Вертолёт Галиева опустился на площадку Ракитного далеко за полночь. Я спрыгнул на мокрую после дневного дождя землю, и холодный осенний воздух хлестнул по лицу, сгоняя усталость. Позади остался длинный день: студия в Смоленске, где мы со Светланой на всю страну отбивались от вопросов Сорокиной и от пролезшего в прямой эфир графа, а следом — встреча с ландграфами, которую я не стал переносить на потом. Впереди темнел дом, в котором, пока меня не было, успели похозяйничать чужие.

Усадьба стояла тихая, залитая жёлтым светом фонарей, вся в лепнине и колоннах — красивая и бесполезная, как охотничий нож, сделанный из золота. Охраны тут держали много, и вся она была на виду, для важности. Толку от неё этой ночью вышло ровно столько, сколько от расписных ставен.

Гаврила ждал у кромки светового круга. Лицо собранное, напряжённое. Похоже, близко к сердцу принял допущенный провал, о котором уже успел уведомить Коршунов. С Гаврилы теперь причитались детали, которых по телефону не передашь.

— Государь, — он уронил голову в поклоне, — отбились. Трое детей целы, ни единой ссадины. Евсею задели плечо, но он на ногах, а большая часть нападавших остывает в гараже.

Дальше он сыпал сухими подробностями: где стояли, откуда ударили, чем встретили. Я не перебивал, хотя и это знал в общих чертах. Пусть выговорится по-своему. Меня занимало другое, то, что Гаврила приберёг на закуску.

— Двоих спеленали живьём, — он выждал. — Под запись оба показали на…

— Свечина, — закончил я за него. — Про заказчика мне уже доложили. Ты о другом скажи. Что с княжичем?

Лицо его дрогнуло, потому что пошёл собственный промах.

— Увёл его кто-то явно из местных. Пока вычисляем.

Злость поднималась тягучая и холодная, частично погашенная долгой дорогой от Смоленска. Покуда мы со Светланой под софитами студии выдирали у княжества голоса, некто в потёмках неспешно всаживал нам нож под лопатку. Красиво срифмовалось, чёрт побери.

В прошлой жизни я не стал бы ломать над этим голову. Спалил бы предательское гнездо дотла, а поутру и не вспомнил бы. Сейчас всё иначе. Сейчас за каждое остывшее тело спрашивают под прицелом камер, и мертвец успевает доставить немало проблем прежде, чем окончательно закоченеет. Оставалось запирать ярость на засов и целиться туда, где от удара выйдет прок, пусть даже руки тянулись к мечу. Наука давалась мне со скрипом, и раз за разом я гасил в себе глухую тоску по временам, когда с врагом объяснялись в открытую, на языке железа.

Светлана дожидалась меня в кабинете покойного супруга. Из студии второй вертолёт, взятый по моему приказу у Суворина, кучеряво живёт, холера, ушёл в Белгород первым, и к моему приходу она успела собрать себя по кускам. Ни слезинки на лице, ни дрожащих пальцев. Княгиня стойко удерживала маску непробиваемости на лице, и холод сердца был тут вовсе ни при чём. Старшего сына она схоронила заживо ещё тогда, когда он у неё на глазах свалил заклятьем слугу, а потом силой удержал её с младшими детьми от бегства. Сегодняшняя ночь легла поверх старого рубца новым слоем: мальчика не стало теперь и в родных стенах. Горе её засело глубоко, под толстым панцирем, а наружу вырвался единственный вопрос по делу.

— Кто⁈ — спросила она, едва я переступил порог.

Конечно, она спрашивала не про Свечина. Имя мелкого боярина-исполнителя ей назвали ещё до моего приезда, и занимало её другое: кто стоит за ним.

Я опустился в кресло напротив, потёр ладонью лицо. Кресло было мягкое, вычурное, из тех, в которых тянет думать о чём угодно, только не о деле.

— Твёрдой информации у меня всего ничего, — признался я. — Дальше сплошь догадки, и выдавать их вам за факты я не стану. Одно ясно уже сейчас. Свечин с его закладными в трёх банках — фигура мелкая. Вы сами про него обмолвились: разорён, закладные в трёх банках, продастся любому, кто заплатит. У такого не хватит ни духу, ни денег в одиночку замахнуться на детей княгини. Значит, над ним кто-то стоит.

— А Пётр? — собеседница подалась вперёд, и в глазах у неё мелькнула горечь.

— Часть той же операции, по-моему, — я развёл руками. — Проще всего предполагать, что метили разом во всех наследников: старшего увели тихо, с младшими дельце сорвалось. Свечин тут лишь шестёрка, искать надо его хозяина.

Она кивнула, принимая расклад, но думала уже не о заказчике. Под ровной, отработанной за годы миной бурлили эмоции, искали выход и не находили.

— Целым его увели не зря, — проговорила она. — Мёртвый он им ни к чему.

— Ни к чему, — согласился я. — У них на него большие планы.

— Знаете, что горше всего? — Светлана смотрела мимо меня, в чёрное окно, за которым лежало осенняя хмарь. — Не эта ночь и даже не смерть Николая. Нет, Тихон… То, что Пётр сделал с ним при мне, он сделал не в помрачении. Он ждал, что отец наконец его за это приласкает. А ведь рос обычным мальчишкой. Гонял с прачкиной дочкой в салки за конюшней, пока не дорос до того, чтобы таких игр стыдиться. Я долго искала тот день, когда его подменили. Не нашла. Этот дом просто отъедал от него по куску каждый год, а я стояла рядом и молчала, пока не осталось ничего…

— Столько лет молчала… — добавила она тише. — С таким отцом у него не было ни единого шанса. Я беспокоилась за младших и не заметила, как отдала ему старшего.

Возражать я не спешил. Она говорила правду, как её видела, и пустое утешение тут прозвучало бы оскорблением.

— Быть может, Николай год за годом и лепил из него себя, — сказал я наконец, — но встать против своей семьи решил именно Пётр. Он согласился уйти к тем, кто послал вооружённых людей за его же братьями и сестрой. Пётр уже не ребёнок. Он взрослый мужчина, не податливая глина под чужой ладонью. Взрослому достаётся выбор, а вместе с выбором и вина за него. Не тащите на себе чужой груз.

Она перевела на меня взгляд. Смотрела без благодарности, с одним лишь усталым согласием.

— Что с ним будет? — спросила она напрямик.

— Не знаю. Хорошего исхода не обещаю и врать не стану, — ответил я ровно. — Одно скажу твёрдо, если дело до того дойдёт, разбираться с Петром стану я. Не вы. Сберегите младших, вот теперь ваша задача.

Княгиня долго молчала. Потом коротко наклонила голову, принимая жёсткость моих слов.

Она ушла в мысли, и я не мешал ей молчать. Себе я оставил на утро одно неприятное дело.

* * *

Серый рассвет неохотно поднимался над Ракитным. Я не спал, да и не собирался: вопрос, который не давал мне покоя, решать следовало при свете дня, на глазах у всех.

Что охрана за всю ночь не шевельнулась, я знал ещё из вечерней сводки. При свете предстояло понять другое: как такое вообще возможно. Шёл бой, четверо моих бойцов перемалывали полтора десятка наёмников, сыпались выбитые стёкла детского крыла и штукатурка, а из княжеской стражи не поднялся ни один. Никто. Поштучно их не подкупали. Означало это одно: сгнила сама система, и сгнила от самой головы.

Я поднял всю охрану Ракитного по тревоге и велел строиться во дворе. К тому времени, как последний занял место в шеренге, ни у кого из них уже не было оружия. Мимолётное усилие, и металломантия вырвала у них разом автоматы и винтовки из рук, и те повисли в воздухе тусклой железной тучей, а потом отплыли в сторону и сложились аккуратной грудой у стены. Десятки обученных мужиков стояли, разинув рты.

По шеренге прокатился глухой ропот и стих сам собой. Кто-то невольно попятился, кто-то косился на груду металла у стены и явно прикидывал, добежит ли, и по этим лицам я читал, как быстро в их головах «владимирский выскочка» обращается в того, с кем спорить себе дороже. Молодой солдат в конце строя мелко крестился, беззвучно шевеля губами. Оружие, послушное чужой воле, пугало этих вояк сильнее, чем пугает наведённый в упор ствол: понятного врага бояться легче.

Один солдат тупо шарил ладонью по опустевшей кобуре, будто пистолет мог туда вернуться сам.

— Не там ищешь, — недобро подсказал я.

Кто-то из офицеров дёрнулся вперёд, багровея, зачастив про честь мундира, про самоуправство на чужой земле. Договорить ему не дала Светлана. Она шагнула к строю, и голос её резанул сухо, без прежней придворной мягкости:

— Про честь вы мне после расскажете. Этой ночью вы прозевали похищение моего старшего сына и едва не проспали младших. Молчите!

Строй проглотил и это.

Начальника стражи я выдернул из шеренги первым, у всех на виду. Грузный, густая борода благоухает ароматическими маслами, из той породы, что привык считать своё слово в усадьбе последней инстанцией после хозяев. Он попробовал держаться с достоинством, и я не мешал: пусть шеренга послушает, почём нынче продаётся эта самая гордость.

— Итак, почему ни один боец не прибыл на шум стрельбы этой ночью?

На лице собеседника мелькнула целая гамма чувств.

— Донесения о нападении мне не поступало, Ваше Высочество, — завёл он шарманку, разворачивая плечи пошире. — Пальбы не слыхал. Мои люди стояли по постам, всё чин по чину.

Занятная тактика обороны. Будто, если уверенно заявить, что небо красное, а трава чёрная, нелепая ложь сделается правдой.

— По постам, значит… — я сократил между нами расстояние одним шагом. — Ткни мне в пост, откуда не видать детского крыла. Нету такого. А донесение о бое без надобности тому, кто имеет уши.

— Ваши инсинуации оскорбительны! — вспыхнул офицер. — Из казармы стрельбы не было слышно.

— Стрельбы, значит, не слыхал, — повторил я за начальником охраны, и по строю пробежал короткий нервный смешок. — Тогда тебе не в караул, тебе в звонари. Там глухота даже к месту.

Он то раскрывал рот, то смыкал, багровея от стыда и злости.

— Итог подведу вслух, чтобы всякий тут его осознал, — продолжил я. — Тебя либо купили, либо ты струсил. А может, и вовсе не годишься к делу. Семье, которую твоя стража не уберегла, потому что ты «не расслышал», никакой разницы нет.

Дальше тянуть смысла не было. Я рявкнул — коротко, в лоб, вложив в голос силу, которую обычно держу под замком:

— Говори правду, если хочешь жить!

Приём был стар и надёжен. Крик, угроза, налитые кровью глаза, и всё, что человек выложит следом под влиянием Императорской воли, спишут на страх, а не на давление менталиста. За мной и без того тянулась дурная слава, и раздувать её лишний раз я не собирался. Пусть думают, что боярин просто испугался Великого князя. Так спокойнее для всех.

Начальник охраны побелел, и слова хлынули из него помимо воли:

— Подкупили, Ваше Высочество. Кто платил — не знаю, деньги принёс незнакомый человек, я его прежде и в глаза не видал. Велено было одно: подымется ночью стрельба, увести людей и не соваться. А чтобы люди сидели смирно, я им соврал. Сказал, что напали на ваших гвардейцев, что это не наше дело, и всякий, кто сунется в чужую драку, там и останется. Они и не дёрнулись…

Вот оно. Простой и грязный расчёт. Прикажи он охране просто не вмешиваться, кто-нибудь да ослушался бы из чувства долга и данной присяги, полез бы на выстрелы, потому что среди этих служак нашлись бы и такие. А своей ложью он вырвал у них саму причину вмешаться: незачем лезть в бой, который тебя не касается, ведь погибнут одни пришлые, а не хозяева.

Дальше я не колебался. Начальника — под замок, до суда, который назначит новая власть Белгорода. Всю охрану Ракитного целиком отстранить от семьи: разоружить, допросить и по домам. Разбирать поодиночке, кто из них честный, а кто продался, было некогда, да и незачем. Доверять я не мог никому, кто этой ночью не услышал выстрелов, а на медленную сортировку у меня не оставалось сил и желания. Периметр и охрану семьи Юсуповых взяла на себя моя гвардия. Галиев привёз вместе со мной полтора десятка дополнительных бойцов и тут же ушёл обратно в Угрюм за вторым отрядом. К вечеру у меня будет достаточно своих, чтобы больше не полагаться на чужих.

Допросы вскоре дали первые нити, за которые можно было попытаться размотать этот клубок. Того, кто вывел Петра, вычислили быстро — он попытался улизнуть под шумок, и это его выдало. На допросе он продержался недолго. Завербовали его давно, ещё при живом князе Николае, деньги шли через городского посредника, а имени нанимателя он не знал. Про налёт на младших ему не сказали ни слова: его дело было тихо вывести княжича наружу в назначенный час, да и только.

Я сложил вместе оба допроса, и одна деталь головоломки легла криво. Того, кто подкупал начальника охраны, описывали одним человеком. Того, кто заплатил охраннику при Петре, совсем другим. Внешние приметы не сходились. Подкупали, похоже, разные люди. Проверить это было пока нечем, и я просто отложил несоответствие в памяти.

В тот же день семью Юсуповых и будущий штаб предвыборной кампании перевезли в городскую княжескую резиденцию Белгорода, под полный пригляд моей гвардии. Расчёт был двойной. Ракитное скомпрометировано насквозь, доверия ему больше нет. А резиденция давала не только крепкие стены, но и знак: кандидатка на престол въезжала в тот самый дом власти, который бояре в мыслях уже делили между собой.

Того, кто увёл княжича, ещё предстояло найти, но долго его отсутствие не продлилось бы. Знамя не прячут в подполе. Знамя поднимают и с гордостью суют всем в лицо. Раз Петра увели, чтобы на него опереться, значит, вскоре покажут его при всех.

* * *

Несколько дней кряду этот голос сочился Петру в ухо из динамика магофона — вкрадчивый, сулящий справедливое возмездие. Теперь к голосу добавилось лицо. Боярин Толмачёв встретил княжича на крыльце усадьбы под Белгородом и склонился в поклоне, глубоком, каким привечают венценосную особу. От родного отца Пётр за всю жизнь не видал и десятой доли такого уважения — тот отделывался скупым кивком через плечо, будто отмахивался от назойливого просителя.

— Ваша Светлость, — титул боярин обронил веско, будто закреплял за Петром законное право на него. — Наконец-то вы под надёжной крышей. Мой дом отныне ваш целиком и полностью!

Челядь увела княжича в лучшие покои. В камине уже гудело пламя, стол ломился от снеди. Впервые за долгие недели Пётр ощутил то, что принимал за справедливость. Здесь вещам возвращали настоящие имена. В отцовском доме он числился дурным мальчишкой на коротком поводке, задвинутым в дальний угол, чтобы не отсвечивал. Под этим кровом — единственный законный наследник, сын оклеветанного князя. Признание, по которому княжич тосковал целую жизнь, ему теперь отваливали пригоршнями, не скупясь. Фальшь этой монеты его не смущала. Изголодавшемуся и подделка кажется краюхой свежего хлеба.

Ужин тянулся долго, и Толмачёв всё говорил и говорил. Он нанизывал фразы одну на другую, ровно, без сучка и задоринки.

— Вотум недоверия, что вынесла Боярская дума, — беззаконие, Ваша Светлость, и всякий честный человек это понимает, — боярин скорбно качал головой, разливая вино по бокалам. — Однако раз уж выборы назначены, к чему ломать копья? Законный наследник всё равно вернёт своё через эту процедуру, тихо и по правилам. А род Толмачёвых встанет рядом верными слугами короны, как встарь при вашем деде.

Пётр слушал и слышал одно: мне вернут трон. Он не слышал другого, того, что стояло за учтивыми словами: править буду я, а ты сядешь куклой на резном стуле.

Мелочи он замечал, но всякую поворачивал в лестную сторону. Магофон у него забрали — «чтобы проверить, нет ли прослушки, Ваша Светлость, целее будете». Выходить из усадьбы не велели — «пока опасно, люди узурпатора Платонова рыщут по городу». Речь для завтрашней регистрации кандидатов написали за него — «набросали черновик, чтобы государь не утруждался по пустякам». Объяснять чужой присмотр заботой Пётр выучился ещё дома: только так и можно было жить рядом с отцом, у которого любой промах оборачивался поркой на конюшне. Клетка вокруг него уже стояла. Прутья её были пока тёплыми на ощупь, и совсем не мешали.

Лист с речью лежал на столике у изголовья — ровные строчки чужих слов, которые ему завтра предстояло произнести своим голосом. Пётр перечитал их дважды и не нашёл, к чему придраться. Там была его собственная ненависть, только уложенная умелой рукой в стройный порядок.

— Завтра, — сказал на прощание Толмачёв, задержавшись в дверях, — вы явитесь в Думу и подадите бумаги. Открыто, при всех боярах, при камерах. Пусть всё княжество увидит, что законный наследник жив, свободен и пришёл за своим троном! Не бойтесь, узурпатор не посмеет тронуть вас на публике!

Впервые за долгое время Пётр уснул не с ненавистью, свернувшейся в груди тугим комком, а с предвкушением. Завтра он выйдет к ним всем. Завтра начнётся его восхождение на положенное ему место.

* * *

К вечеру, когда семью уже перевезли в резиденцию, а мои люди заняли периметр, ко мне напросились трое бояр из местных старших родов, чтобы «прояснить позицию Его Высочества». Я принял их в зале, где ещё не выветрился дух прежнего хозяина, и с первых же слов понял, зачем они пришли. Кланяться мне никто не собирался. Они пришли выяснить одно: станет ли Великий князь давить на выборы, и если станет — под кого им выгоднее лечь заранее. Это была разведка, не переговоры. Здесь, в Белгороде, искали не правых. Искали сильных.

Сидели они полукругом, в резных креслах, и каждый выдавал себя мелочью. Тот, что помоложе, шатен и с цепким взглядом, поглаживал перстень на пальце, и с самой первой минуты показался мне человеком, привыкшим считать чужие деньги. Грузный сосед по правую руку взмок и то и дело промакивал лоб платком, хотя в зале стоял холодок дома, в котором только недавно зажгли печи. Третий, сухой и молчаливый, за весь разговор не проронил ни слова, только слушал и запоминал. Этот-то и был опаснее двух своих говорливых спутников.

Глядя на эту честную компанию, я думал о том, что осторожный человек кланяется сразу всем, полагая, что так уцелеет при любом исходе. До прозрения он доживает редко: победитель, садясь на трон, первым делом вспоминает не врагов, а именно тех, кто кланялся и ему, и врагу с одинаковым усердием. Передо мной сидели ровно такие экземпляры.

Играть с ними в намёки я не стал и выложил своё правило прямо, чтобы потом никто не сказал, будто его не предупреждали.

— Слушайте и запоминайте, остальным передадите, — начал я. — Моя гвардия не тронет ни одного выборщика или кандидата и близко к Думе не подойдёт. Голосуйте, как велит совесть.

— А ежели… — осторожно вклинился старший.

— Без ежели, — оборвал я. — Итоги честного голосования признаю любыми. Хоть чёрта рогатого на трон посадите — коли выберете по правилам. Только если кто-то попробует повлиять на выборы силой, я вмешаюсь. И за ценой не постою. Можете спросить Терехова с Щербатовым.

Бояре переглянулись, взвешивая мои слова. Я видел, как в их головах поворачивается сказанное. Обещание «не тронет» развязывало руки и позволяло играть смелее. Обещание «вмешаюсь» делало слишком смелую игру страшной. Оба этих ограничения они унесли с собой, и это меня устраивало.

Когда гости откланялись, я честно подвёл итог. Ни одного голоса этим разговором я не выиграл. Я лишь очертил границы поля, за которые заступать не позволю. Сами выборы предстояло выигрывать Светлане. Моё дело было стеречь землю и не пустить в игру тех, кто привык плевать на правила.

Вскоре по моему зову в комнату шагнули Раиса и Крестовский, прибывшие со вторым отрядом. Я обернулся к ним, но прежде чем отдать приказ, задержал взгляд на тенебромантке.

Матвей держался рядом с супругой, на полшага позади, как поступал всегда: спокойный и чуть-чуть отсранённый, готовый в любой миг перекинуться в трёхметровую тварь с когтями. За жену он стоял насмерть, и это я в нём уважал.

— Боярин Свечин послал вооружённых людей хватать спящих детей… — бросил я Раисе. — Три месяца назад я бы тебя к такому и близко не подпустил.

Прежде она промолчала бы — умела делать это так, что тишина вставала вокруг неё стеной. Теперь такого чувства не возникло. Она ответила не сразу — прислушалась к чему-то в себе, к тому, чего раньше боялась касаться, и только потом заговорила.

— И были бы правы, — ответила она ровно. — Такого, как Свечин, я бы на ленты порезала. Чтобы прочувствовал всё, чего не успел сделать детям.

Крестовский не шевельнулся, только под скулами у него заходили желваки.

— При встрече с таким, как Свечин, я прежде теряла себя. Он переставал быть для меня просто заданием. Становился всем разом: и теми, кто меня когда-то резал, и мной прежней, лежавшей под ножом. Такого я тянула за собой вниз, в темноту, и оттуда уже не находила дороги назад. Анфиса научила меня подходить к этому краю и не срываться вниз. Мне туда больше не нужно, Прохор Игнатьевич. Впервые за долгие годы я это чувствую.

Матвей за её спиной шевельнулся, и суровое его лицо обмякло. Он не сказал ни слова, но я видел, чего это молчание ему стоило: человек целый год держал любимую жену над пропастью голыми руками и только сейчас поверил, что можно разжать пальцы, и она не сорвётся.

— Она с той ночи в Берлине спать нормально начала, — выговорил он вдруг, глухо, ни к кому. — Я уж и забыл, как это, когда она спит.

Раиса обернулась на мужа, и в глазах её стояла безграничная любовь.

Я мог бы и промолчать: они без меня всё поняли. Только человеку иногда надо услышать вслух, что вытащили его не случайно, что он кому-то дорог и важен.

— К Анфисе я тебя не из милости направил, — сказал я, и вышло грубее, чем хотел, потому что мягкое мне всегда давалось тяжело. — Гаврилу туда же посылал, как и Федота. Своих я не бросаю, когда они в беде. И не важно, враг какой на них покушается, или внутренняя тьма рвётся наружу. Ты для меня не наточенный нож, чтобы швырнуть в спину врагу и забыть. Живой ты мне нужна, в своём уме и рядом. За тем и возился, чтоб тебя вернуть.

Она держала мой взгляд, и впервые за последние месяцы не было в нём ни льда, ни напряжения — только благодарность, которую ей нечем было оплатить и оттого неловко нести.

— Я не мастерица на красивые слова, — проговорила она тихо, — но того, кто меня вытащил, я не забуду.

— Вот и не говори ничего, — я усмехнулся. — Просто хорошо сделай своё дело.

Мы обменялись улыбками.

— Свечин — руки, мне нужна голова, — добавил я уже о деле. — Из покойника её не вытрясешь, так что бери живым.

— Возьму, — и сказано это было так просто, что я поверил без остатка.

Я перевёл дух и отдал наконец приказ, ради которого их и звал.

— А теперь, — велел я, — сходите-ка да пригласите боярина Свечина ко мне на беседу. Вежливо.

— Насколько вежливо приглашать? — уточнил Крестовский без всякого выражения.

— Настолько, чтобы боярин никогда не забыл ваш визит, — с мрачной усмешкой ответил я.

Раиса чуть склонила голову, и тень у дверей шевельнулась вместе с ней.