Из портала Гаврилова Посада я вышел за полчаса до назначенного срока и ни минуты об этом не пожалел.

Дорога к кабинету Арсеньева вела мимо алхимического крыла, и я сбавил шаг. За длинным остеклением тянулась линия розлива: тёмные флаконы шли по транспортёру нескончаемой чередой, наполнялись, закупоривались и уходили в упаковочный зал, где штабеля ящиков поднимались до самого свода. Пахло реактивами и горячим стеклом, ровный гул генератора отдавался в подошвы дрожью. У дальней стены дозревал новый реактор — Бастион требовал всё больше энергии, и вокруг него возились монтажники Бирмана. Подземелье работало, как хорошо смазанный механизм. Вдоль линии двигались люди в серых халатах, у весового поста приёмщица сверяла ящик с ведомостью и ставила клеймо, рохля увозила готовые штабеля к грузовому лифту. Ни суеты, ни простоя: каждый на своём месте знал, что делать, и делал.

Кабинет технического директора встретил меня пустотой: хозяин перемещался по нижнему этажу, погружённый в хлопоты, остальных участников совещания ждали к полудню. Я сел в комфортное кресло у стола, заваленного сводками, налил воды из графина и посмотрел на часы. Минутная стрелка доползла до двенадцати и встала торчком, будто солдат на разводе.

Ровно в этот час, за сотни километров отсюда, доверенные помощники Стремянникова-старшего клали бумаги на два разных стола. По мере того, как развивались мои земли, требовалось всё больше юристов, и в одиночку Пётр Павлович уже не справлялся. В московском Арбитражном суде ложился гражданский иск Угрюмского княжества к перевозочной компании «Транзит-Содружество» — по всему счёту, какой дорога могла посчитать в деньгах: взыскание убытков за восстановление повреждённого имущества, охрана и розыск, упущенная выгода — простой дороги и сорванные договоры перевозки, упущенная выгода по перевозкам, вред деловой репутации, которую диверсия должна была похоронить вместе с первым рейсом, отдельной строкой убытки от недобросовестной конкуренции, которую компания вела ради удушения нашей дороги, и ещё дюжина строк помельче, каждая со своей цифрой; всё это — с обеспечительным арестом активов.

Одновременно в рязанском Сыскном приказе ложилось уголовное заявление против графа Меншикова лично, за покушение на убийство двух и более лиц, совершённое общеопасным способом, а также умышленное приведение в негодность путей сообщения и подкуп служащих. Одновременность была умышленной. Подай мы бумаги порознь, первый удар предупредил бы о втором и подарил бы графу целый час: убрать концы, столковаться с нужными людьми. Залп из двух стволов бил разом, и того времени на передышку у него уже не было.

Почему два иска, а не один, Стремянников разложил мне ещё на днях, с обычной своей методичностью счетовода. Излагал он стоя, с прямой спиной, и каждый довод клал на стол отдельно, точно гирю на чашу весов: опустил, дал чаше замереть, перешёл к следующему. Графа, подданного чужого княжества, в Переславскую Палату было не затащить, ведь Палата судит одних суверенных государей, да и над ними властна лишь потому, что те когда-то сами на это пошли, а Меншиков при всех его миллионах оставался графом. Закон был устроен предусмотрительно: чем больше у человека денег, тем меньше судов соглашались иметь с ним дело. Нищего судил кто угодно, миллионера — только сюзерен, а на самой вершине этой лестницы, надо полагать, не судил уже никто. Значит, бить следовало через суды княжеств, и сразу по двум целям. Компания была подсудна Москве по месту регистрации основного юридического лица и расположения штаб-квартиры: деньги, активы, автомобильный парк. Сам граф держал ответ по законам Рязани, будучи её подданным, ведь именно князь Долгоруков когда-то продал титул отцу Меншикова.

Обе папки содержали одно и то же. Заверенная запись Крылова, где голос графа размеренно объясняет залу нюансы несостоявшегося преступления, известные лишь заказчику. Разошедшаяся по всему Содружеству съёмка. Письменные показания свидетелей княжеского ранга. И материалы следствия: признание бригадира да рязанская торговая фирма, глухая стена, на которой обрывалась цепочка посредников.

Правду о вокзале я открыл юристу сам: пусть строит защиту от того, что случилось, а не от того, что ему позволили узнать. Магическая клятва верности связывала Стремянникова надёжнее любых расписок, и утечки я не опасался. Зелье «Болтун» в бокале графа, поднесённом агентом Коршунова в личине официанта. Пётр Павлович выслушал без единого лишнего вопроса и, убрав правду в дальний ящик памяти, запер его. Тайна стала на одного тяжелее, и нас сделалось четверо. Следом он разобрал информацию на юридические последствия: следов не осталось, экспертиз никто вовремя не делал, ближний круг связан клятвами, поэтому какое бы то ни было опоение врагу не доказать.

Чем ответит защита, Стремянников прелсказал заранее, не дожидаясь её ходов. Фактов у противника не было, оставалось играть тем, как это выглядело со стороны. Первая версия: графа опоили, ибо человек не топит себя сам на глазах у полусотни гостей. Вторая: ментальное давление, и тут защите даже не придётся ничего выдумывать. По Содружеству давно бродила молва о угрюмском князе, при котором у людей развязываются языки, и из этой молвы удобно лепился образ менталиста. Слух всегда доделывал работу за фактом: сперва ты делал дело, потом молва дорисовывала способ, каким ты его сделал, и версия молвы неизменно выходила занимательнее правды — правду ведь не приходится пересказывать соседям вполголоса.

На обе версии у юриста имелся ответ. Шампанское в тот вечер пили полсотни гостей, и ни одного из них не развезло. Граф не бормотал под диктовку, он спорил, трижды сам лез поправлять рассказчика, а марионетки с кукловодом не спорят. И сами подробности его признания были самозаверяющими: таких со стороны не сочиняют, их знает только тот, кто своими руками всё построил.

Оставалось пришить диверсию именно к деятельности компании, иначе московский иск отбил бы иск, свалив всё на «личную инициативу владельца юридического лица». Эту нить нам дал Коршунов. Его люди установили: приказ подыскать инженера, разбирающегося в рельсах, граф отдавал Валерию Жилину, одному из своих помощников, а тарифную войну компания вела корпоративными решениями, с протоколами и подписями. В суде это подопрут показания переманенных управляющих, и знание разведки станет свидетельством.

На той встрече барон выложил вторую неприятную истину: то, что прежде ходило слухом, впервые легло передо мной фактом.

— Всё происходящее не соседская свара, Прохор Игнатич, — Коршунов постучал по списку фамилий. — Одоевская, Вадбольский, Хилкова, четвёртым при них рязанский Долгоруков. Связь держат через третьих лиц, деньги идут хитрыми маршрутами, встречи прикрыты охотами да именинами. По отдельности каждый след ничего не стоит, а вместе они читаются одним почерком. Это коалиция, и сколачивают её не первый месяц.

То, что вставало против меня, было уже не набором обиженных князей, а сомкнутым фронтом. В контексте суда в Рязани это меняло многое. Раньше возможный отказ Долгорукова дать ход делу читался бы просто: сюзерен прикрывает вассала. Теперь к тому же мотиву добавлялся второй: князь бьёт по своему личному врагу.

Имелась и третья причина. К роду Долгоруковых также принадлежала Маргарита Павловна, сестра князя, член руководящего совета Гильдии Целителей. Она прямо сейчас доживала свои последние годы на каторге. Так что свой счёт ко мне рязанский правитель открыл задолго до формирования всякой коалиции. Новая партия лишь поставила наш старый конфликт себе на службу.

Отсюда вырастал чертовски вероятный прогноз событий: Откажет в манере, которая была мне знакома не по рассказам. Когда экстренный совет князей пытался осудить мой поход против муромского князя, от каждого требовалось простое «да» или «нет», хозяин Рязани промямлил о необходимости изучения обстоятельств и растворился среди воздержавшихся. Формула у него одна на все случаи, меняются только руки: теперь её выведет Сыскной приказ, заявление отклонят за неполнотой обстоятельств, и подпись под бумагой встанет чужая. Долгоруков всю жизнь воевал из процедурной тени и менять привычки не собирался.

Часы над столом показали четверть первого. Где-то в Москве и Рязани чернила на входящих штампах уже подсыхали. После получения отказа в Рязани, начнётся следующий этап, где за чужой спиной уже не спрячешься.

Я допил воду. Ответ противника мог прийти и завтра, и через неделю, а вот здешнее дело не ждало вовсе.

В коридоре простучали шаги, и первым вошёл технический директор производства Максим Арсеньев, худощавый, в рабочей спецовке; от него тянуло машинным маслом и озоном, запахом человека, которого вытащили прямо от заводского стенда. За ним протиснулся главный технолог Бастиона Александр Зарецкий, взъерошенный, со свежим ожогом на манжете. Джованни Альбинони, которого ради такой цели привезли из Угрюма, внесло в кабинет, как ветром: итальянец прижимал к груди тёмный флакон и сиял так, что от него можно было прикуривать. Замыкала группа Аглая Ягужинская, высокая, с преждевременной сединой в тёмных вьющихся волосах и родинкой на щеке. Глава Информационного приказа села, раскрыла папку и приготовилась слушать технарей с видом человека, который бы лучше смотрел, как сохнет краска.

Повод у совещания занимал в бумагах одну строку, а стоил всей поездки: антисептик, разработанный когда-то Альбинони, выходил в промышленную серию. Кустарное производство в Угрюме завели давно: Джованни с Зарецким варили состав вручную, по несколько сотен доз в месяц. Городу хватало, а для девяти княжеств это была капля в море.

— Первые серийные партии сошли с линии во вторник, — Арсеньев развернул сводку ко мне и повёл пальцем по столбцам. — Недельная мощность — двенадцать тысяч доз, к весне удвоим.

За подобным отлаженным темпом стояли месяцы работали, невидимые для чужого взгляда. Перенос формулы Джованни из лабораторной колбы в промышленный реактор съел больше времени, чем вся стройка линии: то, что варится в стакане, отказывается вариться в кубе на тысячу вёдер, и Зарецкий со своей командой полгода воевал с этим упрямством. Параллельно увязывали сырьё в непрерывные цепочки, искали подходящих работников, готовили под отгрузку склады и торговую сеть. Внезапных успехов не бывает; бывают долгие приготовления, которых не показывают публике.

— Себестоимость флакона, — добавил Максим, — четыре с половиной копейки, в отпуск ставим семь. Первые партии ушли вчера: через портал на Москву и на Смоленск, дальше товар разбирают купцы. Новосибирское плечо открываем на той неделе. Узкое место одно, тара: стекольщики за нами не поспевают, я просил Мальцовых ставить вторую печь.

— За чей счёт праздник? — спросил я.

— Мальцовы просят ссуду в счёт будущих поставок, — Арсеньев вытащил из тубуса отдельный лист. — Расчёт при мне.

— Согласуем. Возьмём из казны Бастиона, и чтоб без лишней волокиты, — я отодвинул лист, не читая: цифрам Арсеньева я верил больше, чем собственным глазам. — Отсутствие тары не должно задерживать всю линию.

— Серия вышла в разы чище кустарной, — Зарецкий подался вперёд, и стул под ним скрипнул. — В Угрюме мы варили на глаз, здесь же совсем иное дело: контроль качества отменный, партия от партии не пляшет. По действию препарат от угрюмского не отличается: глушит любую заразу, включая ту, с которой прежде справлялось только магическое очищение, — он вскинул на меня упрямые светло-карие глаза. — И цену держим, как уговорено, Прохор Игнатьевич. Полезет какой купец задирать — снимем его с поставок и отдадим долю конкуренту. Желающих возить наш товар будет целая очередь.

— Одобряю, — разрешил я. — Такие уроки купечество усваивает с первого раза.

— То есть вы хотели сказать: смерть от заражения крови отменяется, — Ягужинская даже не подняла головы от папки. — Вот это народ и запомнит. Остальное пойдёт примечаниями.

В повисшей на миг рабочей тишине Альбинони не выдержал первым: вскочил и вскинул флакон над головой.

— Bene! Нет, benissimo! — итальянец потряс склянкой, и на тёмном стекле блеснуло клеймо Бастиона с коротким названием «Чистель». — Пятнадцать лет, Dio mio! Пятнадцать лет мне твердили: провинция не понимает гениальности, Гильдия Целителей не позволит, формула опасна! O sancta simplicitas! Меня разорили, я сидел в яме, per Bacco, в долговой яме! — Он бережно, точно младенца, опустил флакон на стол и размашисто перекрестился на итальянский манер. — А теперь попробуйте задушить то, что уже везде. Руки коротки, синьоры. У всех разом.

Усмехнувшись, я думал о том, что кроме возмездия итальянца за свой задушенный Гильдией проект он наверняка испытывал и радость при мысли о том, что эта разработка спасёт немало жизней и серьёзно обогатит его. С каждой проданной склянки Джованни шёл солидный процент, и справедливость такого расчёта нравилась мне чисто по-человечески. Гильдия, полвека ломавшая чужие жизни ради монополии на спасение, лежала в могиле, а задушенное ею лекарство грузили в обозы ящиками. Лучшей эпитафии для неё я бы не сочинил.

— Теперь о том, чего с линии не видно, — Ягужинская закрыла папку и сложила на ней руки. — Для страны, Прохор Игнатьевич, вы сейчас два разных человека, и трещина между ними после Ракитного стала шире. Для простонародья вы — избавитель от тирана и победитель Абсолюта. А вот ваши враги воспевают историю про безумного завоевателя, и с мёртвым мучеником Юсуповым не поспоришь.

Страх наверху и любовь внизу были двумя разными опорами власти, и я твёрдо знал, которая из них не предаст.

— Публика не запоминает факты, — продолжила она, — публика запоминает историю, в которую факты завернули. Значит, дадим им свою: не зарезанный князь, а спасённая супруга и дети. Ваш антисептик — новое средство укрепить репутацию. У Суворина выйдут сухие цифры: смертность от ран до и после появления Чистеля без единого хвалебного слова — открыто хвалить вас он не может. Листьев соберёт живые истории выздоровевших, у него это выходит без приторности. Веденееву я отправлю в деревню, к первому излеченному ребёнку, в Пульсе такое обожают. Наше же дело — довести человека до лавки. Остальное решит доступность, которой не даст ни одна газета: цена по карману любому подёнщику и обозы до последнего села.

— Сколько до первых плодов? — спросил я.

— Неделя на разгон, Прохор Игнатьевич, — Ягужинская загнула страницу в папке, отмечая себе что-то. — Дальше кампанию потащит сам товар. Лучший агитатор — выживший после ранения сосед. Градскому закажем пьесу, для тех, кто не читает вовсе.

Она перевела взгляд на итальянца и добавила без единой перемены в лице:

— И вот это, к слову, готовый плакат: создатель с флаконом в руках. Конверсию даст лучше передовицы.

Арсеньев с Зарецким переглянулись: технарям от этих слов было ни жарко ни холодно, их война шла на уровне производства. Тем лучше, каждый должен сражаться на своём фронте.

— Кампанию утверждаю, — я поднялся, отодвинув стул, — но за пределы княжеств пока ничего не отправляйте. География поставок — тоже политика. Того, что уже разошлось по Бастионам, достаточно, чтобы спрос там нарастал без нас. Сначала полностью обеспечиваем свои девять княжеств до последнего уезда, следом — пограничье и аптеки соседей. Внутренний рынок важнее внешнего. Действуйте.

Через четверть часа я шагнул в портальную арку Бастиона, а ещё через минуту вышел из московской. На площадке за пакгаузами уже грел двигатели вертолёт до Белгорода.

* * *

В начале ноября князь Вениамин Савельевич Дулов, правитель Иваново-Вознесенска, выехал в рабочую поездку по Коврову и Покрову с визитом, о котором газеты написали бы «торговые переговоры», напиши о нём газеты хоть слово. Предлог был безупречен: лишняя партия армейского сукна да пересмотр расценок на обучение Стрельцов. Истинную цель князь не доверил бы и собственному дневнику: он ехал посмотреть глазами, что сталось с соседями через квартал после присяги Великому князю.

Дулов не любил спешки, потому что та в его понимании была синоним глупости. Текстилем за выучку своих Стрельцов он расплачивался с Угрюмом уже давно и сделкой был доволен, но присяга оставалась товаром иного рода, и щупать его князь предпочитал не спеша.

Содружество тем временем штормило так, что качало и тех, кто стоял на якоре. Великий князь из Пограничья за считанные годы вырос из опального боярина в монументальную фигуру, о которой спорили за каждым столом от Смоленска до Урала. За ним числилось то, чего не отнять: Сумеречная сталь, рельсы от Угрюма до Владимира, по которым уже возили первые грузы, подземный Бастион, суды, выигранные у людей вдвое старше и втрое богаче. И за ним же тянулся кровавый шлейф: убитые или очень вовремя погибшие князья-соперники, разорённые противники, сплетни о скрытом даре менталиста. Успехи молодого правителя были несомненны, и несомненно было то, что вокруг него мёрли враги и гремели скандалы. Половина Содружества его проклинала, половина боготворила, и Дулов до сих пор не определился со своим местом в одном из двух лагерей.

Тряска автомобиля кончилась ровно на границе. Колёса перестали считать колдобины, и под ними потянулся серый монолит без единого шва, гладкий, с пологими водоотводами по обочинам: каменная дорога, о которой ивановские купцы рассказывали князю взахлёб и которой он до сего дня не верил. Дорога не кончалась до самого Коврова, и даже верстовые столбы вдоль неё были тёсаны из того же серого камня. Дулов велел шофёру сбавить ход и половину пути смотрел не в бумаги, а на дорогу по бокам.

В Коврове его встретил князь Иосиф Андреевич Ковров, сухой старик с цепкими глазами оружейника. Дулов ждал вежливой обороны и заготовленных маршрутов, а получил ровно обратное.

— Смотрите, Вениамин Савельевич, всё как есть: хоть цеха, хоть склады, — Иосиф Андреевич повёл узловатой ладонью. — Нам прятать нечего.

По этой открытости князь безошибочно прочёл отмашку из Угрюма: показывайте гостю что пожелает. Вариантов было два. Либо скрывать тут действительно нечего, либо на месте присоединённых княжеств создали великолепную витрину. Так или иначе, смотреть следовало во все глаза.

В мастерских Коврова визжала сталь. Иосиф Андреевич закатал рукава и сам повёл гостя вдоль верстаков. Клинки из Сумеречной стали шли теперь по владимирским стандартам, и старик с ворчливой гордостью показывал инструменты и шаблоны с клеймом Бастиона, по которым проверяли каждый третий клинок.

— По старым лекалам я бы вам, князь, наврал с три короба, и вы бы не поймали, — проворчал оружейник. — С этими не наврёшь: мерка либо проходит, либо нет, а клеймо ставит не моя рука.

Очередь заказов, обмолвился старик, была расписана на полгода вперёд, и половина имён в ней ему самому оказалась в новинку. Дулов слушал и отмечал главное: ковровский князь не сидел почётным пленником возле собственного трона, он был при деле, и это дело его кормило отменно.

В Покрове ландграф Ковалёв, плечистый офицер из простолюдинов, показал гостю новый гарнизон. По плацу ходили Стрельцы, и Дулов, повидавший немало строёв на своём веку, узнал выправку: точно так же двигались его собственные парни, вернувшиеся с владимирских тренировок. Казармы стояли свежесрубленные, оружейный склад сиял новыми замками, и караул у него нёс службу не для красоты, а по расписанию.

Дальше была обыкновенная школа, детская: её открыли за два месяца, и за партами сидели дети сапожников и возниц, старательно выводившие буквы. Учительница, молоденькая, из владимирских выпускниц, поклонилась гостям и вернулась к доске, не сбившись с урока. Князь постоял в дверях дольше, чем требовала вежливость, и поймал себя на том, что считает головы: сорок с лишним, а таких классов в школе было десять. Мелькнула мысль: школы обходятся дешевле гарнизонов, а людей держат под контролем надёжнее любой винтовки.

Прежнего хозяина Покрова ему тоже показали, и показ этот был красноречивей цехов. Князь Трубецкой, невысокий, белобрысый, с аккуратной бородкой и крючковатым носом, принял гостя в кабинете, где не лежало ни одной бумаги, и угощал чаем со спокойствием человека, которому больше некуда спешить. Долю с покровских сборов ему отчисляли исправно, титул и дворец остались при нём, а всеми делами земли ведал ландграф Ковалёв.

— Не тяготит новое положение, Игорь Павлович? — осторожно спросил Дулов, поведя взглядом по пустому столу.

— Тяготило прежнее, Вениамин Савельевич, — Трубецкой отхлебнул из чашки без всякой обиды.

И, помолчав, добавил без всякой просьбы в голосе:

— Спится, к слову, тоже лучше.

Обратно ехали в сумерках, и серый монолит под колёсами всё так же не отзывался ни единым толчком. Фары выхватывали ровный камень, и шофёр, забывшись, вёл быстрее обычного. Хорошая дорога развращала его вернее прибавки к жалованью: колдобина хоть изредка напоминала о смертности, а ровный камень внушал, что её отменили.

Увиденное Дулов перебирал неторопливо, будто образцы тканей на прилавке. Никого не ограбили. Один князь остался при деле, другой при деньгах, земля пополнилась дорогами и школами, и вся эта государственная махина работала буднично, без надрыва, словно стояла тут всегда. После завоеваний по подвалам партизаны точат ножи. Здесь за оружие не хватался никто, потому что это было не завоевание, а поглощение, после которого бунтовать уже нечем и незачем.

Князь ловил себя на том, что любуется устройством чужих земель, как доброй, ладно пригнанной к лошади сбруей. Ничего не пущено на самотёк. Ковров, что всегда показывал себя рачительным хозяином, правил и дальше; Трубецкой, кому власть всегда была обузой, от неё отступился и не обеднел ни на грош, сохранив доход и почёт. Платонов не ломал людей об колено. Он каждому находил его настоящее место.

Вёз он домой уточнённые расценки и одну запавшую в душу мысль. Сводилось всё к простому. Иваново-Вознесенску на этом складе уже присмотрели полку, чистую, сухую и по разумной цене. Оставалось решить, о чём торговаться за столом переговоров: о цене или только о сроке. С ответом Вениамин Савельевич не спешил. Из всех своих привычек эту он берёг особенно.