5 — 6 декабря 1859 года

Петербург

Как я и думал, банк в воскресенье не работал. Сразу после бань в этом и убедился. Зато узнал, где расположено здание, и к какому часу можно подойти завтра.

Мои дамы от бани были в восторге.

— Вода прямо из трубы в ковшик льется! — делилась впечатлениями Настя. — Слуг в парной нет, но они там и не нужны. И зал для отдыха очень красивый. Все предусмотрели! И про напитки не забыли, и жар очень хорош.

— Только над домом черное облако дыма клубится, — хмыкнула насмешливо Аня. — Забыла, как мы закашлялись, когда вышли, и ветер его к земле прибил?

Тут Аня права. Печи здесь топили углем. На заднем дворе, где продавали напитки из бочек, неподалеку его целая куча лежала. Просто на земле, даже никак не огражденная. Туляковы не стали заморачиваться и пытаться как-то облагородить еще и внутреннее пространство двора. Вид из комнат туда совсем не живописный, в отличие от тех квартир, чьи окна выходят на Ямскую улицу. Но в остальном — они постарались, тут не поспоришь.

Примерно через полтора часа после того как мы вернулись обратно, ко мне в комнату постучались.

— Роман, рад, что ты никуда не ушел, — кивнул мне Николай Карлович, когда я открыл дверь.

— Вообще-то, уже бани успел посетить, — возразил я.

— Тогда вдвойне хорошо, что уже вернулся. Нам нужно серьезно поговорить.

Начало настораживающее, но не пороге же мне держать адмирала? Прошли внутрь, где и расположились на стульях у стола.

— Я только что имел разговор с Его Императорским Высочеством — Великой княгиней Еленой Павловной. Она желает тебя видеть. Завтра в обед в Михайловском дворце. Только тебя, — уточнил он.

Вот это новость! Я-то думал, как попаду к ней в салон, о котором получилнасколько возможные подробные сведения от Екатерины Савельевны. Устаревшие, но насколько? Этого пока не знаю. А тут — обо мне уже известно и сами зовут. Но ведь Николай Карлович ко мне пришел не просто эту новость сообщить? Для того он мог и вестового отправить. О чем я и спросил его.

— Все верно, — кивнул мужчина. — В Москве у Сергея Григорьевича вышел конфуз из-за пробелов в твоем образовании. Нам нужно это исправить. Сам понимаешь — тут уровень совсем иной.

— За один вечер я французский не выучу, — криво улыбнулся я.

— И не надо. Тебе главное запомнить правила этикета при общении с особами императорских кровей. Этим и займемся. Ну и какие темы лучше не поднимать тоже обсудим.

Тут мне спорить было не о чем. Наоборот, я был благодарен адмиралу за такой ответственный подход, хотя и понимал, что в первую очередь он о себе так печется.

Затягивать Краббе не стал, начав свое обучение с основ — правильное титулование.

— Я хочу убедиться, что ты не только это помнишь, — в том, что я могу подобного не знать, он даже мысли не допускал, — но и сумеешь вовремя и правильно применить.

Потому мы стали репетировать с ним разные ситуации. Я был в роли самого себя, а Николай Карлович — в роли Великой княгини. Мужчина объяснял, как нужно встречать ее, как себя вести, если к нам подошел кто-то — слуга или иной дворянин.

— Первой с подошедшим начинает разговор Елена Павловна. Если она его игнорирует, ты тоже обязан так поступить, — объяснял мне адмирал. — Если же она заговорила с кем-то, ты должен молчать, пока к тебе не обратятся.

Ну и так далее. Через полчаса ко мне постучались Настя с Аней и Николай Карлович, чуть подумав, взял и их «в оборот». С учетом их знания французского, это было крайне полезно. Девушки часто вставляли слова из этого языка, попутно поясняя мне, что они значат. Язык так не выучишь, но самые ходовые фразы запомнить можно. Наше обучение длилось часа три, не меньше. Устали в итоге все, зато теперь и сам адмирал, и я были более уверены, что по глупой случайности я не получу проблем.

* * *

Царицын. Дом Михайловых

— И как его зовут, ты не ведаешь? — хмуро уточнил Борис Романович, хотя и так уже знал, что ему скажет дочь.

Та ожидаемо покачала головой. Мужчина был в ярости. Вот что делать с этой девчонкой? Может, и правда в монастырь ее отдать? Только решили проблему с ее мужем, Борис Романович облегченно выдохнул и позволил себе отлучиться на несколько дней, и тут же она побежала искать себе приключения на одно место! И ведь нашла!

— Хоть опиши его, — буркнул Михайлов.

Арина послушно, как могла, описала незнакомца. Мужчина тут же стал прикидывать, кто бы это мог быть. Идти за ответом к Совиной не имело смысла. Она блюдет свою репутацию и не раскроет личность того мерзавца, который согласился провести вечер с Ариной. И надавить на нее не получится — тут же обернет против самих Михайловых факт неверности Арины — ведь документы о разводе еще не получены. Вот и приходится полагаться на сумбурные пояснения дочери, чтобы выяснить — кто скрывался за маской на свидании. Так еще и Арина толком не могла выразить свои мысли. Больше упирала на то, каким большим по сравнению с ней был мужчина, как она под ним утопала на постели, как он жарко ее целовал… Слушать об этом Борису было противно.

— Хватит! — оборвал он Арину.

Точного описания он в итоге так и не получил. Стало ясно лишь то, что по размерам незнакомец крупнее девушки, в годах, но не старый. Вряд ли разночинец какой — иначе бы не смог поддержать разговор и выведать все тайны Арины. А она проговорилась, о чем они беседовали. Да и Екатерина Савельевна какого-то худородного не рискнула бы подсунуть Михайловой.

Перебирая в уме всех знакомых дворян, Борис Романович так и не мог ни на ком из них остановиться. Либо по внешности не подходили, либо по возрасту, либо были примерными семьянинами — без грешков. Хотя последнее далеко не факт, но мужчина учитывал и дурные слухи, какие бы точно были, пойди этот человек на сторону. Город у них не особо большой, утаить что-то крайне сложно.

— Вот как сделаем, — чуть подумав, решил Борис Романович. — Назначай ему вторую встречу, как хотела… — Арина, когда это услышала, удивленно вскинула голову. Даже плакать перестала — так ее поразили слова отца. — Раз ты не можешь себя сдержать, то хоть всех подряд к себе в постель не тащи, — пояснил для дочери свое решение Борис Романович. — И мало ли… чем черт не шутит, вдруг у вас что и сложится потом. А сейчас — уйди с глаз моих!

Девушка пулей выскочила из кабинета, пока отец не передумал. Выдохнув, Михайлов помассировал виски. От разговора с проблемной дочерью разболелась голова.

Конечно, пускать ситуацию на самотек он не собирался. И сказанное Арине было лишь для отвода глаз. Главным было — определить, с кем же она встречается. Для чего нужно отправить слежку за девушкой, но уже в усиленном составе. Однако говорить об этом Арине Борис Романович не собирался. Она тогда точно себя выдаст, чего мужчине было не нужно. И только получив столь нужную информацию о личности любовника Арины, Борис Романович собирался думать — какие следующие шаги ему предпринимать.

— Нет, точно — допрыгается, и в монастырь ее сдам! — выдохнул он. — Вот как внука-наследника мне подарит, так и отправлю, — чуть подумав, добавил он.

* * *

Петербург

Утро началось для меня очень приятным образом. Мои девушки, как и я сам, соскучились, и потому ночевал я в их комнате. К тому же Аня тоже желала получить свою долю ласки, ведь в отличие от сестры у меня с ней давно не было. Но на этот раз никакого «тройничка» — трудился я над ними по очереди. Хоть и вымотался, но это была приятная нагрузка.

До поездки к Великой княгине время еще было, поэтому сразу после завтрака я все же направился в банк. Попутно в карете достал письмо Совиной и обновил свои знания по аристократам и видным деятелям столицы. Особенный упор сделал на то, что касалось салона Елены Павловны. Но тут знания Екатерины Савельевны были очень скудными. Не того полета она птицей была, чтобы не только иметь возможность посещать салон тети императора, но даже общаться с кем-то, кто туда ходит. Потому и знания Совиной были на уровне слухов, о чем в письме она честно признавалась. Зато слухов тех было довольно много и самых разных, а на полях женщина еще и отметила степень их возможной достоверности. И это было уже лучше, чем ничего.

В банке меня встретил мелкий служащий. Для столицы не тот у меня уровень, чтобы лично глава, пусть даже отделения, со мной разговаривал. Расписку обналичить удалось быстро, а потом я решил узнать — дошел ли мой перевод до Кряжина, или нет. О чем и попросил служащего.

— И как, извольте сказать, нам выполнить вашу просьбу? — с недовольством на лице, словно общается с дураком, спросил меня этот «офисный менеджер» местного разлива.

— Отправьте телеграмму в тот банк, куда я совершал перевод, — пожал я плечами. — Дождитесь ответа. Все.

Для меня все было очевидно, но вот служащий со мной был не согласен.

— Телеграфная линия у нас работает только по особо важным причинам, — с апломбом заявил он. — И очереди на нее на сутки вперед. Если это все, то попрошу вас меня не задерживать. За вами еще три посетителя.

Меня такой подход не устраивал совершенно. Это в самом начале служащий еще старался быть любезным, хоть и проскакивала в нем высокомерность по отношению к провинциалу. Сейчас же он эту маску практически откинул. Лишь мой статус дворянина не позволял служащему меня послать более грубо.

«С ним каши не сваришь», — понял я.

Покинув надменного хлыща, я вышел в холл и огляделся, чтобы понять — к кому мне подойти со своим вопросом. В этот кабинет мне указал пройти лакей на входе, который еще и функции навигатора здесь исполнял. Только тут я обратил внимание, что служащий, обналичивший мне расписку, был обычным кассиром. О том и табличка на двери имелась, которую я раньше не заметил. Получалось, что он и не мог выполнить мою просьбу — не та должность. Но вместо того, чтобы признаться в этом и посоветовать, куда мне пройти, этот кассир решил потешить свое эго. Понял по моей просьбе о моем полном непонимании структуры их службы, да и в моих документах адрес постоянного проживания тоже указан. Вот и захотел самоутвердиться за мой счет, хотя сам-то птица невысокого полета.

За помощью я обратился к тому же лакею-справочной на входе. Почесав бороду, он неуверенно ответил:

— Ваше благородие, вам наверное в канцелярию нужно. А там я и не знаю, кто на ваш вопрос сможет ответить. Она там находится, — махнул он рукой и уточнил, в какую дверь мне стучаться следует.

Перед дверью в указанный кабинет обнаружился стол с секретарем. Напротив него у стены стояли диванчики, в которых посетители ждали своей очереди. Вот к секретарю-то я и обратился, в который раз озвучив, какую услугу хочу получить. Молодой мужчина оказался не таким заносчивым, как мелкий кассир, и не отмахнулся от меня. Подумал, после чего попросил подождать. Сам же в этот момент подозвал стоящего в стороне курьера и быстро написал записку, которую и передал тому. Покидать свой пост секретарь не стал — ведь очередь из трех человек так и находилась здесь. Кто с интересом, а кто с нахмуренным видом разглядывал меня. Я и сам нашел себе пока свободное место, чтобы подождать результата этой переписки.

Прошло где-то полчаса, когда наконец курьер вернулся с ответным посланием для секретаря. Очередь успела продвинуться, еще и новые люди добавились.

— Роман Сергеевич, прошу вас, — подозвал меня секретарь. — Вам нужно в переговорную к Остапу Михайловичу.

Объяснив, где она находится, секретарь потерял ко мне интерес. Зато когда я добрался до переговорной, там меня уже ждали. Остап Михайлович оказался мужчиной в годах, ответственным за работу телеграфа в этом отделении банка. Предупредив, что услуга по связи не бесплатная и озвучив цену, он выжидательно посмотрел на меня.

— Согласен, — отступать я был не намерен.

После этого я продиктовал мужчине, в какой банк мной был отправлен перевод, на чье имя и когда.

— Подождите, дело это не быстрое, как некоторые думают, — сказал мне главный местный телеграфист.

Ждать пришлось еще около часа. Я даже стал немного нервничать — время шло, а мне же еще до Михайловского дворца добираться. Опаздывать на прием к Великой княгине нельзя ни в коем случае, если не хочешь проблем себе получить. Заодно я успел сходить и оплатить саму услугу.

— Прошу, — вышел Остап Михайлович с длинной лентой в руках, что меня удивило. — Мы не читаем сообщения наших посетителей, — правильно понял он мое удивление, — что невозможно, если переносить его на бумагу.

Поблагодарив мужчину и передав ему квитанцию об оплате, я уселся и принялся читать телеграмму. К моей удаче, Дмитрий Борисович все же заходит в банки чаще меня, и мой перевод получил вместе с сообщением. Пообещал проверить, можно ли запатентовать то, что я ему кратко описал, и добавил, что его помощник еще не добрался. Последнему я не удивлен. Также Кряжин попросил в следующий раз отправлять мои идеи ему почтой, пусть и банковской. Так с его слов выходило и надежнее и быстрее. Дельный совет, которым я обязательно воспользуюсь. Мой разговор в поезде по устройству вагонов не прошел даром. Надо бы все то, о чем я разговаривал с офицерами, тщательно оформить на бумаге и передать стряпчему. Если удастся запатентовать устройство целого вагона — то я точно озолочусь. Железные дороги в ближайшие годы будут развиваться семимильными шагами и конечно же запрос на поезда и вагоны будет лишь усиливаться. Неплохо было бы еще прибегнуть к услугам инженера, который сможет помочь мне в оформлении чертежей. Или хотя бы эскизов, чтобы от моих рисунков не отмахнулись в патентном бюро.

— Да и мебель зайдет неплохо, если Игорь Алексеевич не подведет и все же доберется до Дмитрия Борисовича, — кивнул я своим мыслям.

Покидал банк я в самом хорошем расположении духа. Даже мандраж от предстоящей встречи с Великой княгиней отступил. Правда во время пути от банка до Михайловского дворца переживания о том, как пройдет встреча, вернулись. Удалось их задавить лишь напоминанием себе, что там меня встретят такие же люди, как я сам. А уж инструкции по правильному общению мне вчера Николай Карлович все выдал.

* * *

Дубовка. Церковь

Иерей Пантелеймон очень ответственно отнесся к приказу благочинного Никона. Но поговорить со всеми священниками, кто был причастен к делу Дарьи Воробьевой, раньше не было возможности — все же только день прошел с разговора с благочинным, а вчера воскресенье было — нужные Пантелеймону люди были заняты службой. Но сегодня они явились в главную церковь Дубовки и готовы были отвечать на вопросы иерея.

Кроме самого Пантелеймона в келье собрались настоятель дубовской церкви — отец Иоанн и настоятель церкви в поместье Воробьевых — отец Силантий.

— Вы все знаете, по какому поводу мы собрались, — начал хмуро иерей. — И потому я спрашиваю вас, отец Силантий, почему вы позволили Дарье Воробьевой покинуть поместье, когда она обязана была сидеть дома и нести траур по почившему супругу?

Пантелеймон постарался добавить в свой голос строгости, чтобы показать — без серьезных объяснений со стороны батюшки ему тоже будет грозить наказание. Но не ожидал следующих слов «воробьевского» священника:

— А разве у нас есть закон, обязывающий девицу сидеть дома? — спокойно вопросом ответил Силантий. — Али вера предписывает к тому? Так нет этого! Чуть боле ста лет прошло, как в обществе стали косо поглядывать на тех, кто траур не несет, и порицать за это. До того ведь как было? Грустить али нет по почившему — дело сугубо семейное и церковь к тому отношения не имела.

Иерей не удержался, и от изумления его лицо вытянулось. Он ожидал оправданий, а тут — батюшка сам «в атаку пошел».

— В трауре супруг молится за душу почившего, — поддержал коллегу отец Иоанн. — Чтобы поддержать ее на небесном суде. Но то — не догма, а традиция.

— Дарья проводила молитвы несколько дней, — вновь взял слово отец Силантий, — но потом просила меня об освобождении от сей участи. Что я ей и дал.

«Да они сговорились!» — воскликнул в мыслях иерей, и это разозлило его.

— Что-то вы больно быстро дали ей такое освобождение, — процедил он, глядя на Силантия. — Где это видано, чтобы и недели не прошло, а вдова уже по ресторанам гуляет да с иными мужами знакомится, и знаки внимания им оказывает?

— Человек слаб, — развел руками батюшка.

— А она потакает своей слабости! И вы ее в том не вразумляете, как положено! Вон, по всему городу слухи про ее неверность ходят!

— То слухи, — отмахнулся отец Силантий. — Но коли вы заговорили о супружеской верности, то попрекать этим стоило ранее Юрия Семеновича. Вот уж кто ее не блюл. И это уже — не слухи. Я сам исповедовал рабу божью Матрену, которую Юрий Семенович принудил разделить с ним ложе.

Такого поворота иерей не ожидал.

— Он ее снасильничал? — не поверил Пантелеймон.

— Она его крестьянка. На словах — насилия не было, но отказать своему барину… — отец Силантий не договорил, но и так было все понятно. — Я о том хотел позже поговорить с Юрием Семеновичем, но Матрена на коленях умоляла этого не делать, опасаясь за свою жизнь. И я пошел ей навстречу, чтобы не доводить до греха ни ее саму — через самоубийство, ни Юрия Семеновича — он ведь и приказать запороть ее мог. Нрав у него был крутой. Дарья не была с ним счастлива в браке и понести не могла. Юрий Семенович лишил ее женского счастья, а годы-то у нее идут. Потому я и дал ей освобождение от траура по покойному.

Слова отца Силантия подтвердил и отец Иоанн. Об этом грехе Воробьева ему рассказывала уже Дарья почти год назад. Она не стала настаивать на передачу дела в суд, чтобы не получить позор на весь род, в котором оказалась. В итоге иерей Пантелеймон оказался в еще более сложной ситуации, чем была до начала разговора. Получалось, что именно Воробьев был неверным супругом, а все разговоры про Дарью — лишь наветы. Случаи же, когда церковь шла навстречу мирянам и не требовала строгого траура, происходили и ранее. Все зависело от конкретных обстоятельств. И сейчас они сложились так, что решение настоятелей было самым разумным. Почти.

— Тогда траур по почившему должны отходить оба, — спустя долгих десять минут раздумий, заявил иерей. — И Дарья, и ее будущий супруг. И обязательно с молитвами, за коим исполнением требуется проследить.

Предложение иерея было встречено настоятелями с пониманием и даже некоторым облегчением. Опять же, случаи, когда траур по бывшему супругу женщина продолжает носить будучи уже в новом браке — хоть и редкость, но бывали. Из нового иерей потребовал только того, чтобы траур был поддержан Антоном Зубовым. Все же срок между смертью Воробьева и новым замужеством у Дарьи прошел слишком маленький.

— Я передам это решение рабам божьим Дарье и Антону, — кивнул отец Иоанн.

— И добавьте, что ежели они воспротивятся, то согласия на их венчание не будет! — строго постановил иерей.

Покидая церковь, Пантелеймон думал — правильно ли он поступил? Благочинный Никон в последнем разговоре был недоволен тем, что священник не проявил самостоятельности. Оно и понятно — не так давно он на новом посту находится. И сейчас он решил снова посетить благочинного и спросить — насколько верным было его решение. Если он неправ, то благочинный своим указом еще успеет все отменить. А Виктор Воробьев… придется при встрече с ним рассказать, почему не удалось выполнить его просьбу.

* * *

Поместье Лисовых

Николай чувствовал себя предателем. Его отец вернулся вчера из Дубовки сияя, что начищенный пятак. Он сумел продавить Алексея Юрьевича, и теперь патент на изобретение нового двигателя будет по большей части принадлежать ему, Николаю. Но ведь это не так! Если бы не Роман Винокуров, то юноше бы и в голову ничего подобного не пришло. Как он теперь будет смотреть ему в глаза? И предупредить Романа о случившемся не получится. Отец как узнал о том, кто помогал Николаю в передаче писем Дубову, так чуть было не выпорол мужика. Только стряпчий и помог тому избежать наказания. Как заявил Никифор Станиславович, тот должен сам честно поведать обо всем, и синяков на нем быть не должно, иначе Дубов может придраться, что сведения из крепостного выбили силой. Еще и при батюшке мужик все рассказывал, поклявшись перед тем в честности перед иконами. Зато опосля Игорь Иванович уж мужика застращал — что ежели тот снова за его спиной будет для Николая мелкие поручения выполнять, то порки ему не избежать.

«Ну, раз крестьяне мне не помогут, то надо к отцу Петру идти, — решил юноша, — пусть он мое письмо для Романа передаст. Иначе я грех на душу приму, лгуном и воришкой став, а отец Петр против этого стоит. Должен помочь в богоугодном деле!»