Начало мая 1940 года выдалось на удивление тёплым и ясным. В Красноярске уже вовсю таял снег, по дорогам бежали ручьи, а из-под земли пробивалась первая зелень. Максим стоял на перроне вокзала, сжимая в руке билет до Свердловска. Рядом с ним стоял Козырев, в походной форме, с вещевым мешком за плечами. Поезд уже подали, и паровоз нетерпеливо пыхтел, выпуская клубы пара.

— Егоров, — сказал Козырев, — ты уверен, что нам нужно ехать сейчас? У нас ещё есть время до учений.

— Времени нет, — ответил Максим. — Если мы хотим, чтобы всё прошло идеально, нужно проверить каждую деталь, сами лисно, только ты и я и те кому мы доверяем. Танки, экипажи, связь, снабжение. Всё должно быть готово к приезду Жукова.

— Ты боишься, что что-то пойдет не так?

— Мы должны проявить себя и войти в ближний круг Жукова, — ответил Максим.

— Хорошо, — кивнул Козырев. — Тогда поехали.

Они сели в поезд. Вагон был плацкартным, но Козырев договорился о двух отдельных местах в купе. Поезд тронулся, и за окном поплыли весенние сибирские пейзажи: ещё не растаявший снег в ложбинах, тёмные проталины, редкие деревеньки с дымящимися трубами. Максим смотрел в окно и думал о предстоящем. Учения на Урале это был его шанс убедить военное командование в том, что резервы, которые они накопили, могут изменить план всего.

Через три дня они прибыли на Урал. Свердловск встретил их суетой, большой промышленный город. Оттуда на машине они добрались до секретного объекта: подземного ангара, где хранились сотни танков, десятки «Катюш», САУ и ПТР.

Максим вышел из машины и замер. С виду это был обычный склон холма, заросший соснами и берёзами. Но за массивными железными воротами, которые открывались с помощью лебёдки, скрывался целый подземный город.

— Внушительно, — сказал Козырев, стоя рядом.

— Это да, — ответил Максим. — Пойдём, смотреть.

Они прошли внутрь. В ангаре было прохладно. Ряды танков уходили вдаль, подсвеченные редкими лампами. Максим шёл вдоль них, останавливаясь у каждой машины, проверяя состояние гусениц, люков, орудий.

— Этот танк стоит уже три месяца, — сказал он, указывая на Т-34–85. — Нужно проверить аккумулятор, масло, топливо. Иначе на учениях он не заведётся.

— Я дам команду, — сказал Козырев.

Максим кивнул и пошёл дальше. Он осматривал «Катюши», проверял направляющие, крепления, систему залпового огня. Потом САУ, ПТР, РПГ. Всё должно было быть готово к учениям.

К вечеру он встретился с командирами частей, которые должны были участвовать в манёврах. В небольшой комнате при ангаре собрались офицеры: суровые, обветренные, с внимательными глазами. Они сидели за длинным столом, на котором лежала карта полигона.

— Товарищи, — начал Максим, — мы собрались здесь, чтобы обсудить план предстоящих учений. Они будут проходить в два этапа. Первый этап это развёртывание и марш. Второй это атака с применением всех видов оружия.

Он подошёл к карте, показал места дислокации, направления движения, цели.

— Наша задача — показать, что новая техника готова к бою. Мы должны продемонстрировать слаженность, скорость и огневую мощь.

— А если техника подведёт? — спросил один из офицеров.

— Не подведёт, — твёрдо сказал Максим. — Я лично проверил каждую машину. Всё будет работать.

Офицеры закивали. Обсуждение продолжалось несколько часов. Максим отвечал на вопросы, уточнял детали, вносил правки в план.

Когда все разошлись, он остался один. Сидел за столом, смотрел на карту и думал о предстоящей встрече с Жуковым.

Козырев подошёл к нему.

— Егоров, ты чего не отдыхаешь?

— Думаю, — ответил Максим. — О том, что будет после учений.

— А что будет?

— Если всё пройдёт хорошо, то я смогу поговорить с Жуковым и в кое-чем его убедить.

Козырев кивнул.

Следующие дни он также обходил ангары. Проверял готовность техники, говорил с механиками, водителями, наводчиками. Всё было в порядке. Учения были готовы к началу.

Конец мая 1940 года выдался на Урале по-настоящему летним. Солнце припекало так, что даже в тени сосен было тепло, а воздух наполнился запахом молодой травы. Максим стоял у входа в подземный ангар, вглядываясь вдаль, где за поворотом дороги должна была показаться машина с Жуковым.

Козырев нервно курил папиросу, поглядывая на часы.

— Он должен был быть здесь час назад, — сказал он.

— Дорога дальняя, — ответил Максим. — И мало ли что еще.

Наконец из-за поворота показалась чёрная машина. За ней сразу ещё две, с охраной. Машины остановились у входа, и из первой вышел Георгий Константинович Жуков: высокий, подтянутый, в простой полевой форме, без орденов, с уставшим, но внимательным взглядом.

— Товарищ Егоров? — спросил он, протягивая руку.

— Так точно, товарищ командующий, — ответил Максим, пожимая её. — Добро пожаловать на Урал.

— Наслышан о вашей технике, — сказал Жуков, оглядываясь. — Показывайте.

Максим повёл его в ангар. Когда тяжёлые ворота открылись, Жуков на мгновение замер. Ряды танков, «Катюш», САУ и ПТР уходили вглубь, подсвеченные редкими лампами.

— Это ваше хозяйство? — спросил он.

— Наше, — ответил Максим. — Мы готовили его больше года. Танки, артиллерия, связь, обученные экипажи.

Жуков прошёл вдоль рядов, останавливаясь у каждой машины. Он трогал броню, заглядывал в люки, задавал вопросы.

— Сколько здесь танков?

— Двести тридцать семь Т-34–85, — ответил Максим. — Плюс пятьдесят Т-34–57, сорок «Катюш», двадцать САУ и около трёхсот ПТР.

Жуков присвистнул.

— Впечатляет, — сказал он. — Но техника это только половина дела. Экипажи готовы?

— Готовы, — твёрдо ответил Максим. — Завтра вы увидите их в деле.

Жуков усмехнулся.

— Вы уверены, что они справятся?

— Уверен, — ответил Максим. — Я сам проверял каждую машину и каждого водителя. Они умеют не только водить, но и воевать.

Они прошли в штабной вагон, где была развёрнута карта полигона. Максим подробно рассказал о предстоящих учениях: развёртывание, марш, атака с использованием всех видов оружия. Жуков слушал внимательно, иногда задавал вопросы.

— А что с горючим? — спросил он. — Хватит?

— Хватит, — ответил Максим. — Мы завезли запас на две недели учений.

— А боеприпасы?

— Тоже в порядке.

Жуков откинулся на спинку стула.

— Егоров, вы хорошо подготовились. Но я должен увидеть всё своими глазами.

— Завтра увидите, — сказал Максим. — Учения начнутся на рассвете.

Вечером они сидели у костра. Жуков курил, смотрел на огонь. Максим сидел рядом, молчал, но думал о том, как много зависит от завтрашнего дня.

— Егоров, — сказал Жуков, — вы знаете, что война будет?

— Знаю, — ответил Максим. — И знаю, когда она начнётся.

Жуков поднял бровь.

— И когда же?

— Следующим летом, — тихо сказал Максим.

Жуков долго молчал, потом затушил папиросу.

— Откуда вы это знаете?

— Чувствую, — ответил Максим. — Я многое чувствую.

Жуков посмотрел на него долгим взглядом.

— Тогда нам нужно, чтобы завтра всё прошло идеально.

— Всё будет идеально, — сказал Максим.

Они замолчали, глядя на огонь. Вдалеке, за лесом, уже занимался рассвет.

Рассвет ещё только пробивался сквозь кроны уральских сосен, а полигон уже гудел. Утренний туман смешивался с сизым выхлопом прогреваемых дизелей. Максим стоял на командирской вышке, кутаясь в шинель, и смотрел, как оживает его бронированная армада. Козырев, с планшетом в руках, докладывал о стопроцентной готовности, но Максим почти не слышал его, он все ждал Жукова.

Георгий Константинович поднялся на вышку без свиты, только с адъютантом. Лицо его было бесстрастным. Он молча кивнул Егорову и впился глазами в поле.

— Начинайте, — коротко приказал он, и это слово прозвучало как выстрел стартового пистолета.

В воздух взвилась красная ракета. И земля вздрогнула.

Первыми из леса, ломая кусты и молодые деревья, вышли Т-34–85. Это была не просто имитация марша, танки шли на предельной скорости, развернутым строем, маневрируя, словно уклоняясь от вражеских снарядов. Они с ходу открыли огонь из пушек по мишеням на дальнем рубеже. Характерный звук выстрелов и последовавшие за ним разрывы слились в один оглушительный грохот. Жуков, не отрываясь, смотрел в бинокль. Максим заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших бинокль. Танки стреляли с непривычной, невозможной точностью.

— Снаряды как нарезные, — негромко произнес Жуков, не опуская оптики. — Кучность невиданная. И стабилизация…

Он не договорил. Потому что с фланга, поднимая тучи пыли, в атаку пошли самоходки СУ-85. Они били с коротких остановок, и каждое попадание превращало деревянные макеты танков в щепки.

Но настоящий ад начался через минуту.

Из-за увала, синхронно, как на параде, выползли «Катюши». Они развернулись в линию. Максим переглянулся с Козыревым. Настал момент, к которому он готовился больше года. Жуков опустил бинокль и повернулся к Егорову, в глазах мелькнуло раздражение:

— А реактивная артиллерия у вас тоже для красоты стоит?

— Никак нет, товарищ командующий, — ответил Максим и поднял руку.

Рука резко упала вниз. Команда была передана по усиленной им же радиосвязи. И тишина умерла. Сорок направляющих выплюнули море огня. Реактивные снаряды, воя и скрежеща, ушли в небо, оставляя за собой дымные трассы. Через мгновение дальний конец полигона, где были выстроены бетонные укрепления и врытые в землю танки условного противника, превратился в бушующий вулкан из земли, огня и стали. Земля дрожала так, что с вышки посыпалась труха. Адъютант Жукова побледнел.

А потом наступила тишина, такая звенящая, ватная, после шторма. Ветер медленно сносил дым в сторону. Там, где только что были укрепления, дымились рваные воронки, горела земля и торчали искореженные, словно фольга, куски металла.

Жуков долго молчал. Он смотрел на дело рук человеческих, и на его волевом, словно вырубленном из камня лице, медленно проступало какое-то детское, почти мальчишеское изумление. Он снял фуражку, вытер лоб, и Максим увидел, что у него дрожат руки. От восторга? От понимания? Или от осознания того, что какой-то безвестный Егоров со своим напарником сидят на пороховой бочке невиданной мощи?

— Это… это не может быть, — прошептал Жуков, — Это совершенно иной принцип. Это… это огненный меч. Сколько залпов вы можете дать?

— Сорок машин. По шестнадцать направляющих. Полный боекомплект на десять залпов без перезарядки, — отчеканил Максим. — Мы можем перепахать линию фронта шириной в десять километров за один час.

Жуков резко развернулся. Он смотрел не на Егорова, а сквозь него.

— Как у вас это все только получилось?

— Товарищ Жуков, — сказал Максим, — нас целая команда, целый завод, мы очень старались на благо родины.

Жуков снова повернулся к Максиму. Его взгляд был тяжелым, испытующим.

— Егоров, я много повидал на своем веку. Прожектеров и болтунов я сметаю с дороги. Но то, что я увидел сегодня это нечто. Это превосходство. Как вам удалось сохранить это в секрете? Как вам вообще удалось это создать? Ворошилов конечно говорил, что у вас перспективная техника, да я встречался с частью в заварушке против Японии, но такого и близко не ожидал.

— Интуиция и упорный труд, — ответил Максим. — И страх. Я знал, что если мы не сделаем это сейчас, то через год мы будем жечь бутылками с зажигательной смесью немецкие танки, теряя по десять наших машин за один подбитый немецкий.

Жуков вздрогнул. Это была его больная мозоль, его ночные кошмары, которые он еще никому не высказывал вслух. Слабость мехкорпусов.

— Товарищ командующий, — Максим перешел в наступление, понимая, что сейчас решается всё. — Мы должны пересмотреть всю систему организации бронетанковых войск. Это не просто новые танки. Это новая доктрина. Взаимодействие танков, штурмовиков и вот этой реактивной артиллерии. Я знаю, что вы готовите большие учения в Белоруссии. Позвольте мне показать там не просто выправку и шагистику, а вот эту работу. Мы разобьем Павлова в пух и прах на картах, а потом и на полигоне.

Жуков замер. Он смотрел на молодого инженера, который говорил с ним не как с маршалом, а как с соратником. И в этот момент восторг от мощи оружия сменился в глазах Жукова холодным стратегическим расчетом. Он понял, что Максим это не просто интендант или везучий технарь. Это ключ.

— Хорошо, — голос Жукова стал тихим и металлическим. — Учения продолжаются. Я остаюсь здесь на три дня. Вы покажете мне каждый винтик, каждый чертеж, каждую тактическую схему. А вечером жду вас у себя в вагоне. Будем говорить о будущем.

Он взял со стола кумулятивный снаряд, взвесил его на руке и усмехнулся:

— А знаешь, Егоров… Кажется, я начинаю понимать, ради чего ты живешь. И, пожалуй, я в этом с тобой.

Выйдя из ангара, Козырев с шумом выдохнул:

— Ну, кажется, проняло…

— Рано радуешься, — тихо ответил Максим, глядя вслед уходящему Жукову. — Самое сложное это не вооружить армию. Самое сложное это убедить Сталина не верить Гитлеру. Но теперь у нас есть Жуков. А это уже половина победы.

Вечером того же дня Максим и Козырев направились к штабному вагону, где остановился Жуков. Охрана у входа молча расступилась, командующий ждал. Внутри горела керосиновая лампа, на столе были разложены карты западных округов, стоял крепкий чай в жестяных кружках и тарелка с сушками. Георгий Константинович сидел в одной гимнастёрке, и выглядел уставшим, но собранным.

— Садитесь, — коротко бросил он. — Разговор будет долгим.

Максим и Козырев сели напротив. Жуков долго смотрел на карту, словно видел там не линии обороны, а контуры будущей катастрофы.

— Егоров, — начал он глухо, — ты сказал, что война начнётся следующим летом. Я хочу знать, откуда у тебя эта уверенность. Не увиливай. Говори как есть.

Максим понимал, что сейчас на карту поставлено всё. Если он скажет правду его могут счесть сумасшедшим или, хуже того, немецким шпионом. Но если он промолчит, Жуков закроется.

— Я аналитик, товарищ командующий, — ответил Максим, тщательно подбирая слова. — У меня есть доступ к некоторым данным, анализ немецкой прессы и перемещений войск. Если сложить всё вместе, картина вырисовывается ясная. Гитлер не остановится. Пакт о ненападении для него это просто клочок бумаги. Он уже захватил Польшу, Данию, Норвегию. Франция падёт в ближайшие недели, вот увидите. После этого вся мощь вермахта развернётся на восток. Им нужны наши ресурсы, наша земля. А наша армия, при всём героизме, пока не готова к такой войне на истощение.

Жуков слушал, не перебивая. Его лицо напоминало гранитную маску.

— Допустим, — произнёс он медленно. — Допустим, ты прав. Что ты предлагаешь? Просто перевооружить армию этого мало. Ты сам понимаешь: у нас кадровый голод после тридцать седьмого, командиры звеньев бояться проявлять инициативу, а уставы безнадёжно устарели.

— Именно поэтому нам нужны эти учения, — Максим положил руку на карту. — Мы должны показать не просто технику, а новую тактику. Глубокие танковые рейды, массированная поддержка с воздуха, связь на всех уровнях. Если мы разгромим Павлова на манёврах, это станет сигналом для всех. Сигналом, что старая школа умерла. Что воевать шашками и тачанками больше нельзя.

Козырев, до этого молчавший, не выдержал:

— Товарищ командующий, мы сможем подготовить сводный корпус. У нас есть люди, есть техника. Дайте нам месяц и мы покажем, как должна выглядеть современная война.

Жуков встал, прошёлся по вагону. Остановился у окна, глядя в темноту, где за лесом спал его бронированный кулак.

— Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Я дам вам этот месяц. Более того, я лично приеду на учения в Белоруссию. И если вы покажете хотя бы половину того, что я видел сегодня, — он повернулся, и в его глазах блеснул опасный огонёк, — я пойду с вашим докладом к Сталину. Сам. И буду стоять на своём до конца.

Максим почувствовал, как у него пересохло в горле. Это был тот самый момент, ради которого он и затеял всю эту гонку. Жуков не просто поверил, он взял на себя ответственность.

— Но запомните, — голос командующего стал жёстким, — если вы меня подведёте, если техника встанет, а экипажи растеряются, я сотру вас в порошок. Потому что давать людям надежду, а потом отнимать её это преступление, хуже которого нет.

— Мы не подведём, — твёрдо сказал Максим. — У нас просто нет другого выхода.

Жуков долго смотрел на него, потом вдруг улыбнулся, так скупо, одними уголками губ, но в этой улыбке было что-то отеческое.

— Знаешь, Егоров, я ведь сразу понял, что ты не просто инженер. Слишком много в тебе какой-то… обречённой решимости. Словно ты уже видел всё это. Словно ты вернулся откуда-то, чтобы всё исправить.

Максим вздрогнул, но ничего не ответил. А Жуков, словно очнувшись, махнул рукой:

— Ладно, философия это дело не моё. Моё дело это воевать. Завтра продолжим испытания. А через месяц встретимся в Белоруссии. И да поможет нам всем товарищ Сталин.