В студии «Делового часа» внутри стеклянной башни в Смоленске я уже знал каждый угол. Когда-то я сидел в этом же кресле и отбивался от Сорокиной, когда она ещё работала на другого хозяина. С тех пор хозяин сменился, а кресло осталось прежним — красивым, но жёстким, чтобы сидящий в нём человек не забывал мудрую истину: «чувствуйте себя, как дома, но не забывайте, что в гостях». Удобство тут полагалось тем, кто сидел за камерами, а не перед ними.

Алла Завьялова, продюсер, обладала неубиваемой бодростью человека, чья работа — следить, чтобы чужие катастрофы выходили в эфир точно по расписанию. Она провела нас по коридору между мотками кабеля и катушками с проводом, на ходу выкрикивая помощнику режиссёра, сколько осталось до эфира. У гримёрного столика она усадила Светлану под лампу и кивнула гримёрше:

— Сейчас вас немного припудрят, Ваша Светлость. Под софитами лоснится любой, так что пудра эта от бликов, а не для красоты.

Юсупова подчинилась молча.

Пока на чужом лице наводили марафет, я прокручивал в голове события вчерашнего дня. С Меншиковым всё кончилось так, как я и рассчитывал. Граф сам, при полном зале и под камерами, раскололся до самой задницы, как любит выражаться Коршунов. Вытянуло правду из него не давление, а собственное болезненное эго: тридцать лет «купленного графа», как называли его в приличном обществе, держали за второй сорт, и стоило прилюдно назвать его тайную работу топорной поделкой пьяного бездаря, как уязвлённый нарцисс кинулся доказывать, до чего она на деле хитра. Провокация — простой рычаг для того, кто любит себя больше, чем бережётся. Сработала бы и без подмоги, но осечки я допустить не мог, поэтому в его шампанское заранее подмешали «Болтун» Зарецкого, и зелье добило в графе последние остатки сдержанности.

Об этом я и думал, пока смотрел, как лица Светланы касаются мягкой кистью, и видел не страх — собранность человека, что годами держался ровно рядом с тем, от кого в любую минуту можно было ждать удара. По сравнению с прежним эти софиты были для неё, как безобидная игрушка.

— Уверен, вам не привыкать к публике, — сказал я негромко, пока гримёрша отошла.

— К публике я привыкла, — она чуть повернула голову, — а вот говорить при ней самой мне не доводилось. За меня всегда говорил Николай, а я лишь стояла рядом и улыбалась.

— Сегодня говорить будете вы. Княжеству нужно привыкать к тому, что вы способны взять бразды правления в свои руки.

Она поняла, что я имел в виду, и не стала отвечать. Между нами не было ни тепла, какое выдумали бы досужие языки, ни холода. Двое взрослых перед непростым делом, которое откроет дорогу к ещё более сложным задачам.

Уже у входа в студию Завьялова придержала нас на пару секунд.

— Улыбаться через силу не надо, у нас не свадьба, — предупредила она. — Главное — не молчать дольше трёх секунд: три секунды тишины зритель принимает за технические неполадки и переключается.

Понять шутит она, пытаясь разрядить атмосферу, или говорить всерьёз, я не смог.

Мы заняли места под лампами. Марина Сорокина встретила нас профессиональной полуулыбкой, поправила перед собой лист и дождалась красного огонька на центральной сфере, прежде чем повернуться к нам. Её манеру я знал наизусть: бить вопросами в самое яблочко, не давая спрятаться за общими словами. Сегодня это играло за нас. Зритель верит тому, кого как следует прижали, а не тому, кого гладили по голове. Ведь для почтённой публики медиаимперия Суворина оставалась самостоятельным активом, а не подконтрольным мне.

— Ваше Высочество, Ваша Светлость, благодарю, что согласились на прямой эфир, — начала ведущая. — Прохор Игнатьевич, пол-Содружества видело запись из Белгорода. Половина зовёт вас спасителем, половина — убийцей суверенного князя. Давайте без предисловий: что на самом деле произошло в усадьбе Ракитное?

Я кивнул Светлане, передавая ей слово.

— Ровно то, что видно на той записи, — проговорила княгиня, голос её дрогнул на первом слове и выровнялся на втором. — Как наверняка уже проверили многие злопыхатели, эту запись никто не подделывал. Снял её мой сын Алексей, забившийся от страха в угол, глядя на то, что творит его отец. В тот день, прямо в эфир, я впервые сказала вслух то, о чём годами молчала, — что на самом деле творилось в нашем имении. Какой ценой были оплачены высокие урожаи и невероятные показатели его сахарного производства. И сказала я это не с чужих слов, а потому что видела всё своими глазами, — она перевела дыхание. — Муж этого не снёс и примчался в Ракитное убить меня за сказанное. Я уходила с младшими детьми, когда он меня настиг, и не подоспей Прохор Игнатьевич, говорить вам сейчас было бы не с кем. Остальное видно на записи.

— Знаю, — Сорокина не отвела взгляда. — И всё же вы не оправдываетесь. Почему так?

— А за что мне оправдывать? За то, что не дал задушить женщину при детях? Я всего лишь сделал то, что обязан сделать любой мужчина с зачатками совести. Кому от этого неуютно, пусть спросит себя, почему страх мешает ему делать то, что должно. Такому человеку я руки не подам.

Я подался вперёд.

— Любопытнее другое, Марина Владимировна: отчего то, о чём минуту назад сказала княгиня, творилось годами, а всё Содружество звало это крепкой рукой и рачительным хозяйством. Вот тут я бы послушал, как оправдываются те, кто сегодня оплакивает Николая Борисовича.

— Воистину отличный вопрос, Прохор Игнатьевич. Быть может, вскоре в нашей программы окажутся сторонники князя Юсупова и ответят на этот вопрос.

Ведущая выдержала паузу ровно настолько, чтобы зритель усвоил сказанное, и перешла ко второму блоку.

— Что теперь, Ваша Светлость?

Я нарочно молчал. Пусть страна услышит это её голосом, не моим. Княгиня смотрела уже не на ведущую, а прямо в камеру.

— Много лет я наблюдала за творимыми моим мужем зверствами и молчала из страха. Это мой главный грех, мне его уже не забыть. Зато я могу начать его искупать, — голос её звучал ровно, и с каждой фразой в нём прибавлялось твёрдости, что изрядно меня удивило. — На выборы я иду не за властью. Мой муж правил Белгородом через страх и довёл до того, что земля сама от него отвернулась, а соседи уже делят её в кулуарах. Я не дам растащить Белгород по кускам и не отдам в чужие руки. И править стану иначе: княжество, которое держат за горло, рано или поздно вцепляется в руку. Белгород заслужил правителя, который ставит своих людей выше собственного удобства и красивой картинки. Я хочу им стать, потому что видела дно слишком близко и не дам нашей земле сползти туда снова.

— А не выйдет ли так, что Белгород просто сменит одного хозяина на другого, посильнее? — Сорокина перевела взгляд на меня. — Не есть ли ваша помощь мягкий захват чужого княжества?

Вопрос был оговорён заранее, и лучше было озвучивать его сейчас, имея возможность дать полноценный ответ, когда тебя никто не перебивает, чем слушать, как впервые прозвучит в иной, более напряжённой обстановке.

— Не стану оскорблять вас клятвой, будто мне от Белгорода ничего не нужно. Нужно. Сосед на моей стороне дороже любой захваченной волости, и прятать это глупо. Только взять и заслужить — разные вещи. Землю, которую берёшь силой, потом сторожишь каждую ночь и однажды всё равно теряешь. Землю, которая выбрала тебя сама, сторожить не надо. Белгороду я предлагаю второе. А кого посадить на трон — решат бояре голосованием, не я.

— Это всё, Прохор Игнатьевич?

— Нет. Я спас княгиню, и тем самым взял на себя за неё ответственность. Сейчас она в очень уязвимом положении, не имея защиты и людей, которым могла бы доверять, а вокруг уже вьются те, кто привык брать своё у слабого: кто через родню, кто через купленных бояр, кто с помощью ножа в темноте. Бросить её посреди этого было бы подлостью, потому и стою рядом.

— Любопытно. Думаю, для многих зрителей такая позиция станет сюрпризом…

* * *

В Ракитном в эти же часы княжич Пётр Юсупов сидел на краю кровати в дальней комнате восточного крыла и слушал, как за стеной перекликаются чужие караульные. Полученные поверхностные раны зажили за первые сутки, как и обещали целители рода: рёбра больше не отзывались на вдох, левая нога держала. Внутри же надлом остался как был, ни один целитель с ним бы не справился.

Он прокручивал тот день по кругу, и с каждым разом картина менялась в его сознании. Отец не отрекался от него — отца довели, оболгали, выставили зверем перед всей страной, а после зарубили на его же земле, как собаку. Мать не спасали от смерти, Платонов просто вытаскивал свою союзницу. Да и вообще, поделом ей предательнице. Сперва опозорила их род на весь Пульс, теперь тянет руки к престолу, который по праву принадлежит ему, старшему наследнику. Что бы с ней потом ни случилось, она это заслужила!

Чем дольше Пётр сидел в полумраке, тем стройнее выходила эта версия реальности и тем меньше в ней оставалось места правде.

Даже о Тихоне, которого он сам убил ледяным заклятьем, юноша теперь думал спокойно. Слуга кинулся на него, спасая предательницу, наверняка, был в сговоре с ней. Посмел заступить дорогу княжескому сыну — такое не прощают. Себя Пётр видел не убийцей, а человеком, у которого в один день отняли всё: отца и честное имя. Двоих он ненавидел теперь сильнее всего на свете: владимирского князя, что опустил клинок на отца, и родную мать. Обида грызла его изнутри ровно и неотступно, и не было рядом никого, кто остудил бы эту горячку холодным трезвым словом. Тех немногих, кто мог бы, он уже заранее записал во враги.

Магофон под подушкой завибрировал. Пётр выхватил его и прижал к уху. Этого звонка он ждал весь день.

— Слушаю, — выдохнул княжич.

Знакомый голос на той стороне звучал всё так же мягко и вкрадчиво и говорил именно то, что Пётр хотел услышать.

— Княжич, недолго вам осталось сидеть под чужой стражей в собственном доме, — собеседник выдержал паузу. — Для тех, кто помнит вашего уважаемого отца, вы не сломленный мальчишка, а законный наследник древней династии. Единственный, чьи права на этот трон неоспоримы, по сравнению со всеми остальными, вместе взятыми.

— Я давно готов, — Пётр сжал аппарат до белизны в костяшках.

— Знаю, — человек словно улыбнулся. — Мы, будучи друзьями вашего отца своё слово держим. Ваша матушка метит на ваше место. Узурпатор Платонов её посадит на престол, а вас непременно задвинут в тень. И это в лучшем случае. Нужно действовать быстро и решительно. Вы готовы?

Его не пугали и не неволили, только льстили и обещали справедливость. Пётр слушал, и копившаяся в нём обида обретала наконец цель и союзников. За все их разговоры собеседник так и не назвал ни одного имени. Пётр этого не замечал.

— Что я должен делать? — спросил княжич тихо, и в этом вопросе утонули последние крохи здравого смысла.

— Сегодня, как стемнеет, — отозвался голос. — Нынче ночью вам выпадет шанс, какой может больше и не представиться: вражеской страже в усадьбе станет не до вас. В нужный час за вами придут. Ваше дело простое: быть наготове у окна.

* * *

Марина Сорокина отработала своё дело честно. Она спросила Светлану, не слишком ли скоро княгиня идёт во власть, едва овдовев; спросила, что станется с сыновьями покойного, если престол займёт их мать; спросила у неё, по плечу ли вдове, что и дня не правила, целое княжество. Вопросы были злые, но прямые, и мы отвечали на них ровно, не пряча глаз. Юсупова, к моему удивлению, очень быстро освоилась, почувствовала камеру и заговорила так, будто делала это не впервые. Я не сомневался, что зритель по ту сторону камеры понемногу склоняется к нам.

Я уже решил было, что лёгким испугом и обойдётся, когда Завьялова за стеклом аппаратной замахала рукой, и Сорокина бросила взгляд на свой лист.

— У нас звонок на горячую линию, — объявила ведущая. — Программа идёт вживую, и я не стану его отсекать. Граф Клейнмихель из Белгорода. Константин Андреевич, вы в прямом эфире.

Имя я слышал впервые. Голос в студийных динамиках оказался ровным, благообразным, с той учтивостью, под которой обыкновенно прячут заточку. И чем мягче звучал этот голос, тем меньше я ему верил.

— Прохор Игнатьевич, Светлана Анфимовна, простите старику мнительность, — начал звонящий. — Я не из тех, кто кричит «волки-волки!», упаси боже. Я лишь человек, которому неспокойно. Позвольте спросить то, о чём в Белгороде шепчутся по углам, да вслух боятся озвучить.

— Задавайте ваш вопрос, граф, — сказал я. — Для того и эфир.

— Извольте, — Клейнмихель словно смаковал каждое слово. — Не слишком ли всё ладно сошлось? Княгиня в прямом эфире свидетельствует против мужа. Через четверть часа муж мёртв. А спаситель оказывается в той же четверти часа лёту, с прогретым вертолётом наготове. Совпадение редкой точности, не находите? И ведь как удобно вышло: вдова получает трон, Великий князь — дружественное княжество под боком. Не уговорились ли вы загодя? Она топит супруга словом, вы — клинком, а добычу делите после.

В студии стало тихо. Сорокина не вмешивалась и правильно делала: рубить такое надо целиком, а не по кускам.

— А ведь это не первый князь, что гибнет на вашем пути, — продолжал граф, входя во вкус. — Сабуров, Терехов, Шереметьев, Щербатов, Потёмкин, теперь Юсупов, и список, боюсь, неполон. Один человек упорно идёт к трону, и на его пути ложатся всё новые и новые покойники. Сколько совпадений можно списать на случайность, Ваше Высочество? А в этот раз и повод, выходит, предоставил вам иной человек.

Ловушка была выстроена с умом, наполовину из правды, оттого и опасна. Звонивший бил ровно в зазор между тем, что случилось на самом деле, и тем, как это может смотреться со стороны.

В моё время заговорщику хотя бы хватало совести делать своё грязное дело молча. Нынешний норовит ещё и дозвониться в прямой эфир…

Светлана подалась к микрофону прежде меня.

— Вы уверяете, что я в выигрыше: получила трон. Какой трон, граф? В тот день я не о престоле думала, а о том, как остаться в живых. И сегодня никакого трона у меня нет. Кресло пустует, Боярская дума назначила выборы, и я иду на них наравне со всеми — проиграть могу, как всякий другой. Захвати мы с подельником княжество, как вы намекаете, в Белгороде стояла бы чужая армия, а на престоле — посаженный узурпатором человек. Вместо этого я сижу сейчас в телестудии и прошу у бояр их голосов. Странный это захват, граф.

Я перехватил нить, пока «уважаемый» Константин Андреевич не успеть ответить.

— Теперь о вертолёте и совпадениях, — произнёс я. — Я приехал в Белгород на публичные дебаты, которые покойный князь назначил сам, на своей земле. Вертолёт ждал меня для обратной дороги, и в этом нет ничего такого, мои родные земли далеко. Подумайте сами, граф: если бы я задумал убийство по сговору, последнее, что я сделал бы, — это зарубил бы князя под взглядом тысячи глаз на его собственном дворе, своими руками подложив себе политическую мину. Тот, кто убивает по заранее продуманному плану поступает куда хитрее: подстраивает несчастный случай, прячет тело, сваливает вину на кого-то козла отпущения. Я же не прятал ничего. Запись демонстрирует конфронтацию от начала и до конца, лица на ней открыты, все факты на виду. Прячется тот, кому есть что прятать.

— Да, но…

— Что до упомянутых вами покойников на моём пути, — вновь оборвал его я, — все они так или иначе развязали войну против моего княжества. Кто приходит с мечом, тому грех пенять, что встретили сталью. Причём Сабурова убил не я. Его казнили по приговору суда за узурпацию владимирского престол. Шереметьва я и пальцем не касался: честь забрать жизнь этого клятвопреступника и предателя досталась моей супруге, дочери князя, которого сам же сверг и убил, когда та вернула себе отцовский престол. Потёмкин умер на глазах своего сына, и тот подтвердил, что я к этому отношения не имею. А Юсупов сам перевёл наш спор в магический поединок, и проиграл его.

Пора было переходить в контратаку

— И вот о чём я спрошу теперь вас, граф. Кто вы такой и отчего так горячо хлопочете о памяти человека, которого всё Содружество видело пытающимся убить собственную жену? Задаром такого не выгораживают, граф: слишком дорого это обходится защитнику. Раз вы платите такую цену при всей стране, значит, вам с этого что-то причитается. Вот и назовите — что.

В динамиках щёлкнуло, и линия оборвалась — звонящий повесил трубку. Поздно. Своё дело он сделал и сам же спалился: вышел из тени будущим соперником и теперь был помечен. Сорокина свела эфир к концу несколькими спокойными фразами, поблагодарила гостей.

Ловушку мы отбили, но осадочек остался. Я понимал, что это лишь первый заброс крючка и дальше будет грубее: тот, кто звонит на горячую линию с таким заготовленным текстом, действует явно не один. Зато страна увидела другое — как вдова, которую считали тенью покойного, в прямом эфире выдержала удар и ответила сама, своими словами. Бесправная марионетка так не разговаривает. Светлана это тоже почувствовала: со стула она встала иначе, чем садилась.

* * *

Гаврила не любил этот дом. Большой, гулкий, с длинными переходами, где звук шагов уходил вперёд хозяина и возвращался эхом. В таком доме спина никогда не была прикрыта. Поместье строил кто-то, кто ценил свой комфорт дороже жизней тех, кому потом придётся его оборонять. Государь с княгиней улетели в Смоленск ещё днём, забрав часть гвардии. В Ракитном осталась горстка, зато горстка особая: каждый дважды прошёл курс Зарецкого и в скорости, силе, точности и ловкости оставлял обычного бойца далеко позади. Усадьба, однако, была велика, дворня тут ходила своя, юсуповская, а полученный приказ гласил глаз не спускать с троих младших и держать под надзором старшего. На оба крыла разом и таких рук не хватало, и Гаврила это знал.

Он обходил детское крыло во второй раз, когда заметил их. Чужие в простой одежде шли по галерее вглубь особняка, к покоям, где спали младшие Юсуповы. Двигались тихо, держались стены, одеты не как слуги или охрана. Гаврила насчитал десятка полтора и понял всё разом: не воры, не зеваки — пришли за детьми, и пришли числом, чтобы задавить горстку стражи разом. Вот только что это за горстка, пославшие ещё не знали.

— Тревога! — крикнул он в амулет связи, и голос раскатился по гулкому переходу.

Дальше началась не схватка, а работа. Наёмники успели вскинуть стволы, и это ничего не изменило. Гаврила двигался быстрее, чем палец давит на спуск: первого он достал у поворота прежде, чем тот довёл ствол до цели, сбил ему руку предплечьем, всадил пулю из пистолета в упор и перешагнул осевшего на ковёр, уже разворачиваясь к следующему. Трансформированное тело давало ему то, чего у чужих не было и быть не могло, — лишнюю долю секунды на каждое движение, в которую он успевал прочесть врага и ударить первым. Со стороны это сливалось в одно смазанное пятно.

Подоспел Евсей, за ним Ярослав и Михаил. Вчетвером против полутора десятков гвардейцы работали спокойно и страшно, как коса по высокой траве. Ни численное превосходство, ни автоматический огонь нападающих не спасали: очередь наугад ушла в потолок — тот, в кого целили, был уже в двух шагах в стороне. Кто-то полоснул электрическим росчерком, но Гаврила качнулся раньше, чем заряд дошёл. Молния впустую хлестнула по косяку, обуглив его, а гвардеец уже бил топориком снизу, под рёбра. Достать его они не могли в принципе — просто не поспевали за ним.

— Мы здесь! Все трое! — крик прорезался сквозь возню откуда-то из угла, где находилась детская комната.

Голос был мальчишеский, ломкий. Алексей. Тот самый подросток, что снимал на магофон события в Ракитном.

— Сидите там и не высовывайся! — рявкнул ему Гаврила и закрылся чужим телом от картечи, пущенной из дробовика.

Перелом наступил скоро: против улучшенных гвардейцев у врагов не было ни единого шанса, и больше половины полегло прежде, чем остальные сообразили бежать. Гаврила работал размеренно, без суеты, и эта размеренность пугала чужих сильнее любого крика. Уйти удалось немногим. Кого догнали, тех положили, а двоих взяли живыми, одного даже с целыми руками. Евсей зажимал оцарапанное пулей плечо, кровь текла между пальцев, но он стоял и держал пленного коленом на загривке. Зато трое детей сидели в комнате целые и невредимые, и старший из них всё так же закрывал собой младших, словно бой ещё не кончился.

Скрученный, с заломленной за спину рукой, пленный заговорил сам, не дожидаясь вопросов, лишь бы не добили: за детьми послал их белгородский боярин Свечин. Наёмник божился в том так истово, что Гаврила ему поверил. Имя аристократа он запомнил и коротко кивнул Евсею — этого надо бы сохранить живым и целым.

Гаврила добрался до детской, подступил к подростку и присел на корточки, заглянув в белое от страха лицо. Малыши за спиной Алексея, мальчик и девочка, всхлипывали, вцепившись в его рукава.

— Молодец, — сказал гвардеец просто, — что не растерялся. Теперь сидиьн, пока не позовём.

Алексей кивнул, не найдя слов. Гаврила про себя отметил: из мальчишки выйдет толк, если гувернёры с мамкой не испортят.

Гаврила вытер лезвие топорика о штанину и перевёл дух. Всё крыло они удержали. И тут только дошло до него, что за весь бой в доме не объявился ни один человек из юсуповской охраны. Ни на тревогу, ни на выстрелы, ни на крик никто из них не прибежал. Полтора десятка чужих прошли через ворота, двор и половину усадьбы, и никто их не окликнул. Само собой такое не делается. Кого-то из охраны либо купили, либо запугали до немоты, и позаботились об этом загодя. Чего он не знал — что, удержав одно, оголил другое.

* * *

Покуда в снаружи сражались и гибли люди, Пётр Юсупов ждал в своей комнате, что соседствовала с комнатами его братьев и сестры, у тёмного окна, как ему велели. Он считал удары собственного сердца, а пронзительный шум боя отзывался в нём не страхом, а злым нетерпением. Вот он, его час.

Окно приоткрылось без скрипа. Снаружи стоял охранник — один из тех, что служил его отцу, тот самый, что нынче утром молча принёс ему завтрак и так же молча унёс. Теперь он поманил княжича коротким движением головы.

— Скорее. Времени мало.

Пётр вылез наружу. Тот провёл его по двору, затем нырнул в здание, пустым переходом, вниз по чёрной лестнице, мимо кладовых, к боковой калитке в стене сада. За калиткой в темноте урчал мотор, и две тени в штатском ждали у распахнутой дверцы. Никто не сказал лишнего слова. Княжича втолкнули в салон, машина тронулась без огней и нырнула в темноту, прежде чем в поместье успели сосчитать своих и хватиться пропажи.

* * *

В двух с половиной часах езды от Ракитного, в роскошном особняке на тихой улице, князь Роман Михайлович Дашков принимал белгородских бояр.

Он сидел во главе стола с видом человека, уже примерившего на себя новую корону. Воронежское княжество всегда было ему тесновато, а тут под руку плыло целое — большое, богатое сахаром и хлебом, с заводами и мельницами. Дашков чуял добычу, как зверь чует подранка, и упускать её не собирался. Рядом, чуть позади и сбоку, сидела его жена, княгиня Валентина Борисовна, урождённая Юсупова. Сидела молча, прямая, с лицом спокойным и холодным, и о чём-то размышляла. О чём именно, муж не задумывался; ему довольно было, что супруга при нём и согласно кивает. В больших домах громкий голос и решающий редко принадлежат одному человеку.

— Господа, не будем ходить вокруг да около, — Дашков обвёл бояр широким жестом хлебосольного хозяина. — Белгород осиротел. Кому сидеть на троне? Юсуповской вдове? Так за ней чужак стоит, и не успеете оглянуться — Великий князь приберёт ваше княжество к рукам, а вас, родовитых отправит на каторгу, заменив мужиками, как у него заведено. А моя супруга — Юсупова по крови, родная младшая сестра вашего покойного государя. Трон останется в роду, как ему и положено, только без той грязи, что выплеснули недавно в эфир. Согласитесь, разница есть.

Бояре переглядывались и помалкивали. Дашков принял молчание за согласие и пошёл дальше, понизив голос до доверительного.

— И вот что вам стоит уразуметь, любезные. Платонов — не та глыба, какой себя малюет. Есть люди, и люди немалые, которым его выходки давно поперёк горла. И они уже не сидят сложа руки, — он откинулся в кресле, наслаждаясь произведённым впечатлением. — Я не один пришёл к вам. За мной — сила, перед которой ваш владимирский выскочка скоро окажется голым. Ставить на него — всё равно что грузить добро на тонущую лодку. А кто пойдёт со мной — сохранит и посты, и доходы, и всё, что нажил при Николае Борисовиче. Я не из тех, кто заглядывает в чужие сундуки. В отличие от иной вдовы.

— Складно говорите, Ваша Светлость, и дело-то оно заманчивое, — отозвался наконец старший из бояр и развёл руками. — Однако мы люди простые: пока не видать, чья возьмёт, кланяемся всем поровну. Оно надёжнее. Не одни вы нынче за белгородский стол садитесь, — подтекст был прост: умаслите нас, убедите, что именно вы достойны поддержки.

Это было не согласие, а торг, но Дашков расслышал в нём согласие. Он вообще был щедр на то, чтобы принимать вежливость за покорность. На деле знать раскололась на несколько лагерей: одни и впрямь склонялись к Дашковым, других манил старший Юсупов, чьё первородство перевешивало права сестры, третьи выжидали, чем кончится у Платонова с его вдовой, четвёртые и вовсе мнили себя будущим князем.

Княгиня, меж тем, не спорила с мужем при чужих. Она лишь обронила негромко, будто между прочим:

— Государь мой, ты обещал закрепить за господами их земли и доходы бумагой, за подписью и печатью, ещё до выборов. Не забудь, это важнее половины твоих слов.

— Само собой, само собой, — отмахнулся князь, не заметив, что жена только что подправила ему весь разговор, переведя его с пустого хвастовства на единственный довод, который тут кого-то мог заинтересовать. — О том и речь, господа. Со мной не пропадёте.

Одного Дашков не видел вовсе, а Валентина видела ясно: собственного места в большой игре. На воронежскую чету недавно вышли люди княгини Одоевской из Брянска, той самой, что сколачивала против Платонова целую коалицию, и за чьей спиной, по слухам, стояли силы и вовсе нездешние. Они нашли общий язык легко: Дашковым нужен был трон, коалиции — рука внутри Белгорода. Роман Михайлович трактовал это просто и приятно для себя: сильные союзники помогают ему сесть на престол. Ему и в голову не приходило, что для Одоевской и тех, кто за ней, он сам — не партнёр, а таран. Удобный, громкий, самоуверенный таран, которым проломят белгородскую стену, а после отставят в сторону за ненадобностью.

Себя он считал охотником. На деле его давно вели на длинном поводке, и держала тот поводок тонкая женская рука по правую сторону стола.