не просто сидеть и ждать, а действовать.

— А Берия?

— Берия должен быть в курсе. Он поможет с организацией. И он сможет убедить Сталина, если понадобится.

Козырев задумался, барабаня пальцами по столу.

— Это рискованно, Егоров. Такие учения привлекут внимание. Немцы могут узнать.

— Они и так узнают, — сказал Максим. — Но к тому времени мы будем готовы. И если Жуков увидит, что у нас есть такие резервы, он сможет планировать операции с их использованием.

Козырев долго молчал, потом кивнул.

— Хорошо. Я свяжусь с Москвой. Но если что-то пойдёт не так, то мы оба получим по шапке.

— Я готов получить по шапке, — твёрдо сказал Максим.

Через два дня из Москвы пришёл ответ. Берия согласился поддержать инициативу. Жуков также выразил заинтересованность. Учения назначили на середину июня, в тот момент, когда на Урале станет достаточно тепло для полноценных манёвров.

Максим начал подготовку. Он связался с командирами подразделений, которые должны были участвовать в учениях, проверил готовность техники, уточнил планы. За несколько недель он вместе с военными составил подробный сценарий: развёртывание, марш, атака с использованием всех видов оружия.

Козырев помогал с логистикой, с поставками горючего и боеприпасов. К концу апреля был детальный план, полностью организована логистика и все со всеми обговорено.