2 декабря 1859 года

Дубовка. Усадьба Зубовых

В кабинете Владимира Михайловича повисла тяжелая атмосфера. Еще никто ничего друг другу не сказал, кроме сухого приветствия, но взгляды у всех были напряженными. Кроме самого Зубова здесь находилась Софья Александровна и Виктор Семенович Воробьев. Кабинет, сам по себе не слишком большой, в такой компании стал казаться еще меньше.

— Итак, мы вас слушаем, — прервал установившуюся тишину Владимир Михайлович.

— Я пришел обсудить с вами мою невестку, — обронил старик.

— Вы что-то имеете против ее брака с нашим сыном? — напряглась Зубова.

— Мне плевать и на вашего сына, и на Дарью, — отрезал Воробьев. — Сами объясняйте людям, с чего она положенный траур не отходила и вдруг резко, без помолвки, за вашего Антона решила выскочить замуж. Меня беспокоит то, сколько имущества эта неблагодарная девица собирается забрать с собой!

— Нас не интересует размер ее приданого, — нахмурился Владимир Михайлович.

— А с чего тогда вы так суетитесь с этой свадьбой? — сварливо спросил Воробьев. — Еще и стряпчий у меня в поместье шныряет с обмерами, да норовит всюду свой нос сунуть. И как я успел узнать, Дарья все свое наследство от моего брата в приданое решила записать. С чего бы это?

— То ее решение, — отмахнулся Зубов.

— Значит, вы не будете против, если она к вам в одном исподнем придет? — ехидно спросил Виктор Семенович. — Своего-то у нее ничего не имеется. Все ей мой брат дал! А как она с ним поступила? Гуляла с другими, наследника не родила, еще и траур не отходила. Я было подумал, что это она брата на тот свет спровадила, но не смог найти доказательств.

С каждым словом Воробьева Владимир Михайлович хмурился все больше. Принять Дарью совсем без приданого Зубовы не могли. И не по обычаю, и за спиной станут шептаться — что пришлому Воробьеву уступили. А раз уступили пришлому, то с чего надо местным прислушиваться к мнению их семьи? Не для того Софья авторитет собственный поднимала, да и Владимир Михайлович над ним трудился, чтобы в один миг все спустить в нужник. Поэтому мужчина ответил твердо:

— Будем.

— А я ведь пришел полюбовно договориться, — желчно усмехнулся старик. — Так вот вам весь сказ — или вы отказываетесь от наследства моего брата и получаете одну Дарью, коли она вам так нужна, или не получаете ничего!

— Это угроза? — нахмурился Зубов.

— Предупреждение, — едко процедил Воробьев. — Если мы сейчас не договоримся, то я прямо от вас еду в епархию с требованием не давать разрешения на брак моей невестке, пока она не отходит положенный траур. Сколько вы успели раздать приглашений? И как упадет ваша репутация, когда свадьбу отменят? А дальше я потребую завести дело о проверке моей невестки на верность. И когда вскроется, что она гуляла на стороне — а об этом весь город ведает — то церковь запретит ей второй раз мужа иметь. После чего я уж постараюсь, чтобы и наследства ей никакого, как вдове, не досталось. Ну как? Все еще хотите получить деньги и крестьян моего рода? А вдобавок — позор и урон чести? Или все же договоримся?

Владимир Михайлович молчал. Озвученный Воробьевым сценарий был уж на диво реалистичен. Софья тоже не знала, что добавить. Да и вмешиваться в разговор мужчин без веской причины — моветон. Как подозревала женщина, Воробьев и позвал-то ее в кабинет лишь за тем, чтобы она на мужа надавила принять ультиматум. Потому что в первую очередь в случае отказа пострадает ее репутация. Это ведь она приглашения на свадьбу рассылает. Она в церковь ходила договариваться о проведении церемонии венчания. А кому еще? Не мужчинам же доверять женское дело? Но поддерживать Виктора Семеновича, а не мужа, Зубова не собиралась. Если Владимир согласится на ультиматум — Софья его поддержит. Если же нет, то и уговаривать прислушаться к Воробьеву не станет.

— Так что вы решили? — спустя пару минут не выдержал Виктор Семенович.

— Поступайте, как считаете нужным, — хмуро ответил Владимир Михайлович. — Но вы же понимаете, что совсем без приданого нельзя.

— Я не отдам этой девице ни копейки! Вы сами сделали выбор, — фыркнул старик и встал, после чего ушел не прощаясь.

— Найди Дарью и предупреди, чтобы не дергалась, — сказал Софье мужчина. — А я пока навещу кое-кого. Оставлять эту угрозу без внимания нам не следует.

* * *

Москва. Ресторан при гостинице «Славянская»

— Роман, — кивнул мне адмирал, когда я подошел к его столику, — я как раз думал с тобой связаться. Присаживайся.

— Благодарю. Вы по поводу вынужденной задержки в Москве хотели сказать? — тут же спросил я, сев по правую руку от Краббе.

— Уже знаешь? — вскинул он бровь. — Да. Паровозный состав еще только собирается, но пока есть проблема с вагонами. На весь наш караван обычного состава не хватит — не одни мы ведь хотим в столицу попасть. Придется подождать, пока несколько вагонов прибудет из Петербурга. Телеграмму о том и положительный ответ я получил вчера, но не успел тебе сказать из-за… — тут он продолжать не стал. И так все понятно, из-за чего и кого так случилось. — Что там с твоим контрабасистом, кстати?

— Врачи диагностировали простуду. Лечится.

— Не вовремя он застудился, — поджал губы адмирал. — Но я с тобой вот еще о чем хотел поговорить. Ты ведь как-то упоминал, что твои дамы тоже желают выступить в столице?

— Есть такое дело, — вздохнул я. — Песню им я написал, но на репетиции времени уже не хватает. Да и перед кем им выступать — пока тоже не ясно.

— С последним проблем не возникнет, — обнадежил меня Николай Карлович. — А вот репетиции необходимы. И раз уж выдался дополнительный день, советую им воспользоваться. Заодно поищи в Москве временную замену своему контрабасисту на неделю. А то непонятно — как долго он проваляется, а ждать его мы не можем.

— Вот только где нам репетировать?

— В гостинице есть зал для приемов. Я поговорил с управляющим, в ближайшее время он свободен — можете им воспользоваться. И не тяни с этим, — сказал мне Николай Карлович, после чего разговор завершился.

Ему как раз принесли обед, да и то, что хотел, он уже все высказал. А я получил подтверждение слов Елены Алексеевны и новую головную боль. Легко сказать «найди замену», а где мне такого человека искать-то? И как уговаривать? Мне еще и вечером теперь тогда нужно к этой даме идти — портрет рисовать.

«Начальник я или нет? — вдруг пришла мне в голову мысль. — Не хочешь делать сам — делегируй!»

У меня же в труппе есть Ульян Игоревич. Не знаю, чем он сейчас занимается, но почему бы его не попросить найти нам контрабасиста? Как играл у нас Тишков, старик знает. Подобрать хотя бы немного близкого по уровню музыканта, думаю, ему по силам. К тому же он дворянин и возрастом старше меня — уж всяко в глазах незнакомца будет выглядеть солиднее. Плюс — офицер, хоть и в отставке.

«Да, так и сделаю», — решил я, возвратившись за наш столик.

Девушки тут же стали меня расспрашивать о прошедшем разговоре. «Обрадовал» их предстоящими репетициями.

— Может, уже сегодня начнете, если Ульяну Игоревичу повезет в поисках.

— Мы можем пока и без контрабаса обойтись, — заявила Аня.

Похоже, она просто засиделась и искала, чем себя занять. И репетиции ее не пугали, а наоборот — заставляли глаза светиться от предвкушения. Настя в этом плане была более сдержанна.

После обеда медлить я не стал, отправив Тихона на поиски нашего барабанщика. Вернулся слуга через полчаса озадаченным:

— Господин, Иван с Андреем сказали, что господин Завадский убежал вам нового члена труппы искать. Еще с утра убыл, а для вас весточку оставил, — с этими словами парень протянул мне записку.

На ней четким твердым почерком Ульян Игоревич извещал меня, что слышал о намерении контр-адмирала не дожидаться излечения Григория Лукьяновича и необходимости искать ему замену. Меня старик в номере не нашел — я как раз был в гостях у Строганова — поэтому взял на себя смелость решить этот вопрос. Как только ему улыбнется удача, он тут же прибудет в мой номер и просит или дождаться его, или оставить хоть какое-то послание — где и когда мы сможем встретиться для рассмотрения новой кандидатуры в нашу труппу. В своем успехе старик почему-то не сомневался.

И вот тут я встал перед выбором. Просто ждать Завадского я не мог — встреча с Еленой Алексеевной уже назначена. Оставить записку, чтобы он подъехал с найденным музыкантом туда? Глупость. Я же сам в гости иду, приглашать в чужой дом кого-то — верх наглости. Мне уже о том Николай Карлович прямо сказал, когда я на приеме графа покусился на его права хозяина невольно. Указать время, когда я вернусь? Так я и сам не знаю. Все ведь будет зависеть от сложности работы — в чем женщина будет одета, какой фон будет — простым или с множеством деталей. Тут от двух до пяти часов на работу уйти может. Оставить кого-то из девушек в номере? А чем они смогут помочь в оценке музыканта? Хотя-я…

— Что ты так на нас смотришь? — нахмурилась Настя. — Неужто решил нас оставить? — угадала она ход моих мыслей.

Записку-то видела, так что ничего удивительного в ее прозорливости нет.

— Смотри, я ведь не знаю, когда вернусь. А проверить найденного контрабасиста нужно. И вам репетировать — тоже надо. С труппой мы вашу песню периодически играли, пусть особо и не налегая на ее гладкое исполнение. Но общий ритм люди знают. И вы сможете новичку объяснить — как ему играть требуется.

— С этим и сам Ульян Игоревич справится, — нахмурилась Настя.

— Но решение за мной, как за главой труппы. И это решение я передаю вам. Ну не разорваться же мне?

— Анна может встретить тогда и все решить, а я с тобой пойду.

— Мы еще не женаты, — вздохнул я. — Вон, я уже нарушил невольно этикет на приеме. Зачем усугублять? И как Анну одну с мужчинами оставлять? Это же удар по ее репутации. Об этом ты не подумала? Вы же не просто так вдвоем везде ходите.

— Роман прав, — вдруг поддержала меня Аня. — Хотя для Ульяна Игоревича можно было бы и записку оставить — чтобы он вместе с остальными членами труппы твои песни сыграл, и они бы посмотрели найденного контрабасиста в деле. Как быстро он схватывает. Для этого мы не нужны. Но раз Николай Карлович настаивает, что нам необходимо быть готовыми выступить в Петербурге сразу по приезду, то не стоит пренебрегать его словами. Лишь его поддержка помогла Роману вчера сгладить мнение о нас у высшего света Москвы.

— Ладно, — нехотя кивнула Настя. — Но ты уж не задерживайся, пожалуйста. Как закончишь — сразу назад. Мы тебя будем очень ждать.

И она тут же продемонстрировала свои слова действием, впившись в мои губы поцелуем. Благо, что кроме нас никого в номере не было.

— Может, Ульян Игоревич придет, еще пока я в номере буду, — улыбнулся я, оторвавшись от любимой.

Но тут мои ожидания не оправдались. Через два часа я уже собирался с визитом к Елене Алексеевне, а старика все еще не было. Пришлось положиться на своих дам и барабанщика в их оценке умений нового члена труппы.

Дом, чей адрес указала мне Елена Алексеевна, оказался одноэтажным, построенным из кирпича. Встретивший меня на входе слуга проводил не в гостевой зал, а в небольшую комнату, где меня уже ждала дама.

— Рада, что вы все же пришли, — улыбнулась она мне.

Одета женщина была в легкое платье на удивление без кружев и приталенное. Поверх платья сидел корсет, подчеркивая грудь. Волосы свободно спадали по ее плечам, схваченные по бокам двумя заколками из серебра.

— А где же ваши дамы? — удивилась тем временем она, дав мне в полной мере оценить ее внешний вид.

— К сожалению, они не смогли прийти. За что приносят свои извинения.

Елена Алексеевна спокойно кивнула, принимая мой ответ, а после попыталась увлечь меня пустой беседой. Посетовала на то, как ей не нравится этот дом и что у рода Долгоруковых, к которому она относится, раньше в Москве было аж три резиденции. Но в последние годы сложилось так, что все они ушли в чужие руки. Я воспринял это как прелюдию к торгу. Вежливо посочувствовал, но и только. Как дойдет до обозначения цены моим услугам, на меня этот факт не повлияет.

После короткого рассказа о себе и своем роде женщина переключилась на меня.

— А как поживают ваши родные? Все ли у них хорошо?

— Все замечательно, благодарю. Прошу прощения, но давайте перейдем к делу. Рисование портрета — процесс не быстрый. Если хотите узнать обо мне побольше, сможете задать свои вопросы, когда я приступлю к работе. Только мы ведь еще не говорили о стоимости… — сказал я и замолчал.

— И сколько вы хотите?

— Двести рублей серебром, — как и намеревался, я поднял ценник еще в два раза по сравнению с тем, который озвучивал в Воронеже.

Брови Долгоруковой взлетели вверх.

— А вы себя цените, Роман, — уважительно покивала она. — Но не переоцениваете ли?

— Каждый решает для себя, — развел я руками. — Если вы откажетесь, то я просто вернусь в номер и отдохну. В деньгах нужды я не испытываю.

— Тогда для чего называете столь… завышенную цену?

— Для меня рисование — это увлечение. Не хочу превращать искусство в ремесло. С озвученной цифрой сомневаюсь, что ко мне выстроится очередь.

— Тут вы правы, — усмехнулась Елена Алексеевна. — А как насчет иного вида оплаты?

— Что вы имеете в виду?

— Что вы скажете, если я подучу вас французскому?

— Что за один вечер язык не выучить, а большего времени у нас для этого не будет.

— Тогда может хотите узнать что-то о тех людях, что были на приеме у Сергея Григорьевича? Такие сведения на вес золота. Не всякому даже тут, в Москве, они известны.

— Пожалуй… — задумался я, — это снизит цену, но не отменит ее полностью.

— И насколько снизит?

— Зависит от качества ваших сведений. Но не больше, чем наполовину.

— Тогда договорились.

Когда я приступил к работе, Елена Алексеевна стала честно делиться первой частью оплаты моего труда — сведениями. Начала она с князя Вяземского. Поведала о его семейном статусе, привычках, характере и репутации в глазах общества. Потом примерно по такой же схеме стала рассказывать и про остальных участников приема Сергея Григорьевича. Слушал я внимательно, не забывая и про свою работу. Контуры тела Долгоруковой я нанес на холст довольно быстро, а вот дальше пришлось уже повозиться. Деталей на ее платье хватало, как и общая обстановка в комнате изобиловала ими. Приходилось часто смешивать краски, ждать подсыхания слоев и проверять — все ли учел и не пропустил ли чего. И все это на фоне попытки запомнить ценнейшие сведения, которыми делилась Елена Алексеевна. Что сосредоточенности на работе мне не добавляло.

Провозился я часа четыре, не меньше. Под конец даже Долгорукова выдохлась и прекратила свой монолог, устало откинувшись на спинку кресла и даже полу прикрыв глаза. Во всем этом меня радовало, что она не пыталась меня соблазнить, несмотря на свое предложение позировать мне обнаженной. И я совсем уверился, что никакого обмана в ее словах о большом впечатлении от песни и моего исполнения не было. Что ж, и такое бывает.

Перед тем как рассчитаться со мной, Долгорукова долго смотрела на свой портрет.

— Никогда не думала, что могу выглядеть так…

— Как? — не понял я ее тона.

— Восхитительно, — улыбнулась она мне и провела рукой по моей щеке. — Как жаль, что ты занят. Я была бы не против, чтобы ты стал моим душевным другом.

А вот такого предложения «в лоб» я точно не ожидал и на миг растерялся. Но пришел в себя довольно быстро.

— Благодарю за предложение, но я хочу остаться верным своему выбору.

— Как скажешь, — улыбнулась Елена Алексеевна. — Но если передумаешь…

Оставив фразу недосказанной, она позвала слугу и написала мне расписку.

— Всей суммы у меня на руках нет, но в банке по этой бумаге ты получишь остаток моего долга.

На том мы и расстались. В гостиницу я возвращался в слегка смешанных чувствах. Долгорукова оставила после себя двойственное ощущение. Вроде как и не против близкого общения, но пытаться меня добиваться не собирается. Наоборот — четко указала, что теперь следующий шаг за мной. И я с удивлением понял, что это… мне нравится. Не навязчивость, как у Арины была, а доступность, но с сохранением дистанции.

Вернулся я уже почти в первом часу ночи. Девушки еще не спали — ждали меня. Настя первой с тревогой спросила, все ли в порядке.

— Да, все отлично, — кивнул я ей. — И никто ко мне не приставал, — добавил на всякий случай.

— А мы провели первую репетицию, — поделилась со мной Аня. — Этот новый контрабасист, которого нашел Ульян Игоревич, ничем не хуже Тишкова.

— Вот завтра и узнаю. А сейчас — давайте отдыхать.

— Да. Только тебе здесь письмо принесли. От Сергея Григорьевича, — протянула мне Настя конверт.

— Завтра, все — завтра, — выдохнул я.

Все равно сейчас уже никуда не пойду, даже если в письме какое-то приглашение. Надо отдохнуть. Чувствую, завтра мне предстоит не менее тяжелый день.