Московский борт довёз меня до Белгорода к вечеру, а на следующее утро зал Боярской думы было не узнать. Плотники за ночь подняли помост с четырьмя трибунами, вдоль стен встали треноги с артефактными камерами, трансляция шла разом в Пульс и канал Суворина, поскольку смерть Юсупова стала и последующая политическая гонка стали главным событием осени.

Я устроился среди публики, в третьем ряду, между старшиной купеческий гильдии и чьей-то тугоухой тётушкой-боярыней с костяным слуховым рожком. Гвардия, верная данному аристократам слову, осталась в ста шагах от Думы, и ближе я не подпустил бы её сам: обещание, произнесённое при свидетелях, исполняют буквально или не дают вовсе. Скамья подо мной оказалась слишком жёсткой, отполированной до гладкости десятилетиями терпеливых зрителей, и я поймал себя на мысли, что сидеть на ней в толпе зевак спокойнее, чем стоять на подиуме.

Твёрдого большинства голосов у Светланы к настоящему моменту не имелось, несмотря на все её многочисленные визиты в поместья древних родов. Штаб пересчитывал голоса раз за разом, и всякий раз она упиралась в ту же черту у самого порога: сегодняшний вечер мог качнуть её и туда, и обратно.

Я оглядел ряды, прикидывая, кто из глав родов ещё не решил, к какому берегу прибиться. Таких набиралось с десяток, и все они пришли сюда не слушать, а смотреть, чья возьмёт, чтобы поутру пристроиться к сильнейшему. Повадка эта была мне уже знакома: здесь искали не правых, а тех, за кем спокойнее.

После того, как модератор сказал вступительное слово, первым к самому краю трибуны вышел Клейнмихель, пригладил безупречный лацкан пиджака и выдержал долгую паузу, из тех, что заучивают перед зеркалом. Потом в красках описал светлое будущее, которое настанет с его приходом к власти, и закончил знакомой, набившей оскомину мыслью о том, как удивительно гладко всё сошлось: муж в могиле, вдова в кандидатах, а за её плечом дружелюбно помалкивает чужая гвардия. Эту песню он уже пробовал в эфире, и с той поры новизны в ней не прибавилось, только сегодня речи сопутствовала скорбная складка у губ, невидимая в магофонной версии.

— Я никого не обвиняю, господа, я лишь задаю вопрос, на который нам всем придётся отвечать перед потомками, — пожилой аристократ развёл руками с отрепетированной горечью. — Кому выгодно?.. Задумайтесь. Просто задумайтесь, прежде чем опустить бюллетень в ящик.

— Вам виднее, граф. Вы вторую неделю подряд считаете, кому что выгодно, — княгиня говорила залу, даже не повернув к нему головы. — Отвечу по существу. Заговор не проворачивают под камерами, на глазах у всей страны; его готовят и осуществляют тихо. Вы спрашиваете, кому выгодна смерть моего мужа. Оглянитесь, граф: вы стоите на трибуне, куда без этой смерти вас бы не пустили на пушечный выстрел. Себе и задайте свой вопрос, ведь из всех, кто оплакивает моего мужа, вы единственный делаете это, стоя в очереди за его троном.

По скамьям прокатился смешок, короткий и злой, и кто-то в дальнем ряду не сдержал одобрительного хмыканья. Купечечский старшина рядом со мной приподнял бровь, отдавая должное её выпаду. Клейнмихель поклонился с достоинством человека, со смаком наступившего на грабли при свидетелях, и вернул лицу прежнюю невозмутимость слишком быстро, чтобы она читалась настоящей. Я отметил про себя чистоту контрудара: княгиня не потратила на оправдания ни секунды, она сразу атаковала сама, и удар вышел точнее любой обороны.

Оператор у ближней треноги весь первый круг дебатов боролся не с политикой, а с собственной камерой: одна её нога медленно уезжала по натёртому полу думы, и человек ловил её коленом, не отрываясь от объектива. Судьба Белгорода решалась на помосте, судьба репортажа — под столом, и второе, судя по каплям пота на его виске, тревожило его заметно сильнее.

Вторым в свой черёд вышел Пётр Юсупов. Читал он гладкие фразы с листа, исписанного ровным, но явно чужим почерком. Мать шла в этой речи первой мишенью, но не единственной: пару строк наследник отвесил и чете Дашковых, и графу. Держал он лист обеими руками, чуть на отлёте, с осторожностью человека, пробирающегося по минному полю. Из текста выходило, что ворота Белгорода вдове распахнула чужая гвардия, а отцовский трон она готова сдать без боя узурпатору. Мальчишка читал так старательно, что дважды перепутал строку и вернулся к началу абзаца, и я поймал себя на неуместном сочувствии к Толмачёву, который эту речь несомненно и писал: вкладывать пламенный текст в руки человека, не удосужившегося его выучить, всё равно что вручать заряженный штуцер тому, кто не уверен, с какого конца тот стреляет.

Ненависть мальчишки при этом была настоящей, такую не подделаешь: парень спотыкался о чужие обороты, глотал середину длинных фраз и всё равно продавливал их собственной злостью, так что заученный текст звучал у него плюс-минус живым. Всё это вызывало у меня мерзкое ощущение. Из болвана сделали оружие, наведённое на мать, а он и не чувствовал чужой руки, принимая давление за собственный порыв.

Светлана дослушала до конца, не перебив ни разу. Я видел, как она гасит на лице все эмоции, одну за другой, пока не осталась одна холодная собранность человека, который знает цену каждому своему слову перед камерой.

— Оправдываться перед сыном я не стану, — произнесла она в зал, а не в сторону его трибуны. — Между ним и мной есть вещи, которые публичным спором не решаются. Господам выборщикам скажу иное. Этот юноша потерял отца. В своём горе он не разбирает, где слова его собственные, а где вложенные ему в голову. Взгляните лучше на того, кто подготовил этот текст: человек, что при жизни Николая кланялся ему ниже всех, а теперь заботливо помыкает его наследником.

Имени она не назвала. Оно и не понадобилось: в задних рядах покраснел Толмачёв, и по этому лицу цвета помидора зал дочитал недостающее.

Третьим выступал Дашков, и этот не нападал, а торговал. Кандидатом в реестре значилась его жена. Кровь Юсуповых была единственным, чем эта чета цеплялась за белгородский трон, а на трибуну вышел не она, а он. Умный муж на его месте вытолкнул бы вперёд Валентину, показывая местной знати, что никакой оккупации не планируется, править будет именно она, а он тут просто вышел рядом покурить. Это бы позволило князю, держась позади, дёргать за ниточки, но Дашков на такой манёвр оказался не способен. Стоять за женской спиной, покуда решается, кому уйдёт корона, было для него нестерпимее любого проигрыша, и он лез говорить сам, заслоняя собою ту, из-за чьей крови вообще получил техническое право на престол. Тем самым и рыл себе яму: с каждым словом законная наследница усыхала до бесплотной тени при муже, а сам он вырастал в глазах зала ровно в то, чем и был, — в воронежского хапугу, потянувшего липкие руки к чужому престолу.

Я смотрел на это молча. Как говорится: когда неприятель совершает ошибки, не следует ему мешать.

Дашков стоял за трибуной вольно, положив ладони на её края, будто уже прикидывал, как будет здесь править. Он обещал унию двух княжеств, единый рынок, воронежское зерно и белгородский сахар в одних руках, дешёвую соль и общую казну, а поверх всего, вскользь, с намёком на приятную тяжесть за спиной, сильных друзей, которые не дадут Белгород в обиду перед лицом внешних угроз. Князя я помнил ещё по давней дозаправке под Воронежем, когда он положил глаз на мой вертолёт и едва не довёл дело до крови. Аппетит у него с тех пор вырос с одной вертушки до целого княжества, а осторожности не прибавилось ни на грош.

Когда дошло дело до вопросов из зала, я не стал выходить к трибунам и заговорил из третьего ряда, ровным, будничным голосом:

— Роман Михайлович, уточните друзей, о которых вы поминаете третий раз за вечер. Назовите их. Зал вправе знать будущих благодетелей поимённо.

Воронежский князь запнулся. Секунды три он смотрел на меня, прикидывая, во что обойдётся честный ответ, и по тому, как дёрнулась его щека, я понял, что цена вышла для него неподъёмной. Затем он выкатил округлое «широкие связи дома Дашковых, известные всякому в Содружестве» и заторопился обратно к зерну, будто зерно могло его спрятать от неудобных вопросов. Я сел, получив ровно то, за чем вставал: князь опирался на кого-то, кого предпочитал не называть вслух. Огласка нервировала его сильнее, чем недоверие зала, что удивляло.

Дебаты шли по кругу, слово переходило от трибуны к трибуне, и каждый из четверых бил не только по вдове, но и по соседям: Дашкова задевал Клейнмихеля, граф — князя, наследник огрызался на их обоих. Я выхватывал из этой перепалки то, что стоило запомнить, а остальное пропускал мимо, как пропускают рыночный гвалт. Эта грызня работала на Светлану вернее любой её реплики, потому что зал своими глазами видел, как трое дерутся за ещё не остывшее наследство.

Настал у княгини и свой черёд нападать, и она им не пренебрегла. Поднявшись в один из раундов, она не стала оправдываться и ударила в чужие поступки, а не в слова. Обещать, сказала она залу, всякий горазд, поэтому спросим не про обещания, а про то, что уже сделано. Князь Дашков скупил долги колеблющихся родов ещё до первого дня выборов, и этим приобрёл голоса. Занятная трактовка «свободных выборов». Граф второй эфир подряд обвиняет её в сговоре и ни разу не принёс ни одной бумаги в доказательство. Люди боярина Толмачёва похитили наследника из-под стражи ночью, тайком, и неотрывно держат при себе.

— Будь на месте княгини мужчина, я знал бы, как смыть подобную клевету, — процедил он, и рука его дёрнулась к бедру, где у пояса висела кобура с магическим жезлом. — Наследника я не крал! Княжич сам выбрал себе союзников, а порочить моё имя без единого доказательства я не позволю даже вдове.

Он оглядел зал, ожидая поддержки, и кое-где по скамьям одобрительно закивали. Я поднялся прежде, чем кивки сложились в моральный перевес.

— Так вызовите её, боярин, — предложил я ему через весь зал, не трогаясь с места. — Раз честь вашего рода задета, непременно требуйте сатисфакции. За княгиню найдётся кому выйти к барьеру, это я вам обещаю. Или всё ваше мужество кончается там, где начинается противник, готовый ответить?

Толмачёв открыл рот, поймал мой взгляд и сконфуженно закрыл. Садился он уже молча, и тёмная краска сходила с его лица куда быстрее, чем набежала.

Светлана дождалась тишины и добила оппонентов тремя логичными вопросами. Воронежскому князю: чьё имя стоит в реестре — его или супруги, и раз её, отчего на трибуне говорит он, а не будущая княгиня. Графу: чьими деньгами оплачена его трогательная забота о памяти покойного князя. Боярину: почему живого совершеннолетнего кандидата ни разу не оставили с залом наедине, без провожатых. Не оттого ли, что боятся, как бы наследник не одумался, не разглядел, как его в наглую используют, и не отказался дальше участвовать в чужом балагане. Ответа она не ждала и не получила: вопросы такого рода на камеру предпочитают игнорировать.

Самый весомый свой козырь она, однако, приберегла на потом.

— Многие в этом зале, — Светлана обвела взглядом первый ряд, никого не выделяя и оттого задев каждого, — ждут, что новая власть первым делом поднимет старые бухгалтерские книги и станет считать, кто чем кормился при моём муже. Так вот, считать я не стану. Заведённый в княжестве порядок останется как есть: ничьи доходы и ничьё дело не пострадают. Кто служил Белгороду честно, тому при мне бояться нечего — он служил княжеству, а не лично Николаю, и княжеству будет служить дальше. Мести не будет, дамы и господа. Бояться её стоит лишь тем немногим, кто поднял руку на моих детей, но эти и без меня знают свои имена.

Я физически увидел, как выдохнула половина зала: плечи опустились разом, точно от их горла убрали натянутую проволоку. Страх державший её врагов одним лагерем, выходил из зала на глазах.

Такого грамотного хода ей не простили. Ещё звучали вопросы нового круга, когда по рядам поползли листки: серая бумага, мелкий шрифт, вдова-любовница, избавившаяся от мужа руками кровопийцы-Платонова. Подобную бумажку с разоблачением городского масштаба вручили, помимо прочих, и моей соседке с костяным рожком. Старушка поднесла листок вплотную к старомодным очкам, долго шевелила губами и в итоге, кажется, осталась недовольна мелким шрифтом сильнее, чем содержанием. Во мне поднялась знакомая холодная злость. В первой жизни с сочинителями подобных пасквилей я разговаривал коротко и один раз. Здесь мне полагалось сидеть, смотреть и держать ровное лицо, что я и делал, пересчитывая ряды, по которым ползла бумага: раздавали её с четырёх точек, слаженно, не по наитию.

Ответ последовал, но несколько иначе, чем могли предполагать враги. О заготовленных листках Коршунов знал за двое суток, потому что эти самые памфлеты нужно было где-то распечатать, поэтому в финале дебатов двери зала распахнулись перед моей женой. Прессу никто не предупреждал: операторы спохватились и развернули камеры в её сторону.

Ярослава прошла между скамьями, не глядя по сторонам, поднялась на помост под ошалевшим взглядом ведущего и встала рядом со Светланой, плечом к плечу. Она вошла как была, в дорожном платье, не переодевшись в парадное, и это тоже было ответом. Жена Великого князя рядом с женщиной, которую похабные листки назначили его любовницей, и обе смотрят в зал спокойно. Картинка отвечала лучше слов, и камеры уже разносили её по стране.

— Значит, вот чем тут занят зал, пока кандидаты делят белгородский трон, — Ярослава обвела взглядом скамьи, и в её голосе прорезалась знакомая мне сухая ехидца. — Отвечу коротко, господа, я не любительница публичных трибун. Своего мужа я знаю, и знаю по делам, а не по чужим наветам. Ему я полностью доверяю. Далее, я здесь единственная здесь понимаю, каково быть последней кровью свергнутого рода. Десять лет за мою голову была назначена цена, и охотники приходили за ней исправно. Я многое бы отдала, чтобы в те годы рядом со мной встал кто-то вроде Великого князя Платонова. Тем, кто гадит анонимно, этого не понять. Завидуйте молча.

Она помолчала, обводя зал тем спокойным взглядом, от которого в первом ряду кто-то поёжился.

— И ещё одно. Те, кто раздавал сегодня эту грязь, пусть молятся всем богам, чтобы до них первым добрался мой муж. Он человек закона: доведёт до суда, даст сказать последнее слово. Если же раньше него до этих людей доберусь я, суда не будет. Вас потом станут по кускам вылавливать из реки, и опознавать будут по зубам, — голос её не поднялся ни на ноту, и оттого угроза улетела в зал тяжелее любого крика.

Зал молчал. Крыть было нечем. Подобный гнусный вброс не опровергают по пунктам, его отвергаю целиком, и силы в двух женщинах на помосте оказалось больше, чем во всей измаранной бумаге этого города. Я смотрел на них снизу, из третьего ряда, и ловил себя на простом чувстве — гордости. С таким тылом воевать можно.

* * *

Шестую ночь предвыборной гонки гвардеец Дементий встречал на чердаке зерновой лавки, через улицу от подворья боярина средней руки, чей голос раскачивался между разными лагерями. Внизу попискивали мыши, сквозь рассохшиеся щели тянуло остывшей пылью и мучным духом, и двое напарников по очереди дремали у окна, сменяясь каждый час без напоминания. Дементий сидел с краю, привалившись плечом к стропилу, и следил за улицей глазами, которым темнота была не помеха.

Наводку дали люди Коршунова. После налёта на Ракитное они держали под наблюдением всех в городе, кто искал исполнителей для тёмных дел или сам предлагал себя внаём, и чужую бригаду заметили ещё на подходе, на постоялом дворе у южной заставы. Восемь человек, держатся кучей, по городу ходят парами, оружие возят в мешках из-под овса и на постой встали на отшибе, где меньше глаз. Всё в них выдавало людей, собравшихся не для пустых разговоров. Родион Трофимович выделил на них Дементия с двумя гвардейцами и уложил приказ в одну строку: не спугнуть раньше времени и взять на отходе.

За полночь бригада пришла к боярскому подворью, и Дементий подобрался. Усиленные глаза различали в темноте каждую пряжку, каждую нитку, и от увиденного у него заиграли желваки под кожей: на чужих плечах сидела его собственная униформа. Камуфляжные куртки гвардии Угрюма, ремни, шевроны с клинком и башней, всё как положено. Пошито было грубее настоящего, шов гулял, сукно взяли подешевле, только в ночном переулке при плохом свете сошло бы и не такое, а рассчитано было именно на мимолётный взгляд спросонья и чужую память. Свою униформу Дементий носил с гордостью, и смотреть, как этот комплект таскают наёмные громилы, было тошно. Он стиснул зубы и заставил себя дышать ровно: приказ был взять на отходе, и злость сейчас только мешала.

Работали мерзавцы с расчётом на шум. Высадили ворота, покатили по двору пустые бочки, выбили окна первого этажа, согнали заспанную челядь в угол двора. Старший бригады, задрав голову к тёмным окнам, проорал хозяину, чтобы тот голосовал, как велено, если хочет досидеть неделю в целом доме, и махнул своим на выход. К утру Дума должна была гудеть об одном: чего стоит княжеское слово о невмешательстве, если его громилы кошмарят честных выборщиков. Целили в данное им обещание, и оттого чужая форма на плечах налётчиков задевала Дементия сильнее всего, что творилось во дворе.

Брали лиходеев в проулке за скотным рынком, где бригаду дожидались две подводы. Гвардейцы выскользнули из темноты с трёх сторон, и дальше всё решила скорость и сила. Пока первый налётчик вскидывал обрез, Дементий переломил ему запястье и уложил лицом в грязь; второго снял подсечкой напарник, ещё двое не продержались дольше вздоха; остальные легли сами, увидев, с какой лёгкостью человек в ночи держит их старшего за горло на вытянутой руке. Ни выстрела, ни крика. Задыхающийся главарь выплюнул ругательство, и по характерному говору Дементий опознал их происхождение: курские или около того. Бригада была заезжими от первого до последнего человека.

Подводы, приготовленные для бегства, так и остались стоять в проулке. Возница на первой к концу схватки мирно спал, привалившись к оглобле, и его пришлось трясти за плечо, чтобы объяснить, что заказчиков он больше не дождётся и лошадей можно распрягать. Против ожидания, возница обрадовался: за ночь ему заплатили вперёд, а ночь ещё даже не кончилась.

Утром Великий князь не стал прятать события ночи под сукно. Связанных налётчиков выставили у крыльца Думы вместе с горой поддельного обмундирования, и Дементий стоял при них конвоем, пока Прохор Игнатьевич разворачивал перед сходящимися боярами фальшивый шеврон.

— Моя гвардия этой ночью поймала бандитов, господа, — голос князя без усилия накрывал площадь. — Перед вами те, кто надел их форму, и форма эта пошита в чужом городе. Спросите себя, кто на самом деле воюет против вдовы и до чего ему нужно, чтобы вы поверили в обратное. Заказчика я найду, дело для меня привычное. Ему сильно не понравится наш предстоящий разговор.

Бояре расходились медленно, оглядываясь на пленных, и разговоры по скамьям в тот день пошли не те, на какие рассчитывал наниматель. К вечеру Гаврила обмолвился при Дементии: провокация принесла княгине больше голосов, чем неделя уговоров.

Допрашивали курских в подвале резиденции, и Дементий стоял у двери. Старший, получив выбор между пулей и разговором, выбрал разговор и выложил всё, что знал. Деньги бригаде платил некий посредник по имени Вадим, и приметы сошлись с показаниями по ракитинскому нападению до мелочей: тот же кабак у мясных рядов, где вербовали первый отряд, та же манера расчёта.

— Заказчик один, — негромко уронил князь, выслушав. — Тот самый, что оплатил работу Свечину. Работает против княгини системно, а вот кто он, мы по-прежнему не знаем.

Вторую нить главарь выдал сам, между делом, не понимая её цены. Наниматель платил не за одну работу, а за целую гроздь беспорядков, которые должны были продолжаться только до дня голосования, а на вопрос, что потом, ответил, что потом их услуги не понадобятся: после подсчёта всё будет решаться иначе.

— «Иначе…», — повторил князь, и в подвале стало заметно тише. — Запомним. У них есть план, и листовками в этом плане не пахнет.

Дементий запомнил по-своему: с той ночи он ложился спать, не снимая униформы.

* * *

На восьмой день в усадьбу Толмачёвых приехала княгиня Дашкова. Кортеж из трёх машин с воронежскими номерами вкатился во двор до полудня, солидно, не спеша, и остановился так, чтобы средняя машина встала точно напротив крыльца. Пётр смотрел из окна верхних покоев, как боярин спешит навстречу и кланяется гостье ниже обычного, а глаза держит настороженными и цепкими. Отказать в визите родной сестре покойного сюзерена он не мог, чем бы этот визит ни пах, и по напряжённой спине хозяина особняка было видно, что пахнет он неважно, попахивает, прямо скажем.

Тётку Пётр знал плохо. За всю его жизнь Валентина Борисовна появлялась в Белгороде считаные разы, на семейных юбилеях: тихая женщина себе на уме при громком муже, поздравление, сухой поцелуй в лоб, дорогой и безликий подарок, о котором к вечеру забывали. Он не помнил ни её голоса, ни того, чтобы она хоть раз повысила его. Оставшись с племянником наедине в малой гостиной, где на низком столе стыл никем не тронутый чай, она не стала тратить время ни на любезности, ни на подарки. Села в кресло напротив, аккуратно, с выверенной точностью, и сложила руки на коленях.

— Сними свою кандидатуру, Пётр, подумай о семье — тётка сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела ему в переносицу. — Кровь Юсуповых должна объединиться, а не грызться на потеху черни.

— Вот просто так отказаться от трона? — зло хмыкнул наследник.

— Взамен ты останешься первым в очереди наследования будущей унии, это закрепят бумагой при свидетелях. После нас с Романом всё так и так отойдёт тебе, целое и удвоенное, а не растащенное по боярским карманам. Ты заслуживаешь куда большего, чем один престол.

Говорила она без сантиментов, и в первую секунду Пётр даже поверил ей. Слова ложились гладко, и та его часть, что вечно голодала по чужому признанию, потянулась было к ним.

Во вторую секунду он услышал главное, и для этого не понадобился ни обширный опыт, ни чужие подсказки: голос тётки не менялся ни на слове «кровь», ни на слове «семья», ни на слове «наследование». Она произносила их той же ровной интонацией, что и «бумага» и «свидетели», словно и родство было пунктом договора. Дома, за отцовским столом, он выучил этот урок раньше букв: когда взрослые заговаривают о семье и крови особенно тепло, значит, сейчас тебя используют. Властью не делятся. Наследников унии Дашковы назначат из собственной крови, а племянника задвинут в сноску к родословной книге, и не получит он ни шиша. Ему предлагали не место в роду, а выход из игры, обёрнутый в родственную заботу.

Внутри поднялась злость и хлынула через край.

— Трон принадлежит мне! — каждое слово он цедил, и воздух в гостиной отяжелел. — По праву рождения. Не тебе, тётя, и не твоему мужу. Отцовское кресло не приданое, чтобы уезжать за твоей юбкой в Воронеж. Я потерял всё. Слышишь? Всё. И не для того я всё потерял, чтобы теперь стоять в очереди за тем, что и так моё. Моё!

Валентина на короткое мгновение отвела взгляд, будто в кресле напротив сидел сейчас не племянник, а кто-то другой, кого она знала гораздо дольше. Пётр принял это за признание своей правоты и выпрямился ещё надменнее. Голос, которым он сейчас говорил, годами ставился перед зеркалом, снятый с отцовских пауз, с отцовского тона, и в минуту, когда понадобилась собственная сила, привычно включилась чужая, заёмная. Сам он этого не услышал.

Ссоры не случилось. Тётка поднялась, разгладила юбку и попрощалась ровным голосом, без упрёка и поджатых губ, пожелав ему беречь себя. Через минуту во дворе зашуршал гравий под колёсами, и стало тихо.

Пётр остался стоять посреди гостиной с ощущением выигранного боя, к которому отчего-то не прилагалась радость. Проигравшим положено злиться, это он знал по отцовскому дому лучше многого другого, а гостья ушла спокойной и довольной, будто увозила с собой уже решённое дело. Холодок на загривке он списал на сквозняк.

Внизу его уже ждал Толмачёв с новыми бумагами и, завидев на лестнице, окликнул государем. Пётр поймал себя на том, что это слово он теперь слышит чаще собственного имени. Ни отец, ни слуги за восемнадцать лет не назвали его так ни разу. Боярин — раз двадцать за одно только утро. В этой арифметике было что-то неправильное, и Пётр это чувствовал, но пошёл на зов раньше, чем он додумал мысль до конца.