Вторые сутки боярин Свечин встречал без сна, вливая в себя горячий кофе чашку за чашкой.
О провале в Ракитном он узнал ещё вчера на рассвете, когда не вернулись наёмники, и с той минуты каждый час в особняке тянулся вдвое дольше положенного. Нанятые им на чужие деньги солдаты удачи, посланные за детьми княгини, либо полегли, либо теперь сидели у Платонова и давали показания. О чём именно, гадать не приходилось.
Боярин сидел в кабинете при свете одной лампе, сгорбившись над столом. Клюквенная наливка в графине убыла на две трети и не брала вовсе, только жгла горло и сбивала со счёта. А считал он простое: одиннадцать шагов караульного под окном в одну сторону, поворот, одиннадцать обратно. Посты вокруг дома он с утра удвоил, в верхнем ящике стола лежал заряженный пистолет, и всё равно единственным делом, на котором он мог сосредоточиться, оставалось это перемещение караульного.
Мысли ходили тем же маршрутом, что и боец за окном. Платонову сейчас не до мелкого боярина: у него выборы на носу и вдова на руках, полстраны прилипло к магофонам, следя за тем, что же ещё выкинет буйный князь. Нанимали его через третьи руки, самим наёмникам веры нет — мало ли, что они скажут ведь бумажного следа нет, а без бумаг нет и доказательств. На этом месте круг замыкался, ненадолго отпускало, потом взгляд цеплялся за графин, и уговоры самого себя начинались с начала. Дважды за эти сутки боярин порывался бежать куда-нибудь в Сибирь и дважды опускался обратно в кресло: бежать ему было не на что и некуда, ведь весь полученный задаток ушёл на порученное ему дельце.
Часы в углу отбили два, и тогда он заметил, что сбился со счёта.
Шаги под окном пропали. Свечин подождал, вслушиваясь до звона в ушах. Перекличка постов, положенная каждые полчаса, не случилась. Он нашарил магофон и вызвал старшего охраны: в трубке тянулись длинные гудки, ровные и безразличные.
Злость пришла раньше страха, потому что злость оставалась последним прибежищем хозяина. Распустились, дармоеды чёртовы! Получили двойное жалованье за эту неделю, и всё одно дрыхнут на постах; утром он разгонит всю смену до последнего человека. С этой спасительной мыслью боярин подошёл к окну и отодвинул штору.
Двор лежал перед ним как на ладони. Фонарь над воротами горел ровно, караульная будка стояла пустой, молчали и сторожевые псы. Зверюги, поднимавшие брёх на каждую тень и каждого копошащегося ежа, молчали все разом. Боярин купил этих злых кобелей втридорога и держал их именно на случай непрошеного ночного гостя, и то, что в решающий момент они впервые в жизни повели себя тихо и воспитанно, показалось ему практически личным оскорблением. Поднявшаяся было злость растаяла: людей можно купить, собак нельзя. Что-то было нечисто.
Свечин отступил от окна. Лампа горела ровно, кабинет был тот же, что и час назад, и всё-таки что-то в нём разладилось. Тень от книжного шкафа лежала не там, где ей полагалось: длиннее положенного и против света. Он списал это на бессонницу и опустошённый графин, моргнул, присмотрелся и почти успел себя убедить. Тень шевельнулась.
Рука сама дёрнула ящик. Пистолет лёг в ладонь привычной тяжестью и не дал ни капли уверенности: ствол ходил ходуном, и тело поняло раньше разума, что железо этой ночью ничего не решает.
У окна возник женский силуэт. Свечин вскинул оружие, и в ту же секунду от двери раздалось негромкое:
— Не туда смотрите.
Он рванул ствол на голос. У двери никого не оказалось. А затем на горло сзади легла плоскость лезвия, холодная и очень неподвижная, и тот же голос произнёс над самым ухом:
— Оружие на стол, Ваше Благородие. Ме-е-е-дленно.
Пальцы разжались сами. Пистолет стукнул о столешницу, и только теперь Свечин краем глаза разглядел гостью. Женщина с кошачьей повадкой, пепельные волосы до плеч, на поясе ножи в потёртых ножнах. В глазах у неё не было ни угрозы, ни азарта, вообще ничего из того, что он привык считывать по чужому взгляду.
Она чуть повела рукой, и лампа на столе не погасла, а утонула. Свет отступил к фитилю и сжался в дрожащую точку, тени по углам налились и двинулись к середине комнаты, и на несколько долгих секунд боярин остался в темноте, какой не бывает в жилом доме, где всегда сочится хоть отблеск с улицы. Здесь не осталось ни искры. В этом мраке не было ни стен, ни двери, ни спасительного ящика стола, был только ровный женский голос где-то рядом, и боярин ясно, всем нутром понял, что здесь с ним сделают всё что угодно, а он и вскрикнуть не успеет. Потом чернота нехотя отползла обратно к углам, фитиль снова разгорелся, и от возвращённого огонька стало ещё страшнее: ему показали, что свет оставляют из милости.
Разум цеплялся за бытовое, как утопающий за корягу. В дом нельзя войти: двери на засовах, окна на шпингалетах, постов восемь. Он перебирал эти факты мысленно, один за другим, потому что признать, что в дом вошли, означало признать, зачем в него вошли, а эти мысли боярин упорно гнал от себя прочь.
Дверь кабинета отворилась без скрипа, хотя скрипела всегда. Вошедшему проём был тесен: пришлось пригнуться и слегка повернуть плечи. В полутьме кисти его выглядели неправильно: суставы вставали на место, что-то втягивалось под кожу, будто рука мгновение назад была чем-то иным, и зрачки на секунду ответили лампе зелёным звериным отблеском.
И этот человек был добродушен. Он оглядел кабинет по-хозяйски и одобрительно кивнул изразцовой печи.
— Толково топите, — заметил высокий здоровяк. — В иных домах к утру зуб на зуб не попадает.
Продолжая говорить, он снял с крюка у печи чугунную кочергу и повертел в пальцах, разглядывая, будто прикидывал её на вес. А потом, всё так же благодушно, без натуги и без спешки, свёл ладони. Толстый прут послушно согнулся пополам, металл нехотя скрипнул, и гигант положил перекрученную железяку на каминную полку ровно, аккуратно, как ставят на место чужую безделушку. Свечин смотрел на этот обломок и понимал: все его охранные посты и засовы для такого человека значат не больше, чем та кочерга.
— Одевайтесь тепло, Геннадий Владимирович. Ночь на дворе холодная.
Свечину доводилось видеть угрозы всякие: и в виде ножа у горла, и в виде векселя на столе. Здесь угрозы не было совсем, и от этого делалось хуже, чем от любого крика. Угрожают тому, с кем хотя бы считаются, а с ним больше не считались: его забирали, как вещь по описи.
— Вы… — горло пришлось прочистить. — Вы знаете, кто я?
— Знаем, — отозвалась женщина за его спиной. — Потому и пришли.
— Меня хватятся!
— Обязательно, — миролюбиво согласился гигант, снимая с вешалки его пальто. — Утром. Но до утра ещё далеко.
Геннадий Владимирович ухватился за последнее, что оставалось. Собственное тело подводило его на каждом слове: колени сделались чужими и не держали, по спине под рубахой ползла холодная струйка пота, во рту пересохло так, что язык лип к нёбу, и голос, всегда служивший ему исправно на торгах и в Думе, теперь выходил тонким и ломким, чужим.
Боярин ухватился за последнее, что оставалось.
— У меня есть средства, — зачастил он. — Не здесь, не в доме, но я могу…
— Разговор у вас состоится там, куда мы едем, — произнёс здоровяк без всякой злобы и подал пальто со всей учтивостью.
— Что с моими людьми? — сипло уточнил аристократ.
— Людей ваших никто не тронул, — отозвалась незнакомка. — Господин просил без крови.
Вот тут Свечина и добило по-настоящему. В сказанном не было милосердия. Этим двоим запретили убивать, как придерживают у ноги обученных псов, и тот, кто отдал команду, ждал его для разговора.
Его вели через собственный дом, и увиденное подтверждало каждое слово вторгшихся. Лакей спал в кресле у лестницы, уронив голову на грудь. Двое караульных лежали у чёрного входа, связанные и дышащие. Ещё двое у ворот сидели, привалившись к ограде, целые до последней пуговицы. Ни гильзы на дорожке, ни капли на камнях крыльца, и псы у будок дышали ровно, перебирая во сне лапами. О людях Платонова в дворянских гостиных болтали разное, и половине этих россказней боярин не верил. Теперь, глядя на спящий караул, он поверил во всё разом.
За воротами ждала машина с погашенными фарами. Женщина села в салон следом; темнота рядом с ней была гуще уличной, и Свечин отодвинулся, насколько позволяло сиденье. Здоровяк устроился за рулём, отчего машина заметно осела, и сообщил будничным тоном справочной конторы:
— Как вы уже поняли, с вами хотят поговорить, Геннадий Владимирович. От этого разговора и зависит, увидите ли вы свою спальню ещё раз.
Машина тронулась.
Искомого боярина ввели в мой кабинет без четверти три.
Работу пары я зафиксировал с первого взгляда: Свечин был цел и напуган ровно до той степени, какая требовалась для предстоящего разговора. Пару для ночного визита я подбирал сознательно, потому что мне требовалась тихая эффективность и страх, а не увечья. Свою первая миссю после полного допуска к оперативной службе Раиса выполнила на отлично. Доверие она оправдала.
Оставшись с гостем один на один, я мысленно прикинул. Обещание, данное белгородской знати, я помнил дословно и противоречия не видел. Свечин выбыл из-под его защиты в ту минуту, когда послал вооружённых людей за спящими детьми; этой ночью захватили не выборщика перед голосованием, а заказчика похищения. Публичным нарушением слова ночь тоже не грозила обернуться, поскольку жалоба для боярина равнялась самодоносу, и понимал он это лучше меня.
На столе передо мной лежали две папки. Я раскрыл обе и развернул к нему.
— Здесь показания двоих ваших наёмников. Под запись, с подписями, — я постучал пальцем по первой. — А здесь выписки из трёх банков, которым вы задолжали, и по двум сроки уже вышли. Читать будете или на слово поверите?
Свечин смотрел на бумаги и молчал. Я не торопил: пусть дойдёт до кипения.
— Выбор у вас простой, — продолжил я, когда его плечи опустились. — Либо утром эти показания читает всё высшее общество, и род Свечиных теряет последние остатки репутации, превращаясь в политический труп раньше всякого суда. Либо вы рассказываете всё, что знаете, голосуете, как я скажу, а закладные ваши выкупают мои люди. После этого вы останетесь должны, только уже не банкам.
Цену такого долга мы оба понимали одинаково. Тот держался не на чести, которой у боярина не осталось, а на простом расчёте: пока молчу я, живёт он.
Сломался боярин быстро и почти легко. Он не торговался, не изворачивался, не выгораживал себя, а капитулировал с облегчением человека, который ждал худшего и наконец дождался хоть какой-то определённости.
Показания его перекроили мне картину событий, хотя всей разгадки не дали. Нанимал Свечина посредник, назвавшийся Вадимом, и имя это наверняка было фальшивым. Задача ставилась одна: физический захват младших детей княгини. Про Петра в разговорах не прозвучало ни слова. Оплату обещали после выборов, из чего следовало, что заказчику нужен живой рычаг на Светлану к дню голосования, а не мёртвые дети и громкое расследование.
Услышанное я сопоставил с допросами в Ракитном. Начальника тамошней стражи покупал на днях человек, по приметам сходившийся с Вадимом слово в слово. Охранника, выведшего Петра, вербовали давно, ещё при живом князе, и вербовали другие люди. Кривая деталь, отложенная вчера в памяти, подтвердила худшее: работали заказчики не заодно. Второй наниматель по-прежнему скрывал своё имя. Это предстояло выяснить Коршунову.
Домой Свечина вернули тем же порядком, затемно. На пороге кабинета я придержал его последним условием:
— Живите, как жили, боярин. Об этой ночи не знает никто, и это условие вашего выживания. Скрытый актив полезен, пока он скрыт.
Он закивал так, что я испугался за его шею.
Итог ночи я принёс Светлане. Подробностей княгиня не спрашивала, а я не предлагал: для расчётов ей хватало сказанного.
Анализ предстоящих выборов начался тут же, за столом штаба, в семь утра, за несколько часов до подачи документов. Юсупова разложила думу по памяти, без единой бумажки, и через минуту я оставил попытки сверять её слова со своими прикидками: мои данные устарели.
Сорок голосов при пороге в двадцать один. Тридцать три из них знатные, и все тридцать три рода она прошла поимённо, про каждый зная, кто кому должен, кто с кем в одном поле… ждать не сядет со времён старого межевого спора и кто заложил охотничьи угодья так, что голосует теперь по слову кредитора. Первая купеческая гильдия держала три голоса и торговалась только пакетом: брать всех троих или никого. В нашей возможности добыть их голоса она не сомневалась. Особенно на фоне витающей в воздухе идеи железной дороги, протянувшей свои ветви в каждый уголок Содружества. Ещё три голоса принадлежали старшим чинам войска.
— Полковник Гордей Пафнутьевич, — княгиня загнула палец, — человек моего покойного мужа и отпетый трус. Проголосует за того, кого к десятому дню сочтёт сильнейшим, и гадать будет до последнего часа. Второй полковник смотрит в рот законному наследнику, тут ни купить, ни переубедить.
— А генерал? — спросил я.
— Генерал Афанасьев слушает гильдию, — Светлана усмехнулась одними губами. — Гильдия кормит войско, войско кормит генерала. Кто кормит, за того и голосуют. Всё как у людей, только с красивыми эполетами.
— А духовенство? — уточнил я.
— Один голос, и он у Клейнмихеля, — фамилию она произнесла без выражения, — если тот станет выдвигаться, или того, на кого укажет граф. У них чтарая дружба с архиереем, ещё с юности. Этот голос не отнять.
Отдельной строкой, вне всякого счёта, Светлана назвала подполковника Бражника. Голоса у того не было, зато именно он фактически руководил самым боеспособным батальоном в полку. Ещё он обладал характером человека, который первым полезет в драку, и помнить о нём следовало не к выборам, а на тот случай, если итоги выборов кому-то не понравятся.
Слушая, я признавал про себя: такой разведки мне не дал бы Коршунов и за месяц работы. Тридцать лет в чужой тени обернулись годами наблюдений, и первую самостоятельную политическую работу в своей жизни эта женщина вела как мастер.
— Теперь о том, что их всех связывает, — Светлана отодвинула чашку с нетронутым чаем. — Те, кто кормился при Николае, боятся не меня. Они боятся ревизии: что я подниму счётные книги и вспомню каждый подряд, каждую подпись и захочу изменить устоявшийся порядок. Каждый из этих родов десятилетиями сидит на своём ремесле: у одного откуп, у другого подряд, у третьего доходная статья и тихая договорённость, о которой вслух не говорят. Порядок сложился давно и всех устраивает, а всякая новая власть первым делом норовит его переписать под своих. Пока они боятся потерять свои кормушки, они стоят одной стеной. Убрать угрозу, и стена рассыплется: каждому есть что терять поодиночке, и каждый предпочтёт сохранить своё, продавая лояльность подороже, а не держаться за соседа. Поэтому я объявлю публично: мести не будет, и заведённого порядка не трону. Ничьих доходов не отниму, схем ворошить не стану, охоты на прежних не устрою.
Решение мне инстинктивно не понравилось, что и озвучил:
— Виновные должны платить по счетам.
— Те, кому было за что, уже заплатили, — она задумчиво провела пальцем по краю чашки. — Люди, что пришли за моими детьми, лежат мёртвыми или сидят под вашим замком, и к ним счёт закрыт. Почти… Будет закрыт, как только вернём Петра. А вся вина остальных в том, что кормились при сильном правителе, а этим грешит здесь каждый до единого. За такое не казнят, Прохор Игнатьевич. Мне нужны их голоса, а не их головы.
Расчёт я признал. Страх ревизии был единственной скрепой, державшей её врагов одним лагерем, и выбить эту скрепу выходило дешевле, чем ломать лагерь целиком.
Под конец княгиня подвела счёт кампании. С купеческой гильдией, со Свечиным и с успокоенными колеблющимися она едва дотягивала до порога большинства голосов, и любые два голоса решали исход голосования.
— Значит, бьёмся за каждый, — подытожил я, поднимаясь. — Дума открывается в десять.
Документы Светлана подала первой, демонстративно, при свидетелях и под камеры репортёров. Расчёт был прежний, заявленный ещё при подготовке эфира: кто записался первым, тот задаёт тон всей дальнейшей предвыборной гонке, и теперь остальные пойдут против неё, а не она против всех.
Здание Боярской думы встретило нас холодом просторных слабо отапливаемых залов и суетой писарей у регистрационного стола. Я пришёл без охраны: слово, данное боярам, исполнялось буквально, и гвардия осталась далеко от думских дверей. Мне отвели место на гостевой галерее, откуда зал просматривался целиком, и оттуда я смотрел, как секретарь выводит в реестре имя Светланы Юсуповой.
Чернила ещё не успели высохнуть, когда двери зала отворились снова.
В зал вошёл немолодой боярин, осанистый, с видом человека, дождавшегося наконец своего звёздного часа, а на полшага позади шёл Пётр Юсупов. Вошедшего первым я прежде не встречал, зато наперёд угадал, чем ответит зал, и не ошибся: по рядам прокатился гул. Исчезнувший наследник стоял перед думой живой, свободный и в парадном двубортном пиджаке, совсем как взрослый. Журналисты развернулись к нему все разом, как гончие почуявшие след.
— Кто ведёт княжича? — вполголоса спросил я у соседа по галерее, дородного гостя в купеческом кафтане.
— Боярин Толмачёв, Ваше Высочество, — так же тихо отозвался тот, не отрывая глаз от зала. — Из старших родов, при покойном князе был не последним человеком.
Имя это я уже слышал от Светланы, когда она перебирала передо мной тех, кто метил выше своего места. Теперь к имени добавилось конкретное лицо.
Говорил княжич по писаному, это читалось по глазам, сползавшим к листу на каждой длинной фразе, и всё же ненависть в голосе была его собственная, непозаимствованная. Отца его, дескать, оболгали и убили, мать предала род и торгует его именем, а он вернулся за тем, что принадлежит ему по крови.
— Я пришёл вернуть своё! — под конец дал он петуха, и зал ответил вторым валом гула.
Для меня эта сцена закрыла разом два вопроса. Первый, где Пётр, решился сам собой. Второй решила простая дедукция. Чтобы вывести княжича точно во время чужого налёта, требовалось знать об этом самом налёте заранее. Знать заранее мог лишь тот, кто держал своего человека при Петре задолго до той ночи, а совпадение двух операций означало, что последствия пропажи княжича и гнев княгини с самого начала предназначались Свечину, давая Толмачёву время исполнить задуманное. Вчера я искал одного заказчика, а сегодня нашёл двоих, и один из них ещё и подставил другого. Безымянным оставался только некий посредник Вадим, точнее, тот, кто его посылал.
Дальше следовало решить, что со всем этим делать, и решение оказалось из тех, которые глотаешь не разжёвывая, больно вкус горький.
Петру восемнадцать. По законам любого княжества Содружества он совершеннолетний дворянин: сам выбирает, где жить, кому служить и на чьём крыльце стоять, и никакой опеки над ним не существует. Белгород не моя земля, ни власти, ни права задержания у меня здесь нет. За убийство слуги тоже не зацепиться: по здешним уложениям смерть крепостного от руки господина не преступление, а расход, вопрос мелкого штрафа.
Вспомнив, с какими лицами местное дворянство слушало на дебатах правду о покойном князе, я снова ощутил холодное отвращение: сословие ставило Юсупову в вину не саму грязь, которой не брезгуют и они сами, а то, что мертвец подвергся огласке и продырявил дворянскую коллективную броню неприкосновенности и благочестия.
Отдельно от законов людских лежала ещё и политика. Уволоки мои люди кандидата с крыльца Думы, выборы в тот же час обратились бы в фарс, а ярлык «чужак давит соперников» похоронил бы Светлану вернее любого подсчёта голосов.
Единственный доступный мне приказ ушёл Крылову между двумя заявками: усадьбу Толмачёва взять под непрерывное наблюдение и глаз с княжича не спускать, куда бы его ни повезли.
Третьим к столу секретаря вышел явившийся воронежский князь. Бумаги Дашков, человек, когда-то слишком широко развевавший рот на мой вертолёт, подал от имени жены: право на белгородский трон давала кровь Валентины, урождённой Юсуповой, и в реестр вписывали её, а не его.
— Так у нас теперь и воронежская княгиня в очереди⁈ — крикнул кто-то с задних рядов. — Может, сразу дверь в зал пошире распахнуть, вдруг ещё соседи подойдут?
В ответ в зале послышались смешки, но смешки невесёлые, потому что Белгородское княжество всё вернее становилось игрушкой более сильных соседей.
Спор о допуске младшей сестры покойного князя тянулся добрый час, и бояре рвали голоса почём зря. Вотум недоверия снял с рода Юсуповых автоматическое наследование, однако никого не поразил в праве выдвигаться, иначе и Пётр не стоял бы сейчас в этом зале. Кровь у Валентины текла в жилах нужная, и отказать ей значило перечеркнуть собственное решение недельной давности. Дума угодила в капкан, который сама же и захлопнула: она спорила о своём недавнем постановлении с усердием людей, которые вырыли яму, добросовестно в неё упали и теперь горячо обсуждают, какой недоумок придумал это копать. Допуск прошёл голосованием, со скрипом, из страха перед воронежскими штыками и с непонятной мне прытью нескольких средних родов, которые ещё вчера числились колеблющимися. Нездоровую прыть я зафиксировал в памяти.
Граф Клейнмихель регистрировался последним, под самое закрытие реестра. Немолодой, ухоженный, с густыми бакенбардами и голосом благообразным, он поднялся к столу без бумаг и без свиты. Его программа уместилась в одну фразу.
— Белгород принадлежит белгородцам, — граф неспешно обвёл зал взглядом. — Ни членам опозоренного рода, ни чужой крови, ни чужим солдатам.
Лозунг «Белгород белгородцам» был хорош тем, что не значил ровным счётом ничего и оттого нравился каждому: под него одинаково удобно подставлялся и честный патриот, и человек, которому просто хотелось занять чужой пост.
Однако под безобидной обёрткой пряталось остриё, и било оно точнее двух других. Из четверых соперников трое атаковали людей. Сын клеймил мать, воронежская чета противопоставляла вдове свою не менее голубую кровь, и такие атаки уязвимы: их можно опровергнуть или похоронить вместе с проигравшим. Граф атаковал само положение вещей, чужака с гвардией, стоящего за троном вдовы, и опровергнуть это было нечем, потому что это была правда, а каждый мой шаг по белгородской земле её подкармливал. Подобный лозунг переживёт и выборы, и собственного носителя, а при первой же ошибке будущей власти станет готовым знаменем для всех недовольных разом. Клейнмихеля я пометил противником не на эту неделю, а на годы вперёд.
К вечеру расклад стоял передо мной весь. За Петром шли сторонники легитимной власти, для которых кровь превыше любой грязи, и рода, кормившиеся при покойном князе и рассчитывающие кормиться при его сыне. За Валентиной стояли семьи, чьи долги на днях тихо сменили кредитора, о чём к ночи донёс Коршунов, и дневная прыть при допуске получила своё объяснение; к ним примыкали те, кому воронежские солдаты казались убедительнее любых доводов. За графом шли духовенство и старые рода, которым противны все пришлые без разбора. На стороне Светланы была народная симпатия, и весила она на этих выборах ровно ноль: простой народ в Думе не голосует. Голосуют дворяне, и перетягивать предстояло их, род за родом, все оставшиеся до финального часа дни.
Съёмный особняк на тихой белгородской улице князю Роману Дашкову не нравился: чужие портреты смотрели со стен неодобрительно, будто знали, что жилец платит понедельно. Неудобство искупалось делом, а дело, по его разумению, шло блестяще.
Второй день кряду воронежский князь подписывал гарантийные письма и чувствовал себя щедрым. Земли остаются за таким-то родом. Пост остаётся за таким-то уважаемым бояринорм. Подряды, откупа, доходные статьи. Под каждой строкой ложилась размашистая подпись будущего государя двух княжеств, и Дашков не отказывал себе в удовольствии выводить её с нажимом. Раздавать будущую казну оказалось делом на редкость приятным, примерно как приглашать гостей в дом, который ещё предстояло отбить у нынешних хозяев.
Валентина сидела напротив с тетрадью и удовольствия не выказывала. Долги колеблющихся родов ещё до регистрации легли на её верных людей, гарантии земель она велела оформить бумагами до выборов, а не после, и теперь сводила итог.
— Шесть, — произнесла она, дописав столбец. — С натяжкой семь. Этого мало, Роман.
— Мало⁈ — муж хлопнул ладонью по стопке писем. — Да я им половину казны раздал!
— Раздал ты обещания, — не поднимая головы, отозвалась Валентина. — Казну сперва захватывают, потом раздают. Ты второй шаг сделал первым.
Дашков засопел, однако спорить не стал: в бумажной волоките жена разбиралась лучше, а решать всё равно предстояло ему.
— Мальчишка раскалывает нам электорат, — Валентина перевернула страницу. — Легитимисты, которые пошли бы за мной, как за сестрой Николая, уходят к его сыну. Каждый выход княжича к камерам стоит нам голосов.
— Так решим по-свойски, — оживился князь. — Перекуплю Толмачёва. Заупрямится старик, объясню ему, чем кончают упрямцы.
— Толмачёв не продаст куклу, в которую вложился, — она даже не подняла головы от тетради. — А пугать, не имея силы под рукой, значит только смешить врага. Сначала предложим племяннику решить дело миром, по-родственному: кровь к крови, первое место в очереди наследования. О силе заговорим, когда иного пути не останется.
В тот же вечер к ним приехал человек от княгини Одоевской. Неприметный, средних лет, из тех, чьё лицо забываешь раньше, чем за ним закрывается дверь, он привёз деньги в чеках на предъявителя, папку готовых тезисов для дружественных газет и, уже прощаясь на пороге, обронил без всякого нажима:
— Главное, чтобы Платонов в назначенный час оказался далеко от Белгорода. Об этом позаботятся. Ваше дело — не упустить свой шанс.
Князь Дашков проводил гостя до крыльца сияющим и вернулся в кабинет за коньяком.
— О нас заботятся! — Роман разлил коньяк, сияя. — С такими друзьями, Валюша, я эту думу голыми руками в бараний рог скручу.
Супруга промолчала. Ту же фразу гостя она расслышала иначе, чем муж: не обещанием подмоги, а назначенным сроком, к которому от них будут ждать результата. Тот, кого пускают вперёд тараном, редко доживает до дележа добычи, и громче всех рвущийся в драку обыкновенно и остаётся крайним.
Пригубив коньяк из вежливости, княгиня задвинула фразу гостя поглубже в память и не стала объяснять мужу, чем подарок отличается от счёта, который однажды тебе выставят.