3 декабря 1859 года

Москва. Гостиница «Славянская»

— Войдите! — крикнул я, услышав осторожный стук в дверь.

— Ваш завтрак, — аккуратно заглянул в номер половой и тут же зашел.

Сегодня это был не тот парень, который вчера нарвался на вид дула моего револьвера. Но очевидно тот не удержал язык за зубами и поделился с «коллегами» о произошедшем. Потому что слуга пока шел до столика и ставил поднос с едой, зыркал по сторонам, пока не уставился на мой висящий на стуле пиджак, под которым выглядывала кобура с револьвером.

Свою тренировку я успел закончить и даже прочитал пришедшее вчера от Строганова письмо. Поэтому и план на день у меня уже сформировался. Первым делом навещу Тишкова — узнаю, как у него дела. Затем отправлюсь к Сергею Григорьевичу. Он написал, что имеет ко мне какое-то предложение, но без подробностей. Чем только разжег мой интерес. Потом надо будет посмотреть на временного контрабасиста. Да и оценить, как мои девушки работают в составе труппы. И в конце, либо пока буду возвращаться от Строганова в гостиницу посетить банк и обналичить расписку от Долгоруковой. День предстоял насыщенный, поэтому подкрепиться сейчас было очень кстати.

— Ну как вы здесь? — спросил я Григория Лукьяновича, зайдя к нему в комнату.

Мужчина лежал в постели — мрачный и насупившийся. При моем появлении и вовсе отвернулся к стене.

— Слышал, вы уже мне и замену подыскали, — заговорил он через минуту, когда я уж думал, что меня решили проигнорировать и собирался выйти из комнаты. — Наверное, рады, что так получилось?

— Врать не буду — у нас с самого начала отношения были натянутые. Но вы меня устраивали как профессионал. Наши договоренности выполняли честно, а это — главное. Что касается замены… Признаюсь, проскакивали у меня такие мысли. Но не раньше, чем мы прибудем в Петербург. Сейчас же найти временного контрабасиста — пожелание его превосходительства.

— Но вы не противились, — зло процедил Тишков, так и не повернувшись ко мне.

— А смысл? — хмыкнул я. — Сложись наши отношения иначе, более доверительно, то я бы за вас дрался. Но вы сами с самого начала поставили себя так, что никакого желания бороться за ваше место в труппе у меня нет. Помните, что вы предупреждали меня о вашем желании устроить сольную карьеру? Так с чего я должен сейчас за вас бороться?

Григорий в ответ промолчал.

— Выздоравливайте. Мы уезжаем завтра. Если пойдете на поправку, то может еще и продолжим работать вместе. Я нового контрабасиста пока не видел. Но держаться за вас не стану.

На том я и покинул Тишкова.

* * *

Когда Роман ушел, Григорий снова повернулся на спину и обессиленно откинулся на подушку. Внутри мужчины все сжималось от злости и несправедливости мира. Ну почему он заболел так не вовремя⁈ Если бы простудился чуть раньше, в той же Рязани или Тамбове — то это было бы не столь болезненно. Тогда бы найти ему замену было в разы сложнее. Но главное — из-за своего недуга он не смог завести полезные знакомства на приеме у графа Строганова! И уж тем более не попадет к более именитым аристократам столицы. А ведь он так хотел показать свое мастерство! Толку от того, что он за чужой кошт добрался до Москвы? Это он мог сделать и сам, без посторонней помощи.

Тут мысли мужчины перескочили на Винокурова. Парень впервые прямо заявил, что собирался выкинуть его, Тишкова, из своей труппы! Это больно било по самолюбию Григория. Одно дело — уйти самому с гордо поднятой головой, и совсем иное — когда тебя вышвыривают, как дворнягу на улицу.

«Еще и издевается. „Пойдете на поправку — может и поработаем вместе“, — мысленно передразнил Романа Тишков. — Прекрасно ведь понимает, что я только второй день болею, и так быстро простуда не проходит. Сволочь!»

Тут мужчина переключился на предписания врачей и советы самого Романа. Доктора в один голос твердили, что он заболел от переохлаждения. Из-за чего у него изменилась кровь, и пока она не обновится, болезнь будет продолжаться. Для того и нужно пить жидкости побольше, а при ухудшении состоянии — проводить кровопускание. Если прислушаться к совету юноши, то получалось, что он советовал провести «обратный» процесс — нагреть тело, да посильнее.

«Может, и есть в этом здравое зерно, — неохотно согласился Григорий. — Но идти на поводу у этого мальчишки⁈»

Все внутри мужчины бунтовало против этого варианта. Тут он закашлялся, от чего разболелась голова.

«В таком состоянии я точно до завтра не приду в норму, — констатировал он. — А вот — выкусите! Все равно поправлюсь быстро! Не сможете от меня отказаться, как от ненужной вещи!»

С такими мыслями Григорий Лукьянович встал с кровати и побрел к двери. Выглянув в коридор, он позвал домовника.

— Таз мне с горячей водой и кипятка приготовь!

«Вот и спробую — чего там он мне присоветовал. И если блажь это и не поможет, то можно будет еще и выставить ему в вину, что меня совсем решил на тот свет сжить. Пущай тогда заплатит за те дни, что я лечиться буду».

* * *

Особняк графа Строганова

В дом Сергея Григорьевича я прибыл за пятнадцать минут до назначенного срока, но тот не стал из-за этого возмущаться. Принял меня и проводил в свой кабинет.

— Роман, — начал он после приветствий и десяти минут беседы о погоде и моем вчерашнем походе к Елене Алексеевне. Как раз за это время нам приготовили чай. — Я все еще думаю, что тебе нельзя зарывать свой талант…

— Но я же говорил вам, что…

— Подожди, не перебивай, — поднял он руку. — Твои доводы я услышал и обдумал. И вот у меня к тебе какое есть предложение: почему бы тебе не возглавить отделение моей школы в своем уезде? Понятно, что не сразу, все же возраст у тебя для такой должности еще… не подошел. Но для начала станешь там сам преподавать, твоих навыков для этого хватит, а потом уже через пару лет и заберешь себе управление. Я тебе больше скажу, я буду только «за», если ты после моего ухода возьмешь под свое крыло всю школу, а не только ее отдел в твоем уезде. Как раз и твои братья подрастут. Ну, что скажешь?

И он с ожиданием посмотрел на меня.

— Вы меня изрядно удивили, — ошеломлённо произнёс я. — Неужели вы считаете, что из меня получится хороший учитель? Ведь уметь рисовать и передать этот навык — не одно и то же.

— Этими словами ты только укрепил мою уверенность, — улыбнулся Строганов. — А проверить твои способности легко. Можно прямо сейчас пойти в классы и там ты станешь объяснять тему сегодняшнего урока.

— Так я же не готовился, — совсем я растерялся.

— Это даже лучше. Если ты сможешь грамотно излагать свои мысли, то и времени на подготовку занятий у тебя будет тратиться меньше. А ведь для тебя это важно? Чтобы было время для помощи своему отцу?

В словах графа был свой резон, хотя я до сих пор считал, что он чересчур торопит события. Но возможно это из-за моего скорого отъезда? Как бы то ни было, я чисто из любопытства решил попробовать. А уж давать свое согласие или нет, можно решить и позже.

Привел меня граф в класс для самых начинающих, где дети рисовали геометрические фигуры. Урок у них начался еще полчаса назад и сейчас каждый из них пытался изобразить синий конус. Получалось у всех по-разному. И я заметил, что учитель или уже давно закончил свои объяснения и сейчас просто ждал результата, или и вовсе — дал задание «нарисовать», а дальше смотрел — у кого как получится. Об этом я и спросил его.

Молодой мужчина чуть младше тридцати лет вопросительно посмотрел на Сергея Григорьевича. Получив его утвердительный кивок, что я имею право задавать вопросы и получать на них ответы, он сказал:

— Перед началом занятия я сам на глазах учеников изобразил этот конус. Видите — рядом рисунок на подставке стоит? Они видели весь процесс и сейчас стараются его повторить. Это самый прогрессивный метод обучения! — заявил он в конце.

Я повернулся к Строганову:

— А как же «обрубовка»? Разве не вы говорили, что сначала учат разбивать предмет на геометрические фигуры — треугольник, овал и так далее, а потом уже собирают все воедино?

— Этому ученики уже обучены, — вместо графа ответил учитель. — Но повторюсь, такой метод — прошлое. Ученикам нужно учиться рисовать сразу с натуры, не используя обрубовку или применяя ее в самой малой степени.

— Анатолий Дмитриевич убедил меня попробовать, — все же вставил слово граф.

Я подошел к ученикам и с интересом заглянул в их рисунки. Большинство все же использовали «обрубовку» и разбили конус на начертание сначала треугольника с рядом овалов от самого малого у вершины до самого большого — у основания. И лишь затем стали соединять все в единое целое, раскрашивая фигуру и тонами придавая ей объем. Но была парочка учеников, которые попытались выполнить требование учителя — и рисовали сразу с натуры без использования метода обрубовки. У них конус получался кривым и поплывшим, но при этом — более «живым» что ли?

— Анатолий Дмитриевич, — спохватился граф, вспомнив, зачем мы пришли. — Я хочу ненадолго прервать ваш урок. Вот молодой человек — Роман Сергеевич Винокуров — очень хороший художник. И я хотел бы посмотреть, есть ли у него педагогические навыки. Пусть проведет урок, а мы посмотрим, не вмешиваясь. Если все сложится удачно, то Роман Сергеевич станет преподавать в своем уезде, где откроем отделение нашей школы!

Как Сергей Григорьевич «лошадей-то гонит»! Уже почти уверен, что я дал согласие, и осталась формальность — проверить мои навыки.

Анатолий не стал спорить, а только молча кивнул. После чего обратился к ученикам с приказом временно отложить работы по зарисовке конуса на край парты. Удивления у них это не вызвало — все прекрасно слышали наш разговор и бросали на меня любопытные взгляды, но совсем уж от работы старались не отвлекаться. Что особо удивительно было для меня — ведь дети же! Какими бы дисциплинированными они не были, но такая послушность — это что-то за гранью моего понимания. Или всех непосед просто вышвырнули за порог школы, преподав уже жизненный урок для оставшихся?

— Мне обязательно тоже надо учить рисованию геометрических фигур? — обратился я к Сергею Григорьевичу.

— А у тебя иные идеи? С удовольствием их посмотрю.

Я лишь кивнул и прошел в класс к стене, где по идее должна была бы висеть доска. Но ее не было, лишь парта преподавателя стояла. Попросив чистый ватман и мольберт, я принялся за первый в своей жизни урок рисования для целого класса. В голове всплыли воспоминания, как мы в качестве способа отвлечься учились рисовать котиков, собачек, хрюшек и прочий зоопарк. Получались милые рисунки довольно простые в освоении даже дошкольникам. Вот их рисованию я и решил посвятить свое занятие.

* * *

Анатолий с небольшой ревностью смотрел на молодого юношу, которого привел его покровитель — граф Строганов. Сам мужчина был раньше учеником школы графа, окончил ее с отличием, и Сергей Григорьевич не раз хвалил молодого художника. Особо подметил его талант в воспитательной деятельности, который раскрылся еще во времена его учебы. Тогда Анатолий помогал своим одноклассникам понять объяснения наставника и даже задерживался после уроков для этого. Поэтому Анатолий не удивился, когда граф предложил ему должность преподавателя. Мужчине и самому нравилось передавать свои знания следующим поколениям. А в последнее время мужчина не стеснялся вносить корректировки в программу обучения, чему граф не сильно противился. И вот — вдруг Сергей Григорьевич приводит незнакомца, не прошедшего школу, и пророчит ему пост преподавателя! Да, в глухом уезде, как понял Анатолий, но сам факт! Это задело самолюбие мужчины. Однако и перечить своему покровителю он не посмел, решив присмотреться к этому «таланту».

С первых минут тот начал «ломать» всю настроенную Анатолием систему обучения. Ладно, попросил учеников представиться — это нормально. Но ведь сразу после этого он заявил, что ждет от них не только строгого исполнения задания, но и ответной инициативы!

— Если я буду задавать вам вопросы — не стесняйтесь на них отвечать, — говорил этот юноша ученикам.

А дальше… он предложил… нет, не заявил о задании, а именно предложил! ученикам нарисовать животных.

— Согласны? — еще и спросил он их мнения, что для Анатолия было вопиющим нарушением субординации.

Ну какой учитель будет спрашивать учеников — согласны они выполнять задание или нет? Вот и ученики школы ответили неуверенно. Кто-то молча кивнул, кто-то сказал тихое «да», но на этом все и закончилось.

— Ладно, тогда приступим, — слегка поджав губы, продолжил юноша.

А дальше Анатолию пришлось приложить усилия, чтобы не выдать своего удивления. Техника рисования животных, которую стал использовать юноша, не была ни на что похожа. А то, что это техника, а не собственный стиль Романа, чувствовалось в том, как легко он создавал из одного образа другой. Так из четырех кружочков мог получиться как кот, так и собачка или медвежонок. Смотря какие ушки изобразишь, да какой хвостик подрисуешь с передними лапками. И юноша постоянно дергал учеников, задавая им вопросы на каждом этапе рисования — что они видят? Что нужно добавить? И нужно ли? Хвостик у животного надо сделать побольше, или поменьше? И почему? В какой-то момент ему все же удалось «расшевелить» детей и те начали активно предлагать свои варианты, спорить между собой, создавать лишний шум, как считал Анатолий. Он даже повернулся к графу, чтобы ехидно отметить «способности к преподаванию» у юноши, но не решился раскрыть рот. Сергею Григорьевичу подход его нового протеже определенно нравился! На лице Строганова была видна улыбка, а его глаза с азартом наблюдали за дискуссией учеников и тем, как под их руками рождаются рисунки. И все были не похожи друг на друга, даже если рисовали одно и то же.

«Хорошо, что его здесь мне терпеть не придется», — только и оставалось выдохнуть Анатолию. Будь иначе, и этот Роман Винокуров вполне мог бы и подвинуть мужчину на его должности.

В какой-то момент мужчина не выдержал и все же обратился к графу Строганову:

— Сергей Григорьевич, вы считаете это нормальным — что ваш протеже разлагает дисциплину в классе?

— Ох, Анатолий, — усмехнулся старик. — Ты путаешь дисциплину с творчеством. Разве дети его не слушаются? Отнюдь. Они вовлечены! Дискутируют. Живо отзываются на его слова. Это ли не прекрасно? Скажи, разве я тебя когда-то зажимал? Взять хотя бы твое предложение — перейти на новый метод обучения. Я пошел тебе навстречу. И это дало свои плоды. Те двое, что не стали опираться на старый стиль рисования, больше остальных проявляют себя. Мы же художников готовим, а не бюрократов. Если искусство начать ограничивать, то мы получим не живые полотна, какими хочется любоваться, а бездушный рисунок.

— Но должна же быть хоть какая-то система… Техника рисования… стиль… — растерянно пробормотал преподаватель.

— Так Роман и показывает новый стиль. Ты разве не заметил? Я сам удивлен, но ведь это так! Посмотри, дети рисуют по шаблону, но при этом очень размытому. Позволяющему им творить, а не бездумно копировать чужое. Я сам давно задавался вопросом, как этого достичь, а тут — вот, уже все готово! Роман очень удачно совместил шаблон работы с геометрическими фигурами с возможностью проявить ученикам их фантазию. Удивительно! — покачал головой граф.

После такой оценки Анатолий предпочел не развивать разговор. Ему стало понятно, что юноша произвел неизгладимое впечатление на Строганова. И поменять его в ближайшее время не удастся.

* * *

Сам не ожидал, но я получил удовольствие от урока. Искренние эмоции детей и их вовлеченность вызывали радость, и я даже всерьез задумался — так ли плохо предложение графа?

После завершения урока мы оставили детей с их учителем и вновь вернулись в кабинет Сергея Григорьевича.

— Ну так как? Ты согласен?

— Даже не знаю, — протянул я. — Ведь с другими детьми мне может так не повезти.

— А для чего нужен отбор? — вскинул брови Строганов. — Тогда завершим небольшую формальность, и можно будет двигаться дальше, — потер он руки.

— Формальность? — не понял я его выражения.

— Нужно объяснение, почему я взял тебя на такую должность, — стал пояснять граф. — Ты художник, но еще не широко известный. Поэтому для того, чтобы дать тебе должность преподавателя, нужно образование. Сейчас сдашь экзамен в моей школе, и тогда никто не сможет усомниться в твоих навыках.

— Так я же не готовился, — резонно заметил я.

— Ерунда, — отмахнулся граф. — Тебе по силам это сделать и без подготовки. Ну так что? Приступим?

Если до этого я думал, что Сергей Григорьевич торопится, то сейчас понял — я недооценил его ретивость. Но и отказываться не хотелось. Мне бросили вызов, и я собирался его принять. Получив мой молчаливый кивок, Строганов развил бурную деятельность. Оказывается, он и не сомневался в моем ответе, поэтому еще вчера подготовил все бумаги. И даже часть учителей предупредил. Из-за чего следующие два часа я испытывал чувство «дежа вю» — как когда-то в прошлой жизни сдавал экзамен в школе искусств по итогу своего обучения. Но со своими отличиями. И к своему удивлению, я все же сдал не все, завалив теоретическую часть. Просто из-за того, что не знал нынешних терминов, да еще и история развития искусств сейчас преподавала иные имена, чем в будущем.

— Ничего страшного, — говорил Сергей Григорьевич. — Как будешь возвращаться обратно домой, пересдашь. Заодно подтянешь свои знания в этом направлении.

Давать мне «зачет» чисто из-за моего таланта граф не собирался. Раз уж сдаю экзамены, то должен преуспеть во всех дисциплинах. Однако мне это самому было на руку. Появилось время детально обдумать — стоит ли соглашаться на предложение графа и если нет, то подобрать аргументы. Хотя проведенное занятие меня самого привело в смятение. Никогда не пробовал себя в роли учителя и не ожидал, что мне это понравится. Обучение Кристины — не в счет. Там я больше натаскивал девушку на рисование в одном стиле и довольно недолго. Атмосфера уж точно не та, что была сейчас на уроке.

Расстались с Сергеем Григорьевичем мы вполне довольные друг другом. Обязательно его навещу на обратном пути, какое бы решение в итоге не пришлось мне принять!

* * *

Дубовка

— Вы понимаете, Владимир Михайлович, что просите от меня? — хмурился глава дубовской церкви, смотря на мужчину.

— Совершить богоугодное дело — не дать разрушить нарождающийся брак двух любящих сердец, — спокойно парировал Зубов. — Как я не дал вашему сыну зачахнуть от расстройства, когда он желал пойти на службу по морскому ведомству.

Батюшка от этих слов нахмурился, ведь ему напомнили о старом долге. Больше семи лет прошло, как Зубов помог его сыну поступить в морское училище, дав соответствующую характеристику, а до того — предоставив возможность практики на борту корабля, где служил сам Владимир Михайлович.

— Дарья ведь и правда не была примером супружеского благочестия, — хмурился батюшка. — И о том весь город знает.

— Не весь, а лишь часть. И та — не имеет веских доказательств, лишь слухи. Мало ли что злые языки говорят? Виктором Семеновичем же движет грех алчности. Вы желаете потакать ему в этом?

Вчера мужчина сразу после разговора с Воробьевым увиделся со своим начальником, через него пустив по городу нужные Зубовым слухи. Ведь было не ясно — насколько Воробьев серьезен в своих угрозах. Но вредный старик не врал и действительно пошел в епархию. Из-за чего сегодня Владимир Михайлович решил нанести свой следующий удар — взыскать долг с местного священника, чтобы он встал на его сторону. Ведь епархия обязана во время своей проверки обратиться к местному духовенству.

— Хорошо, — сдался батюшка. — Я передам иерею, который будет вести дело Дарьи, об отсутствии доказательств слов раба Божьего Виктора.

— Благодарю вас. Очень надеюсь, что вы поспособствуете и тому, чтобы свадьбу не отменили и не перенесли. Ведь как это можно — вставать между двумя любящими сердцами? Ведь сказано в писании, что Бог — это любовь. И мешать браку, суть то же самое, что идти против Господа Нашего, — Зубов показательно перекрестился на этих словах. Батюшка от него не отставал, тоже осенив себя знамением.

— Сделаю все, что в моих силах, — кивнул священник.

На том они и расстались. Владимиру Михайловичу предстояло совершить еще пару визитов, но самые важные уже окончились благополучно. Как бы Воробьев не пытался помешать свадьбе Антона, теперь ему это станет сделать в разы сложнее, если вообще возможно.