Из студии мы выходили тем же коридором, которым шли на эфир. Мотки кабеля вдоль стен, треноги светильников, нагромождение аппаратуры сразу за кромкой кадра. Настоящее минное поле для людей, которых только что целенаправленно слепили софитами, так что приходилось аккуратнее переставлять ноги.
Дорога туда и дорога обратно отличались одним. Туда Светлана шла молча, собираясь с духом перед каждым шагом. Обратно она шла чуть впереди меня, спина прямая, походка твердая. Свой первый бой княгиня выиграла, и уже понимала это.
Завьялова перехватила её у самых дверей.
— Ваша Светлость, десять минут, не больше, — продюсер уже разворачивала княгиню к своему кабинету, мягко и привычно, не оставляя щели для отказа. — Первые отклики пришли, вам надо их видеть. Завтра к вам выстроится очередь из лучших журналистов Содружества, и лучше загодя решить, кому дать интервью, а кому отказать.
Светлана оглянулась на меня в поисках поддержки. Я кивнул. Ей пора привыкать к роли самостоятельной медийной персоны, и она сейчас в надежных руках.
А я посмотрел в дальний конец коридора и увидел Коршунова.
Барон стоял у стены, с самым небрежным и скучающим видом, вертя в руках тонкую папку. В Смоленск мы прибыли вместе. Вокруг эфира могли засветить себя самые разнообразные личности, и глава моей разведки не мог оставить такое дело на откуп подчинённым.
Но в самой студии я его не ожидал увидеть. Сидеть ему полагалось тише тени. Значит, стряслось что-то, что перевешивало любую конспирацию.
Сорокина нагнала меня у поворота. Она умела оказываться рядом ровно тогда, когда была нужна, ни раньше и ни позже.
— Марина Владимировна, — сказал я, — где у вас тут можно поговорить, чтобы не слышало сразу всё Содружество? А желательно, чтобы вовсе никто не слышал.
— Такое место в телецентре ровно одно, — ответила она без улыбки и повела меня за собой.
Коршунов, продолжая скучать напоказ, подстроился сзади.
Переговорная, куда нас привела телеведущая, была из тех комнат, где каналы встречают гостей и договариваются о будущих эфирах. Овальный стол, кресла, маговизор на стене, графин со стаканами на подносе. За широким окном лежал ночной Смоленск, переливаясь огнями, но не доносилось ни звука.
Сорокина прикрыла за собой дверь с той стороны, не задав ни единого вопроса и вновь показав свою компетентность.
— Клейнмихеля взяли на карандаш? — начал я первым.
— Взяли, Прохор Игнатич, — Коршунов положил папку на стол, но открывать не стал. — Граф Константин Андреевич Клейнмихель, белгородский, из старых родов. Соколики мои уже смотрят, с кем он трапезничает и на чьи деньги живёт. Что своих не густо, об этом уже прознали. Текст у него был заготовленный, как по бумажке читал, а то и репетировал.
— И репетировал он не в одиночку, — согласился я. — Ладно, граф подождёт. Ты ведь не за этим меня здесь караулил.
Коршунов кивнул.
— В Ракитное приходили, Прохор Игнатич. Нынче вечером, пока вы с княгиней сидели в кадре. Полтора десятка наёмников, шли тихо, через двор и галерею, прямиком к покоям младших. Гаврила с тройкой своих их там и встретил. Больше половины положили, двоих взяли живыми. Дети целы, все трое.
Я молча вытащил из кармана магофон. Пропущенных звонков от Гаврилы было два. Я в это время сидел в эфире и включил беззвучный режим.
— Дальше.
— Пленный заказчика сдал сам, не дожидаясь вопросов, за детьми послал боярин Свечин. И ещё две вещи, — он выдержал короткую паузу. — Первая, то что юсуповская охрана за весь бой не объявилась вовсе. Ни на тревогу, ни на стрельбу. И вторая, самая главная Пётр исчез. И, судя по всему, ему помогли это сделать.
Картина сложилась у меня в голове прежде, чем он договорил, и сложилась подозрительно ровно. В жизни так гладко не бывает, так случается, когда тебе подсовывают чужую заготовку.
Нападение на детей было отвлекающим маневром. Нападавшим нужен был Петр, и своей цели они добились. Но сам бы он такого не провернул.
Его выкрали, чтобы использовать в политических целях. Еще одну разменную фигуру в предстоящих выборах князя. Фигуру, как ни крути, сильную.
Живое знамя первородства. Родной сын убитого князя, законный наследник, обиженный и матерью, и мной. Под такое знамя стянутся все сторонники рода, кому Светлана поперёк горла. Голоса, что могли отойти к ней, потекут к сыну. Раскол дома Юсуповых из семейной беды превращался в чужой политический капитал.
— Свечин, — сказал я вслух. — Складно выходит, да и личность подходящая. Вот только выложили имя слишком быстро.
— Стало быть, либо купленный дурак, либо подстава, — подытожил Коршунов.
— Либо то, либо другое. Свечина мы возьмём, но тихо и аккуратно. Открыто хватать его сейчас — только спугнуть нанимателю. А этого от нас и ждут. Так что копай, но без шума. Ищи, в чьём окружении всплывёт теперь Пётр. Приятели, доверенные люди, кто угодно. Надо понять, кто его хочет использовать, и чем раньше, тем легче будет всё это пресечь.
— Ох, чую, попортит он нам крови, если вовремя не вычислим, — поморщился Коршунов.
Прокол случился не в его зоне ответственности, но любую угрозу безопасник воспринимал как личную заботу.
— Ситуация неприятная, но не смертельная. Борьбу за Белгород она осложнит, а раскладов не меняет. У них теперь есть знамя, но единства нет, — я встал из-за стола. — За всеми, кто может выставиться на выборы, смотреть внимательно. Дашков, Клейнмихель, Свечин, кто ещё вылезет. И главное — Пётр. Найди мне, где он всплывёт, раньше, чем его предъявят публично. Пётр всплывёт там, где сидит настоящий заказчик.
— Понял, Прохор Игнатич, — Коршунов забрал папку со стола. — А княгине?..
— Княгине скажу сам. На её детей подняли руку, старший пропал — такого от матери не утаить, да я и не стану, — я поднялся. — Отправлю её первым же бортом в Белгород, к младшим. Место матери сейчас рядом с ними. Софиты подождут.
Весь завтрашний день Светлане расписали по минутам: встречи, нужные разговоры, интервью. Теперь всё это отложится, и к лучшему. Испуганной жертвой её после такого никто не назовёт: княжество увидит мать, что бросила дела и метнулась к детям, а это стоит вернее десятка отрепетированных ответов.
А мне, прежде чем двинуться следом, предстояло завернуть во Владимир.
Галиев поднял машину в чёрное небо над Смоленском и положил её на курс. Когда-то вертолёт в моей жизни означал чрезвычайное происшествие. Теперь, с ростом владений, он стал обычным средством передвижения.
Во Владимире меня ждала встреча, которую на фоне белгородских страстей легко было счесть рядовой и отложить до спокойных времён. Три ландграфа с недавно присоединённых земель, плановый смотр новых назначенцев. Только откладывать такие встречи — самый верный способ спокойных времён никогда не дождаться.
Земли мало присоединить. На них надо укрепиться, врасти корнями, иначе первая же буря выдернет всё, что посажено наспех. А тишина и спокойствие, чаще всего оказываются предвестьем урагана, который попросту не разглядели вовремя.
Первым порывом было развернуть вертолёт на Белгород и разбираться по горячим следам. Порыв я придавил. Дела во Владимире ждать не могли, а к пленным и к разорённому Ракитному я всё равно попадал только глубокой ночью, разницы в несколько часов они не стоили. Дети под усиленной охраной, Светлана уже летела к ним. Сначала встреча с ландграфами, а потом — прямиком в Белгород, без ночёвок.
Под винтами уплывала назад спящая страна, и я закрыл глаза, решив в пути поспать и признав для себя это сейчас самым полезным делом.
Баню в тихом покровском переулке знали немногие, и хозяин её этим дорожил. Вывески над воротами не водилось отродясь. Сруб стоял крепкий, светлый, поверх старого дедовского фундамента, парная была отделана липой, и жар в ней держался ровный, сухой. В предбаннике стоял широкий дубовый стол, глубокие кресла, стопка простыней и войлочных шапок. Ни позолоты, ни рогатых голов или дурацких картин по стенам, зато идеальный пар, и ледяное пиво.
Стол хозяин накрыл не спрашивая: осетровый балык, раки горкой, солёные огурчики, отварная телятина под хреном, запотевший графинчик.
Эту компанию он знал двадцать лет, ещё с тех пор, когда три молодых лейтенанта наскребали на поход сюда вскладчину, а из закуски брали только вяленого леща на троих.
Парились по науке, как привыкли за столько-то лет. Поддавал пар сам Еремей Гордеевич. Размеренно, скупо, выплёскивая ковш точно на середину каменки, меряя температуру не градусником, а чутьем.
Багров хлестал веником азартно, с оттяжкой, как делал вообще всё в жизни. Стрежнев парился основательно, кряхтя, сидел, пока тело и физиономия не станут цвета томата. Пересиживая в парной всех менее терпеливых, что давно уже кидались к ледяной купели, чтобы остудить распаренное тело.
Тела у всех троих были из тех, что напоказ не выставляют. У Ковалёва под лопаткой краснел рубец от осколка, у Багрова через бедро тянулся старый рваный шрам, у Стрежнева на боку белело пятно давнего ожога.
По этим отметинам можно было изучать историю локальных конфликтов за последние десятилетия.
Попарились всласть, а вот после разговор не пошёл.
Говорили, конечно. Про рыбалку. Про то, что зима, судя по рябине, будет ранняя. Только тосты выходили короче обычного, Багров дважды начинал про дела своей дружины и оба раза сворачивал на ту же рыбалку, а Стрежнев больше подливал, чем говорил.
Ковалёв слушал это, а после спросил прямо, как водится у друзей:
— Вы чего смурные, мужики?
Багров со стуком поставил кружку.
— А того, Еремей, что непонятно теперь, — резко сказал он. — Наш ты человек, армейский, либо княжеский?
— Перебрал ты, Тимофей, — осадил его Стрежнев. — Окстись.
Он помолчал, повертел кружку в широких ладонях и добавил сам, мягче, и оттого вышло только тяжелее:
— Ты не серчай, Еремей. Раньше мы с тобой ровня были. А теперь нет. Ты человек государственный, мы — служилые. Своими горестями тебе карьеру портить не хотим. Мало ли как твой князь на это посмотрит. Мы тебе добра желаем.
— О каких горестях речь, Аркадий?
— А то ты сам не знаешь, — Стрежнев поднялся и потянулся за простынёй. — Пойду ещё разок зайду напоследок. Хороший нынче пар.
Разошлись раньше обычного, так толком и не поговорив, впервые за двадцать лет.
Ковалёв остался в предбаннике один. Беды старых товарищей он знал и без их слов. Друзья смолчали не от недоверия, а потому что считали его частью машины, которая переломала их судьбу. Чужим.
Он сам налил себе из графинчика. Выпил, закусил соленым рыжиком.
Назавтра его ждали во Владимире, у Великого князя.
«Бедному собраться, только подпоясаться», шутила в детстве его мама, и сейчас, собираясь в дорогу Владислав Юшков улыбнулся, вспоминая её слова.
Вызов из Владимира пришёл накануне коротким официальным письмом. В положенный час он сложил бумаги в дорожный саквояж и пошел одеваться.
Князь Тюфякин явился, когда саквояж уже стоял у дверей. Яков Никонорович был по-домашнему, в сюртуке поверх домашнего халата. Одевался, видно, второпях, как услышал про отъезд. Мятое со сна лицо выражало вселенскую тревогу.
— Владислав Евсеич, голубчик, — начал князь от порога, — а зачем, спрашивается, вызывают? Просто так, среди недели? Может, прознали чего? Может, недовольны чем? Али жаловался кто, а мы и не ведаем?
— Плановая встреча, Яков Никонорович. Дела в княжестве в порядке: недоимок нет, дороги чинятся, жалоб на нас во Владимир не поступало. Бояться нечего.
— Оно конечно, оно так… — Тюфякин потоптался, вздохнул и понизил голос до заговорщицкого: — А может, мёда с собой возьмёте бочонок. Али груздочков солёных? Мелочь, а приятно. К столу-то. Оно, глядишь, и помягче примут.
— Груздочков не надо, — терпеливо сказал Владислав. — Обычная рабочая встреча.
Князь покивал, повздыхал и удалился не убеждённым.
Служебный «Муромец», тёмно-зелёный, с суздальским гербом на дверце, ждал у крыльца. В княжествах «встречали по одежке», а автомобиль считали чуть ли не главным мерилом статуса. Вот Великокняжеская власть и расщедрилась для своих ландграфов на служебный транспорт.
Идея сработала во всех отношениях. Могучий «Муромец» легко мог добраться до любого медвежьего угла и в то же время стал предметом восторга и зависти всей местной знати, каждым бликом на своем полированном борту укрепляя вертикаль власти.
Водителя Владислав отпустил ещё с вечера. Водить «Муромец» ему было в удовольствие, а пассажиром в таком дальнем пути ехать скучно. Вождение же отвлекало от мрачных мыслей. Он уже взялся за дверцу, когда его окликнули.
Анастасия сбежала с крыльца простоволосая, в наспех накинутой на плечи шали. Русоволосая, статная, красотой и характером она пошла в мать, не в отца. Щеки её горели на утренней прохладе, а дыхание вылетало паром.
— Батюшка сказал, ты к князю едешь, — проговорила она вполголоса, комкая край шали. — Владислав… а как бы он про нас не прознал. Вдруг тебе от этого беды будут.
— Князь справедлив, — Владислав взял её озябшие руки в свои. — А тебя я не брошу и выход найду из любой беды. Ступай в дом, замёрзнешь.
Она постояла ещё мгновение, вглядываясь ему в лицо, будто искала там что-то, потом кивнула и ушла, не оглядываясь.
Мотор заворчал басовито, обещая комфортную поездку, но на душе у Владислава скребли кошки.
Рабочий день ландграфини Шукаловской начинался в восемь, и в семь сорок пять Евдокия Семёновна уже поднималась по лестнице правого крыла здания купеческого собрания. Лучшего помещения в городе, где отродясь не сидел князь, для неё не нашлось.
Но ей это место нравилось. Высокие окна выходили на площадь, за крышами у реки дымили трубы стекольных заводов Мальцовых, и весь Гусь-Мальцевский лежал перед этими окнами как разложенный по столу квартальный отчет.
Под потолком кабинета висела люстра местного хрусталя, гордость города и единственная роскошь, от которой ландграфине не удалось отказаться. Люстра приросла к потолку раньше, чем она сама — к должности.
Остальное убранство было аскетичным и казенным. Стол под зелёным сукном, шкафы с толстыми папками отчетов и справок, арифмометр.
А на отдельном столике — конторские счёты. Их Евдокия Семёновна использовала всякий раз, когда голова уставала от цифр и результаты выходили слишком удобные.
Пока пальцы гоняли туда-сюда отшлифованные костяшки, её мозг отдыхал, как у других за чаепитием или на загородном пикнике.
Сама она была под стать кабинету. Тёмное строгое платье, безупречная выправка, из украшений цепочка на шее и одно тонкое вдовье кольцо.
Секретарша Зинаида ждала с корреспонденцией. Поздоровалась коротко, зная, что начальница церемоний не любит.
— Что там?
— По делу только эти, — Зинаида с ловкостью картрочного шулера отделила тонкую пачку. — Остальное приглашения-с. Банкет гильдии стекольщиков, фуршет у Морозовых, открытие пассажа, юбилей торгового дома… все «покорнейше просят почтить присутствием».
— Приглашения в мусор. Я, кажется, просила этим меня не занимать.
— Так ведь шлют-с.
Взгляд ландграфини упал на угол кабинета. Там, одна на другой, стояли коробки перевязанные лентами. На верхней вензель ювелирного дома, из-под крышки нижней торчала солома и глядел крутой бок хрустальной вазы. Дарить хрусталь в городе хрусталя здешние купцы считали остроумным.
— Это что? Тоже шлют-с?
— Прислали-с, ещё с вечера. Подарки, образцы пробные… — Зинаида вздохнула. — Да, вот ещё: ювелирный дом Свиридова просит вас стать лицом новой линии украшений. Говорят что вы «образец стиля». А купец Селиванов интересовался, нет ли нужды в ремонте ландграфского автопарка. Бесплатно готовы, «в свете общественной нагрузки».
Евдокия Семёновна выслушала это, не переменившись в лице.
— Коробки — назад отправителям, все до одной, с письменным подтверждением о доставке. Свиридову и Селиванову отказать без объяснений. И, Зинаида, на сегодня отмени все встречи. Буду работать с бумагами, а после уезжаю во Владимир, к Великому князю.
— Слушаюсь.
Зинаида собрала бумаги и вышла Ландграфиня взяла тоненькую стопку, которую «по делу», и взялась за верхнее письмо.
«Нижайше просим вас почтить присутствием…»
В мусорку.
В приемную Владимирского дворца я вышел сам, лично встретить своих назначенцев. Дворец за последние годы изменился, ушла из него мрачность безумца Веретинского и отчаянная показная роскошь временщика Сабурова.
Но характер остался. В мягких коврах, в которых утопала нога докладчиков и просителей. В тяжелой старинной мебели, словно отражающей незыблемость власти Владимирских князей.
Менять всё это я посчитал дорогим и непрактичным. Убрав из интерьеров наносное и оставив исконное. Сейчас это даже было на пользу. Новички могли чувствовать ту самую крепость власти и чувствовать себя её частью.
Но, похоже, не чувствовали.
Ковалёв стоял посреди зала напряженно, как на плацу. Грузный, тяжелокостный, обветренное лицо со сломанным когда-то носом, седеющий ёжик. Взглядом он по уставу ел стену перед собой.
Майор Ковалёв, армейская кость, из простолюдинов. Когда я чистил армию от казнокрадов, он был одним из шести офицеров, что пошли мне помогать. Лично арестовал собственного полковника — тот годами кормился с ремонта укреплений, которые чинил только на бумаге.
Я тогда поставил майора командовать той же пограничной крепостью, которую он очистил, и не прогадал: стены Ковалёв достроил на возвращённые деньги, деморализованный гарнизон перетряхнул, службу отладил.
А когда ему закинули удочку насчёт мятежа, майор привёз мне их замыслы раньше, чем заговорщики успели их осуществить.
За то и получил титул ландграфа и Покров в управление. При князе Трубецком, у которого от власти остались титул да печать, нужен был хозяин с чистыми руками и твердым характером.
Владислав Юшков вытянулся у окна, поглядывая на улицу. Самый молодой из троих. В военном мундире с безупречной выправкой.
Этот пришёл ко мне сам, из смоленских бояр, с орденом за оборону Смоленского Бастиона на груди и с обидой на смоленские порядки в душе. По его словам, интриги ценились выше военного дела, а он хотел воевать, а не кланяться по кабинетам.
Просился начать с низов, и я отдал его Грановскому на проверку. В битве с ярославско-костромской армией, когда туркменская конница коалиции прорвалась к нашим батареям, Юшков принял команду вместо раненого офицера, перевёл орудия на осколочные и сам встал в рукопашную.
Плечо ему потом заштопали, а Грановский, скупой на похвалу до скряжничества, написал представление наградное в два листа. После Юшков получил под свое командование сводный отряд, батарею да пехотную роту, на замирение глухого округа на стыке костромских и ярославских земель.
После падения прежнего князя расплодились дезертиры, ставшие простыми разбойниками. Тот справился, и справился без лишней крови, воюя умом, а не лихостью.
Суздаль в управление он получил ровно за это: при Тюфякине, который боится собственной тени, нужен был воин с холодной головой и горячим сердцем. Вот только лицо у воина, не бледневшего под вражескими пулями, сейчас было светлее белоснежного воротничка мундира.
Евдокия Семёновна Шукаловская сидела на краю кресла с идеально прямой спиной и держала перед собой папку с бумагами, как пехотинец держит щит.
Рязанская боярыня, восемь лет вдовствовала. Мужа загрызли Бездушные, а наследство следом пыталась отгрызть собственная родня. Ко мне она пришла сама и предложила сделку без слёз и просьб: управленческая хватка в обмен на защиту рода.
Сделка вышла из лучших в моей практике. В Казённом приказе Евдокия Семёновна выстроила единые закупки для всех ведомств и убила схему, при которой каждый приказ закупался сам и сам же пилил откаты.
Вместе с Белозёровым перевела казначейства присоединённых земель на единый учёт, и теперь любое расхождение прихода с расходом видно из Угрюма в тот же день.
Когда мы разгромили похоронную мафию, именно она подняла на её месте городскую службу с открытыми твёрдыми ценами. Гусь-Мальцевский я отдал ей с умыслом. Этот город не завоёвывали, он вошёл под мою руку за выгоду, и держать его можно только выгодой. Мальцовским купцам нужен не меч над головой, а точный расчет. А лучше Евдокии Семёновны на моих землях не считает никто.
Трое моих лучших назначенцев смотрели на меня как на трибунал.
А ведь я читал их отчёты. У Ковалёва всё безупречно. У Юшкова в Суздале тихо, дороги чинятся, жалоб во Владимир не поступало ни одной. У Шукаловской казённые закупки Гусь-Мальцевского шли прозрачнее, чем в самом Угрюме, — я специально сверял.
По бумагам эти трое могли рассчитывать если не на орден, то на премию. По лицам выходило, что каждый вёз сюда если не прошение об отставке, то камень за пазухой.
Значит, разговор по протоколу не годился. Протокол они отрепетировали, это по глазам видно, а мне нужны были не рапорты.
— А ведь вы, должно быть, обед пропустили, — сказал я вместо приветственной речи. — Прошу к столу. Не дело решать судьбы государства на пустой желудок
Стол накрыли в малой гостиной, на четыре персоны, без парада, но изысканный. Паюсная икра на колотом льду, заливное из судака, следом стерляжья уха с расстегаями, за ней рябчики в сметане с брусникой, кулебяка с грибами и капустой. Не светский приём, а почти домашнее, но присущее статусу застолье.
Первую перемену ели молча. На второй гостей стало отпускать.
— Уха добрая, — Ковалёв отодвинул пустую тарелку. — Давно такой не пробовал, хотя признаться, порыбачить люблю.
— Здешняя река балует, — согласился я и повернул разговор на дороги, на раннюю, судя по рябине, зиму, на суздальские грузди, которым, говорят, нет равных от Мурома до Ярославля.
Юшков при слове «грузди» неожиданно закашлялся в кулак. Шукаловская впервые за вечер улыбнулась. Коротко, самыми уголками губ, но улыбнулась. Разговор пошёл ровнее, скованность сползала с гостей вместе с каждой съеденной ложкой, и я не торопил. То, что они привезли, должно было выйти само.
Ковалёв не выдержал первым, сразу после кулебяки.
— Ваше Высочество, дозвольте о деле…
— Отобедаем, а потом и поговорим, — остановил я. — Дело не убежит, а вот кулебяка остынуть может.
На этом улыбнулись уже все.
В каминной с тяжелыми кожаными креслами было натоплено и уютно. Огонь потрескивал живо, словно в походном костре.
Тут я раньше почти не бывал, и сейчас сам с интересом разглядывал на стенах старые, местами выцветшие гобелены с изображением пиров и охот.
Мужчинам подали коньяк, Шустовский, присланный лично Шустовым, что отличало его от напитков, которые продавались даже в лучших магазинах. Евдокии Семёновне вишнёвый ликёр, к ним пломбир в серебряной вазочке.
Тепло и огонь сделали то, чего не сделал бы ни один приказ. Гости уселись глубже, плечи расслабились. И первым, отставив рюмку, заговорил Ковалёв. Фразы ложились тяжело, словно он в холодную воду шагнул.
— Может, ты, князь, меня за слова мои и покараешь, — сказал он, и «ты» выскочило у него солдатское, из тех времён, когда чины остаются в предбаннике. — Но молчать не могу. Непорядочно это. И к себе, и к людям, дружбой с которыми я дорожу не менее, чем княжеским доверием.
— Говори, Еремей Гордеевич.
— Стрельцами ты занимаешься крепко. Единая сила, лучшее снабжение, с Бездушными бьются — любо-дорого на них посмотреть. А прежние армии забыты, — он выложил это без обиды, как данность. — Княжеские дружины, в которые владетели годами деньги вкладывали и которыми гордились, нынче никому не нужны. Последнюю войну воевала армия Угрюма и Владимира, она и осталась в чести. А старым дружинам что осталось? На стенах стоять да улицы регулировать. От безделья солдат уже бордюры перекрашивать ставят да плацы мести. Скоро, помяни моё слово, траву красить начнут. А незанятый и неуставший солдат — солдат плохой, князь. Хуже того — опасный. Силы у него много, девать некуда.
Он помолчал, видя что я не ругаюсь и не перебиваю, и продолжил увереннее, выкладывая глубокое, душевное.
— А офицерам куда? Кто помоложе да побойчее, те в Стрельцы ушли. Так Стрельцы не резиновые, всех не возьмут. Прочие либо на пенсию уходят, либо спиваются потихоньку. Армия киснет, а сказать тебе об этом всякий боится.
Он перевёл дух и добавил.
— Мне давеча старые товарищи прямо в глаза сказали: непонятно, мол, теперь — наш ты человек, армейский, либо княжеский. Так вот я вам, — поправился он, снова переходя на устав, — как на духу: я и ваш, и их. Потому и говорю.
В каминной стало тихо, только огонь потрескивал. Юшков смотрел на Ковалёва во все глаза, Шукаловская — задумчиво в свою рюмку.
А я слушал и про себя признавал правоту его слов. Кругом прав. Я строил Стрельцов как щит от Бездушных, вложил в этот щит силы и золото, и не заметил, как ржавеет меч.
Дружины присоединённых княжеств повисли на казне мёртвым грузом. Распустить нельзя, применить негде. Тысячи обученных мужчин с оружием, которым никто не удосужился объяснить, зачем они теперь нужны. Такое без последствий не проходит.
— За всем не уследишь, — сказал я вслух, разведя руками. — Стрельцы были задачей первой важности, от тварей людей надо защитить, и ты это не хуже меня понимаешь. Но армию бросать негоже, тут ты прав целиком. — Я подался вперёд. — Сделаем так. Садись со своими приятелями и готовьте мне ваше видение: какой должна быть единая современная армия. Не жалобу, не челобитную — видение. Что оставить, что убрать, чем людей занять.
— Комитет, стало быть, учредим? — осторожно спросил Ковалёв.
— Никаких комитетов, а то всё скатится в говорильню. Через недельку приезжай ко мне с этими размышлениями, сядем и обсудим. А после подумаем, что из этого можно сделать.
Ковалёв набычился, помолчал задумчиво.
— Боязно, Ваше Высочество. Я цифр по другим княжествам не знаю, штатов не знаю. Вдруг не потяну.
— Цифры дело наживное: запросишь, я распоряжусь, чтобы дали тебе любые. А вот неравнодушие ни за какие деньги не купишь. Человек за дело болеющий, перевесит десять канцелярий.
— И Багрова со Стрежневым, значит… можно привлечь? — он спросил это почти недоверчиво.
— Нужно.
Что-то в Ковалёве со скрипом разжалось. Он кивнул — медленно, основательно
Следом, дождавшись паузы, заговорила Шукаловская, и голос у неё был ровный до звона, словно ждала этого момента.
— Раз пошёл такой разговор, Ваше Высочество, скажу и я. Гусевские купцы замучили меня подношениями. До того дошло, что я готова просить об отставке, — она открыла свою папку и выложила на столик передо мной несколько листов, исписанных убористым канцелярским почерком. — Здесь реестр: всё, что присылали, с первого дня в должности, и всё, что возвращено, по описи. Беда не в коробках, коробки я отсылаю. Беда в том, что несут их у всего города на виду, а возвращаю я их без свидетелей. По лавкам уже шепчутся, кем я куплена: кто говорит — Морозовыми, кто — Свиридовым. Сами же носят и сами же считают, кто больше дал и кому какая преференция вышла. Если у вас, Ваше Высочество, есть на мой счёт хоть тень сомнения — я подам в отставку нынче же.
— Реестр оставьте, — сказал я. — Интересно будет почитать, чем Гусь-Мальцевский богат.
И тут вскочил Юшков.
— Ваше Высочество, тогда уж и я! — выпалил он и стал ещё бледнее давешнего. — Прошу отставки. По причинам… личного характера.
— Однако, — я откинулся в кресле и оглядел всех троих с усмешкой. — Сбежать хотите. Один на один меня с проблемами оставить. А княжествами кто управлять станет? Мне не разорваться. Садись, Владислав Евсеевич, и выкладывай, что у тебя за причины такие.
Юшков сел, сдвинувшись на самый край кресла.
— У меня… — он собрался и пошёл, как в атаку: — У меня роман с княжной Анастасией Тюфякиной, Ваше Высочество. Дело идёт к свадьбе. И всякий, кто об этом узнает, подумает одно. Ландграф женится на дочери князя из шкурных соображений, под себя династию строит. Я такой тени на вашу службу класть не хочу. Потому прошу об отставке.
— А сам-то как думаешь, — спросил я, не спеша, — выйдешь в отставку — Тюфякин за тебя дочь отдаст?
Юшков открыл рот. А после стал размышлять честно, вслух.
— Не отдаст, Ваше Высочество. Ландграф княжне, почитай, ровня. Титул хоть и ниже, а власти больше. А отставник — нет. Никем я буду без должности, так что не отдаст.
— Дальше думай.
— Да Насте всё равно! — вскинулся он. — Она хоть в шалаш со мной жить пойдёт. Убежит от родителей. Любовь у нас!
— Верю. Теперь думай с другой стороны. Отчего Тюфякин сейчас не против?
— Надеется… через меня на дела влиять, — нехотя выговорил Юшков. — Привязать к семье. Оттого я и прошу…
— А получается у него на тебя влиять?
Юшков мотнул головой и вдруг замер, изумлённый собственным выводом:
— Нет, я личное со службой не путаю. Да и Настя понимает это, не то что… — он осёкся, но все поняли, что говорит он про Тюфякина.
— Раз влиять на тебя не получается, — усмехнулся я, — то зачем ты в отставку собрался, жених?
Он сидел, хлопая глазами, скулы пошли красными пятнами. Ковалёв в своём кресле беззвучно трясся от смеха. Даже Шукаловская спрятала улыбку, вежливо отпив ликер.
Я поднялся, и смех стих сам собой.
— Теперь послушайте меня, все трое. Никого из вас я в отставку не отпущу. Мне верные люди нужны — мне с вами государство строить. А в преданности вашей я не сомневаюсь, и вот почему. Вы ко мне пришли с проблемами. Вы их видите и ими болеете. Если бы ты, Еремей Гордеевич, армейской беды не видел, ты бы меня за глаза с приятелями ругал, а ко мне с вопросом не пришёл. Если бы ты, Евдокия Семёновна, по банкетам да открытиям ходила и беды в подарках не видела, купцы бы тебя давно с потрохами купили. А если бы ты, Владислав Евсеевич, за должность цеплялся, чтобы браком своим не рисковать, — вот тогда бы нам с вами было не по пути. Трудностей на службе всегда будет вдоволь, без них не бывает. Но вы их видите, подходите к ним вдумчиво и меня не предаёте. Значит, на ваши должности я нашёл правильных людей. — Я взял рюмку и поднял её. — За это и выпьем.
Выпили молча. Молчание бывает разное. Это было из тех категорий, когда всё понятно без слов.
— А теперь на отдых, — сказал я, ставя рюмку. — Час поздний, вы намаялись с дороги. Отчёты завтра в официальном порядке сдадите в канцелярию, и впредь с личными вопросами прямо ко мне, без церемоний.
Сам я спать не ложился. Пока они расходились по гостевым покоям, Галиев уже прогревал двигатель на дворцовой площадке. Дела во Владимире я закрыл, а в Белгороде меня ждало то, что нельзя было доверить ни канцелярии, ни чужой охране.