Двадцать первое ноября тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось на удивление тёплым для сибирской осени. Максим сидел в кабинете, просматривал последние сводки из цехов, когда в дверь постучали. Вошёл Козырев, и лицо его было необычно оживлённым.

— Егоров, — сказал он, — Горлицкий приехал. Сегодня утром, на два дня раньше срока. Он уже на заводе.

Максим встал из-за стола.

— Как раньше? Он же должен был быть через два дня!

— Телеграмма, — усмехнулся Козырев. — Не успели отправить. Он выехал из Свердловска сразу после того, как мы договорились. Сказал, что не терпится начать.

— Где он сейчас?

— В первом цехе, смотрит на Т-34. Я сказал ему, что подойдёшь.

Максим быстро вышел из кабинета. Сердце билось чаще обычного, Горлицкий был тем человеком, который мог создать машину, способную переломить ход войны. Он направился в первый цех, и, войдя, сразу увидел группу людей, стоящих у стапеля. В центре был невысокий плотный мужчина лет сорока, с внимательными, живыми глазами и цепкими, рабочими руками. Рядом с ним стояли ещё несколько человек, видимо, его команда.

— Лев Израилевич? — спросил Максим, подходя.

— Да, — ответил тот, поворачиваясь. — А вы — Егоров?

— Он самый. Добро пожаловать в Красноярск.

— Спасибо, — Горлицкий пожал руку, и рукопожатие было крепким, уверенным. — Наслышан о вас. Говорят, вы делаете невозможное.

— Мы стараемся, — ответил Максим. — Познакомьте меня со своей командой.

Горлицкий кивнул и начал представлять:

— Это Курин Николай Васильевич, ведущий конструктор. Ксюнин Григорий Фёдорович, специалист по ходовой части. Неклюдов Алексей Дмитриевич он по орудийной установке. Ильин Константин Николаевич он по бронированию. Сазанов Иван Сергеевич он по трансмиссии. Эммануилов Иван Иванович он по электрооборудованию.

Максим пожал руку каждому. Все они выглядели серьёзными, сосредоточенными, готовыми к работе.

— Очень рад, — сказал он. — Вы нам очень нужны. Я видел ваши проекты. Знаю, что вы можете сделать больше, чем просто копировать чужие образцы.

— Спасибо, — ответил Горлицкий. — А что именно вы хотите создать?

— Самоходную артиллерийскую установку, — ответил Максим. — На шасси Т-34, с гаубицей М-30 калибра 122 мм. Для поддержки пехоты и подавления укреплений.

Горлицкий переглянулся с коллегами.

— Мы думали об этом, — сказал он. — На Урале мы уже набросали некоторые идеи. Но не было возможности реализовать.

— Теперь она есть, — ответил Максим. — У вас будет цех, станки, люди. Всё, что нужно.

— Когда можно начать? — спросил Горлицкий.

— Завтра. Сегодня я покажу вам цех, где вы будете работать. И вы сможете разместиться.

Максим провёл их в шестой цех, тот, что был выделен под самоходные артиллерийские установки. Помещение было просторным, с хорошим освещением, уже подготовленным для работы. В углу стояли чертёжные столы, инструменты, несколько станков.

— Вот ваша база, — сказал Максим. — Если нужно что-то ещё, то только скажите.

— Всё отлично, — ответил Горлицкий, осматривая цех. — У нас будет всё необходимое.

— А теперь — к делу, — сказал Максим. — Завтра утром я жду вас здесь. Мы обсудим чертежи и план работы.

— Договорились, — ответил Горлицкий.

Вечером Максим вернулся домой. Наталья накрыла ужин, дети уже спали.

— Как прошёл день? — спросила она.

— Хорошо, — ответил Максим. — Горлицкий приехал. Завтра начинаем работу над самоходкой.

— Ты доволен?

— Очень. Этот человек сможет сделать то, что нужно.

На следующее утро Максим пришёл на завод засветло. Горлицкий и его команда уже были на месте, стояли у чертёжных столов, разбирали бумаги.

— Доброе утро, — сказал Максим, подходя. — Начинаем?

— Начинаем, — ответил Горлицкий, разворачивая большой лист ватмана.

На нём был набросок будущей самоходной установки, а именно: корпус, рубка, орудие. Схема была грубой, но уже читалась концепция.

— Вот, — сказал Горлицкий. — Это первая мысль. Мы берём шасси Т-34, снимаем башню, ставим бронированную рубку с гаубицей М-30.

— А лобовая броня? — спросил Максим.

— Сорок пять миллиметров, как у танка, — ответил Горлицкий. — Но можно увеличить до семидесяти пяти, если пересмотреть массу.

— Массу будем считать, — сказал Максим. — Главное это чтобы машина была надёжной и проходимой.

— А как с боекомплектом? — спросил Курин.

— Сорок снарядов, — ответил Максим. — Это минимум.

— Много, — заметил Ксюнин.

— Но нужно, — сказал Максим. — В бою перезаряжать некогда.

Они начали работать. Сначала разобрали шасси Т-34: чертежи ходовой части, двигателя, трансмиссии. Горлицкий диктовал, Курин чертил, Ксюнин проверял расчёты. Неклюдов работал над орудийной установкой, как закрепить гаубицу, чтобы она не мешала работе экипажа. Ильин рассчитывал броневые листы. Сазанов подбирал трансмиссию. Эммануилов тянул провода к фарам и приборам.

Максим сидел рядом, иногда подсказывал, но чаще просто смотрел, как рождается машина.

К полудню у них был готов первый эскиз. Горлицкий отложил карандаш, посмотрел на Максима.

— Вот, — сказал он. — Если всё пойдёт по плану, через месяц мы сделаем опытный образец.

— Месяц — это много, — сказал Максим.

— Тогда две недели, — усмехнулся Горлицкий. — Но это будет черновая работа.

— Пусть будет черновая, — ответил Максим. — Главное это чтобы работало.

Они продолжили работать до вечера. Максим приносил чай, иногда задерживался, чтобы обсудить детали. К вечеру он устал, но был доволен.

Дома его ждал ужин. Наталья, как всегда, накрыла на стол.

— Как дела? — спросила она.

— Хорошо, — ответил Максим. — Работаем.

— Ты счастлив?

— Да, — сказал он. — Это важно.

Он сел за стол, поел, выпил чай. За окном темнело, заводские трубы дымили.

Следующие дни ноября 1939 года выдались на редкость морозным. За окнами заводских цехов кружил снег, укутывая землю и крыши белым саваном. Максим метался между цехами, почти не находя времени на сон. Его день превратился в непрерывную череду совещаний, проверок и докладов. Он забегал в седьмой цех к Рукавишникову, проверял, как идёт сборка новых противотанковых ружей. Там же успевал бросить взгляд на чертежи прибора ночного видения, которые Касаткин раскладывал на столе. Затем бежал в восьмой цех к Соколову и Лосеву, где доделывали радиостанции, и через весь завод мчался в шестой цех, где Горлицкий со своей командой уже вовсю работал над самоходной артиллерийской установкой. «Катюши», связь, оптика, САУ это всё требовало внимания. Максим чувствовал, как силы тают, но останавливаться было нельзя.

Утро тридцатого ноября началось как обычно. Максим сидел в кабинете над отчётами, когда из репродуктора, висевшего на стене, раздался голос диктора. Он был сухим, официальным, с металлическими нотками:

— Внимание, внимание. Говорит Москва. Передаём правительственное сообщение.

Максим поднял голову. Сердце ёкнуло. Он уже знал, что это будет.

— Сегодня, 30 ноября 1939 года, в связи с отказом финляндского правительства удовлетворить законные требования Советского Союза об обеспечении безопасности Ленинграда и северо-западных границ, а также в связи с обстрелом со стороны Финляндии территории СССР,войскам Красной Армии отдан приказ о переходе советско-финляндской границы и начале боевых действий.

Голос диктора стих, заиграла патриотическая музыка, но Максим уже не слушал. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку, перед глазами всплывали картины той войны, которую он знал из учебников, из фильмов, из рассказов. Зимняя война. Советско-финская война 1939–1940 годов. Он знал, как она начнётся именно утром 30 ноября части Красной Армии без объявления войны перейдут границу Финляндии на Карельском перешейке, а советская авиация начнёт бомбить финские города. Он знал, как она будет идти: тяжело, с большими потерями. Финская сторона потеряет около 100 тысяч человек, советские потери будут ещё больше. Красная Армия будет штурмовать укрепления «линии Маннергейма», нести огромные потери, и только к февралю 1940 года сможет прорвать оборону. Война продлится 105 дней и завершится 12 марта 1940 года подписанием Московского мирного договора. По его условиям, СССР получит 11 процентов территории Финляндии, около 430 тысяч финских жителей потеряют свои дома.

Максим закрыл глаза. Он знал, что в той истории эта война обнажила все слабые места Красной Армии: плохую подготовку, устаревшее вооружение, нехватку связи и, самое главное, катастрофическую нехватку современных средств борьбы с укреплениями и танками. Но в этой истории всё могло быть иначе. Т-34–85, «Катюши», противотанковые ружья Рукавишникова, всё это могло быть испытано в реальных боевых условиях и дать бесценный опыт для будущей большой войны.

Максим встал из-за стола, решительно вышел из кабинета и направился к Козыреву. Майор сидел за столом, слушал радио. Увидев Максима, он лишь поднял бровь.

— Слышал? — спросил Козырев.

— Слышал. — Максим сел напротив, и голос его был твёрдым, как сталь. — Нам нужно срочно ехать к Берии. Мы должны попасть на эту войну.

Козырев удивлённо посмотрел на него.

— Ты с ума сошёл, Егоров. Война это не полигон.

— Я знаю. Потому и говорю. Мы должны испытать нашу технику в реальных боевых условиях. Т-34–85, «Катюши», противотанковые ружья. Всё, что мы сделали, нужно проверить в бою, пока есть время. Если мы выявим недостатки сейчас, мы успеем их исправить до большой войны.

Козырев задумался. Он понимал, что Максим прав. Никакие полигонные испытания не дадут того опыта, который можно получить только на войне.

— Что ты предлагаешь?

— Взять по два образца каждого оружия. Два танка Т-34–85, две пусковые установки «Катюш» с боекомплектом, два противотанковых ружья Рукавишникова. Сформировать взвод охраны из надёжных людей, чтобы ни одна единица техники не попала к врагу. И отправиться на фронт.

— А если Берия не согласится?

— Согласится. Это же в его интересах. Проверить новое оружие в деле это лучше, чем ждать, когда оно подведёт в решающий момент.

Козырев помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Я свяжусь с Москвой. Но если Берия откажет, мы ничего не сможем сделать.

— Сможем, — твёрдо сказал Максим. — Я сам поеду к нему. Лично.

Козырев взял трубку, набрал номер. Разговор был коротким.

— Егоров, — сказал он, положив трубку, — Берия ждёт тебя завтра утром. Самолёт в восемь.

Максим кивнул.

— Спасибо. Я готов.

Он вышел из кабинета и направился в шестой цех, где Горлицкий со своей командой работал над САУ. Горлицкий поднял голову от чертежа.

— Егоров? Что-то случилось?

— Случилось, — ответил Максим. — Сегодня началась война с Финляндией. Я еду в Москву, к Берии. Нужно, чтобы нас отправили на фронт для испытаний.

Горлицкий удивлённо посмотрел на него.

— Вы хотите испытать технику в бою?

— Именно. Это единственный способ понять, что мы сделали правильно, а что нужно доработать.

— А если что-то пойдёт не так?

— Тогда мы узнаем это сейчас, а не потом, когда будет поздно.

Горлицкий кивнул, потом улыбнулся:

— Вы смелый человек, Егоров.

— Или безрассудный, — ответил Максим. — Но выбора нет.

Вечером он вернулся домой. Наталья накрыла ужин, дети уже спали.

— Ты сегодня поздно, — сказала она.

— Завтра я еду в Москву, — ответил Максим, садясь за стол.

— Опять? Зачем?

— Началась война с Финляндией. Я должен попасть на фронт, чтобы испытать нашу технику в бою.

Наталья побледнела.

— Ты хочешь сказать, что едешь на войну?

— Да. Но это необходимо. Если мы не проверим всё сейчас, потом будет поздно.

Она прижалась к нему.

— Будь осторожен.

— Буду, — пообещал он. — Я вернусь.

Он поел, выпил чай, лёг спать. Завтра предстоял долгий путь в Москву, а потом туда, на войну, которая стала полигоном для его оружия. Он знал, что это риск, но другого выхода не было. Война приближалась, и нужно было быть готовым. Утром, рано, его ждал самолёт в Москву.

Тридцатое ноября закончилось, а началось первое декабря. Максим проснулся затемно, ещё до рассвета. За окном было черно, только редкие огни заводских труб мерцали вдалеке. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри нарастает холодное напряжение. Сегодня он улетал в Москву. Сегодня начинался путь, который мог привести его на войну.

Он тихо встал, оделся, прошел на кухню. Наталья уже хлопотала у плиты, ставила чайник. Она не обернулась, когда он вошёл, но Максим видел, как дрожат её руки.

— Наташа, — сказал он, подходя ближе.

— Ты завтракать будешь? — спросила она, не поворачиваясь. Голос её был ровным, но слишком напряжённым.

— Буду, — ответил он, садясь за стол.

Она поставила перед ним тарелку с кашей, чашку с чаем. Сама села напротив, но к еде не притронулась.

— Ты уезжаешь, — сказала она не вопросом, а утверждением.

— Да, — ответил Максим. — Но я вернусь.

— Ты едешь на войну.

— Я еду испытать нашу технику. Это не то же самое, что воевать в окопах.

— Это одно и то же, — тихо сказала она. — Там стреляют. И могут убить.

Максим взял её за руку.

— Наташа, я должен. Если я не проверю всё сейчас, потом будет поздно. Война с Финляндией это реальный боевой полигон. Мы увидим, что работает, а что нет. И сможем исправить ошибки до большой войны.

— А если тебя убьют? — спросила она, и в голосе её послышались слёзы.

— Не убьют, — твёрдо сказал он. — Я обещаю.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она сдерживалась.

— Когда ты вернёшься?

— Через месяц. Может быть, раньше, может позже.

— А дети? Они будут спрашивать, где папа.

— Скажи им, что я на работе, в командировке, в Москве Что я делаю важное дело. И что я скоро приеду.

Наталья вытерла глаза рукавом, кивнула.

— Хорошо. Я скажу.

Она встала, подошла к нему, обняла. Максим чувствовал, как она дрожит, как её плечи вздрагивают.

— Ты вернись, — прошептала она.

— Вернусь, — ответил он. — Обязательно.

Он поцеловал её, поднялся, взял свою сумку с документами. Дети ещё спали, он не стал их будить, только заглянул в комнату, где спала Лариса и Ванятка, и тихо прикрыл дверь.

На крыльце его ждал Козырев.

— Готов? — спросил майор.

— Готов, — ответил Максим.

Они сели в машину и поехали в аэропорт.

В самолёте было холодно. Максим сидел у окна, смотрел, как тает внизу Красноярск. Козырев сидел рядом, изучал какие-то бумаги. Летели молча, каждый думал о своём.

В Москву прилетели к обеду. Из аэропорта сразу поехали на Лубянку. Берия ждал их в своём кабинете, как всегда, с папиросой и стаканом чая.

— Садитесь, — сказал он, указывая на стулья. — Докладывайте.

Максим кратко изложил суть. Техника готова, испытания на полигоне пройдены, но нужна проверка в реальных боевых условиях. Война с Финляндией это лучший полигон.

— Мы хотим отправить на фронт по два образца каждого оружия, — сказал он. — Танки Т-34–85, «Катюши», противотанковые ружья. Проверить в деле, проверить связь, выявить недостатки, доработать.

— А охрана? — спросил Берия. — Если техника попадёт к врагу?

— Мы организуем взвод надёжных бойцов. Специально обученных. Ни одна единица не должна попасть в руки финнов или немцев.

Берия задумался, затянулся папиросой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен. Но условия: вы не лезете в самое пекло. Только наблюдаете и консультируете. Технику используют те, кто обучен. Вы отвечаете за сохранность секретов.

— Согласен, — ответил Максим.

Берия кивнул и сказал:

— Тогда звоните своим. Пусть готовят технику к отправке.

Максим вышел из кабинета, связался по телефону с заводом. Кошкин доложил, что всё готово. Два танка с новой связью, две «Катюши» и два противотанковых ружья Рукавишникова готовы к отправке. Через пять дней они будут в Москве.

— Ждём, — сказал Максим.

Он и Козырев остались в Москве. Сняли комнаты в гостинице, ждали.

Козырев собрал два экипажа проверенных танкистов, которые уже воевали на т-34 против японцев.

Через пять дней поезд с техникой прибыл на станцию. Максим лично проверил каждую единицу. Танки были в идеальном состоянии, «Катюши» были законсервированы, ружья упакованы в ящики.

— Грузим, — сказал он.

Всё погрузили в новый состав, и поезд тронулся на Ленинград. Максим сидел в купе, смотрел в окно. За окном проплывали поля, леса, деревни. Козырев что-то писал в блокноте.

В Ленинград приехали на следующий день. Максим вышел на перрон и замер. Город, который он знал по фотографиям и фильмам, был перед ним живой, настоящий. Зимний Ленинград. Невский проспект, Адмиралтейство, Исаакиевский собор. Всё было покрыто снегом, и казалось, что город сошёл с открытки.

— Нравится? — спросил Козырев, заметив его взгляд.

— Невероятно, — ответил Максим. — Я никогда здесь не был.

— Это лучший город в мире, — сказал Козырев. — Жаль, что война близко.

Они зашли в гостиницу, разместились. Максим стоял у окна и смотрел на заснеженный город. В сердце колотилась тревога, но и какое-то странное спокойствие. Он знал, что следующий шаг будет на фронт. Но сейчас он мог просто смотреть на Ленинград и дышать полной грудью.

Он сжал кулаки и прошептал:

— Я вернусь. Я должен вернуться.