Светлана сидела на стуле между двумя детскими кроватями. В сером свете, что цедился сквозь неплотно сдвинутые шторы, я разглядел синеву у неё под глазами: за ночь она так и не прилегла. Малыши наконец уснули. Девочка уткнулась в подушку, мальчик свернулся поверх одеяла и во сне комкал в кулаке край материнской шали. Комната вокруг них дышала чужим достатком: лепнина по потолку, тяжёлые гардины, горы игрушек на полке. На скрип двери Светлана не обернулась, и только спина её чуть напряглась.

Я бы предпочёл сейчас встретить атаку вражеской конницы. В бою всё было просто, и я знал, как действовать. Здесь от клинка не было проку. Передо мной стояла крепость из одного-единственного человека, а ворота такой крепости открывались только изнутри. В наш первый разговор она, сама того не заметив, разобрала всю здешнюю знать по косточкам, и я тогда увидел не сломанную горем даму, а игрока, что молча наблюдал за чужой партией. Оставалось усадить этого игрока за стол.

Садиться у кроваток я не стал.

— Выйдем на пару слов, — сказал я тихо. — Не будем их тревожить.

Светлана поняла без слов. Она поднялась, притворила за нами дверь в детскую, оставив щель, и в соседней комнате села так, чтобы видеть сквозь неё спящих.

— Я понимаю, что сейчас вам не до меня, и не пришёл бы попусту, — начал я негромко. — Однако дело не терпит отлагательств, а честнее всего изложить его прямо. Я предлагаю вам принять участие в выборах и занять белгородский трон.

Светлана медленно повернула голову. В первый миг она смотрела на меня так, будто не расслышала. Потом смысл сказанного добрался до неё, и я увидел, как дрогнул уголок её рта.

— Я?.. — её голос упал почти до шёпота. — Эти выборы для того и затеяны, чтобы трон ушёл от нашего рода навсегда, Прохор Игнатьевич. Меня там никто и в расчёт не возьмёт. Я столько лет была тенью в этом доме и не правила ни единого дня. Да меня сожрут на первом же совете.

— Подавятся, — отрезал я. — Прослежу, чтобы вы им оказались не по зубам.

Она покосилась на приоткрытую дверь и заговорила ещё тише, будто боялась разбудить детей за ней.

— Я не хочу, Прохор Игнатьевич. Дайте мне укрытие. Любой угол, чужое имя. Я заберу младших и доживу тихо, без всего этого. Мне не нужна власть и влияние, я не гонюсь за богатством.

Эта мечта была мне знакома. О ней грезит каждый, кого однажды сбросили с высоты, и почти ни у кого она не сбывается

— Тихо дожить не выйдет, — проговорил я ровно. — Укрытие я вам дам, как и обещал, от своих слов не отказываюсь. А вот покоя вам не видать. Сами посудите, у вашего мужа остались сыновья. Любой, кто сядет на этот трон вместо вас, увидит в них не обыкновенных детей, а законную кровь прежнего рода, соперников за трон, нож, приставленный к его спине. Их станут искать. В любой деревне и под любым именем.

Я помолчал, давая ей это переварить, и добавил то, чему она вряд ли могла возразить.

— Десять лет за голову моей жены была назначена награда. Пока род Засекиных оставался свергнут, а она была последней его кровью, Ярослава была угрозой тому, кто сел на её отцовский престол. Шереметьев не успокоился бы, пока её не стало и регулярно посылал наёмников за её головой. А когда моя жена вернулась в свой город, то не оставила в живых тех, кто свалил её отца. Так уж заведено везде. Победитель не делит трон с кровью свергнутых, он её выкорчёвывает. В вашем случае власть и есть безопасность, другой не бывает: либо ваш род сидит на троне, либо ваш род перебьют. Ваших детей оставят в покое только в одном случае, если править будете вы.

Светлана подняла на меня глаза, и в них мелькнул не страх перед короной, а страх за детей. Она открыла рот, закрыла, помолчала, обдумывая мои слова.

— Кто я такая, чтобы садиться на престол? — выговорила она наконец. — Я просто вдова.

— Вся страна видела, как «просто вдова» встала против безжалостного князя и при всех сказала правду. На такое не отважился никто из родовитых, что нынче примеряются к трону. Подобную силу духа не купишь ни за какие деньги.

Сомнение мелькнуло в глазах собеседницы.

— Вы чисты: ни чужой крови на руках, ни тёмного прошлого, ни нажитых врагов, — перечислил я. — В этом городе так о себе не скажет ни один из тех, кто тянется к трону. Для людей вы единственное чистое имя во всей этой грязной истории.

— Быть может, но…

— И потом, все эти годы вы видели управление княжеством с такого расстояния, с какого её не видел ни один из кандидатов, — продолжил я. — Кто из бояр чего стоит, кто в долгах, кто лелеет старые обиды, кто кормился с руки вашего мужа, а кто скрежетал зубами ему вслед. Позавчера вы выложили мне всё это и даже не заметили, что делаете. Любой претендент отдал бы за такое знание половину казны.

Княгиня смутилась. Я же подался чуть вперёд.

— И вот ещё что. Никчёмный человек не останавливает вооружённую дружину одним словом. А вы остановили её там, во дворе, когда вашего мужа не стало и приказывать им было больше некому. Никто другой не смог, а вы смогли. Вы просто этого не заметили, потому что привыкли считать себя пустым местом.

Светлана замерла. Я видел, как сказанное доходит до неё и не сходится с тем, что она годами думала о себе. Пальцы её, лежавшие на колене, разжались. Она перевела взгляд с меня на собственные ладони, словно только теперь увидела их не как руки прислуги при муже. Что-то в её лице изменилось, едва заметно, и пропало, но я успел это поймать.

— Одну я вас в эту затею не втягиваю, — продолжил я. — Кампанию проведём вместе: свои выборы я в своё время выиграл и знаю эту «кухню» до последней тарелки. На время выборов моя гвардия позаботится о вашей безопасности. Ни одному вашему сопернику до вас добраться не дам. Трон будет вашим, не моим. Я не сюзерен Белгороду, я союзник.

Светлана молчала, но смотрела уже иначе. Страх отступил, на его место вернулся холодный расчёт. Она взвешивала то, что стояло за моими словами.

— Имя ваше за моей спиной сейчас мне не подспорье, Прохор Игнатьевич, — произнесла она, не отводя взгляда. — Вы зарубили Николая, а через неделю поведёте на трон его вдову. Всякий решит, что мы с вами загодя сговорились извести мужа и прибрать княжество к рукам.

Она помедлила, словно сама удивляясь, что говорит это вслух.

— И за простушку меня не держите. Такие ресурсы в чужого человека из одного благородства не вкладывают. Вы ждёте возврата. Рано или поздно вам понадобится, чтобы я присягнула вам, как Великому князю, а Белгород отошёл под вашу руку.

Вот теперь передо мной была та, ради кого я приехал, и хитрить с ней не имело смысла.

— И всё же охрану прятать я не стану, — ответил я ровно. — Пусть соперники видят, чьи люди стоят у ваших дверей, целее будете. Силу я не прячу никогда, в ней весь мой расчёт. А сговором это не пахнет. Зачем мне, Великому князю, тайный уговор с вдовой, за которой ни войска, ни сторонников? Захоти я взять Белгород силой, меня бы здесь ничто не остановило. Сильному незачем плести интриги.

— Не уверена, что остальные так на это посмотрят…

— Верно, поэтому рассказывать, как всё было на самом деле, мы станем первыми. Люди верят той версии, что услышали первой, а перекричать её потом куда тяжелее. Боярам останется лишь оправдываться, а кто оправдывается, тот уже наполовину выглядит виноватым.

— И во что мне всё это станет? — спросила она, не отводя взгляда.

— Когда всё уляжется, — добавил я без нажима, — не сейчас, через год, не раньше, когда ваша власть окрепнет и схлынет вся шумиха, Белгород войдёт в мой периметр. Тогда вам не придётся одной тянуть управление и грызться с соседями: эту тяжесть возьмёт на себя мой аппарат, а вы получите защиту большого государства. Сейчас об этом и думать нельзя, так что просто запомните на потом.

Светлана снова посмотрела туда, в детскую, и я понял, о ком она вспомнила, раньше, чем она заговорила.

— А Пётр? — тихо спросила она. — Он старший. По крови трон его. Если сяду я, любой, кто захочет меня свалить, поднимет его как знамя. Скажут: мать отняла престол у родного сына.

В этом она не ошибалась. По крови Светлана урождённая графиня Каховская из Смоленского Бастиона: вошла в княжеский род женой, и кровь отца досталась его детям. Первым в очереди стоял Пётр, старший из них. Оставалась одна дверь — те самые выборы, что бояре сейчас распахивали, чтобы вышвырнуть весь её род.

— Поднимут, — не стал я её утешать. — Пётр опасен в любом раскладе, сядете вы на трон или нет. После того, что он сделал, оставлять его на воле нельзя, но вы к этому разговору ещё не готовы, да и я сам ещё не пришёл к однозначному ответу. Это решим отдельно.

Она сжала губы и кивнула, по лицу её прошла тень.

— Если я сяду на трон, — проговорила Светлана медленно, словно пробуя слова на вес, — младших не тронут. Они будут не угрозой, а правящим домом.

— Да, — сказал я.

Она долго молчала, глядя на дверь, за которой спали дети. Я не торопил. То, что толкало её сейчас, было сильнее честолюбия и крепче веры в себя, тот же мотив, что заставил её при всей стране выложить правду о муже. Не власть. Дети.

— Хорошо. — княгиня впервые за весь разговор посмотрела на меня без тревоги во взгляде. — Я выставлю свою кандидатуру.

Дальше мы говорили уже как двое взрослых, которым предстоит общее дело. Я набросал, с чего начнём: моя пресс-служба подготовит текст, и Светлана выступит на программе у Сорокиной, объявив о своём намерении участвовать в выборах. После обсудили кого из бояр перетягивать первыми, как обставить регистрацию, чем встретить Дашкова, если ему хватит глупости влезть в эту борьбу. Собеседница слушала, переспрашивала, дважды поправила меня по людям, которых знала лучше.

— С чего начнёте вы сами? — спросила она, и в голосе её больше не было ни страха, ни покорности, один лишь трезвый интерес.

— С тех, кто колеблется, — ответил я. — Война всегда идёт за середину. Её и будем перетягивать, по одному.

Прежде она была предметом чужих сделок. Сейчас, за этим столом, она впервые сделалась их стороной.

Попрощавшись, я покинул поместье. Думать, что выйдет из этого через год, было некогда: у меня в тылу горела стройка, и первый состав должен был пойти по рельсам уже завтра.

* * *

Платформа нового угрюмского вокзала к полудню набилась битком. Я насчитал с полсотни человек: сановники в элегантных костюмах, журналисты с магофонами и блокнотами, любопытная знать, выпросившая место в первом вагоне ради новизны. Один из репортёров Содружества-24 расхаживал вдоль состава, гоняя над головами гражданский дрон, недавнюю диковину, что заменила прежние артефактные камеры на треногах. На рельсах стоял тепловоз, выкрашенный в густой зелёный цвет, с прицепленной за ним короткой сцепкой пассажирских вагонов. В кабине я разглядел Фишера: рижанин сидел за пультом управления прямой, как штык. За его спиной, в первом вагоне, ехала его семья: жена и дочь. Лучшего доказательства, что инженер уверен в дороге, и не придумаешь — человек не сажает родных в опасную ловушку.

Произнеся короткую речь, я занял место в вагоне с почтенной публикой. Раздался свисток, состав дрогнул, плавно тронулся и стал набирать ход, и платформа с машущими руками поплыла назад. Мы шли на Владимир.

Под полом ровно гудела машина, вагон чуть покачивало на стыках, и за окном всё быстрее тянулись поля. Тысячу лет назад я перебрасывал войско на конях да на ладьях, считал переходы неделями и хоронил павших в пути. А теперь железная коробка без устали тащила за собой вереницу вагонов с такой лёгкостью, что почтенные господа, забыв про чины и бороды, как дети липли к окнам и ахали на каждом километре.

Вскоре сосед поморщился, что сиденья жестковаты. Прадед его добирался бы сюда неделю, и хорошо, если не по частям; но жаловаться на сиденья куда приятнее, чем на разбойников, и человек берёт то, что под рукой.

Откинувшись на спинку, я перебирал в голове последний месяц. После того как сорвалась диверсия на повороте, я атаковал графа сразу с двух сторон.

Первый удар пришёлся по его собственным людям. Я пригласил к себе двух-трёх областных управляющих Транзит-Содружества. Не верхушку, до неё мне дела не было, а начальников перевалочных баз и старших над грузовыми конвоями, тех, на ком держится вся операционная деятельность. Народ это был тёртый и давно недовольный: условия жёсткие, штрафуют только в путь, а сам Меншиков орёт через день и увольняет за любую промашку.

Предложение моё звучало просто: я строю железную дорогу, и мне нужны люди, понимающие в перевозках. Вы возглавите станции, как когда-то возглавляли базы, ваши работники станут новым персоналом, вы — управляющими. Платить буду вдвое против текущих зарплат, договор заключим на пять лет. «Вы и без меня знаете, что поезд обгоняет грузовик. И знаете, что Виктор Алексеевич этот год не переживёт. Вопрос лишь в том, сгинете вы вместе с ним или начнёте заново». Несколько лучших согласились, тех самых, на ком держалась вся текучка. И с каждой неделей таких прибавлялось. Уход своих бьёт больнее любой атаки извне.

Второй удар я собирался нанести сегодня. Граф получил приглашение как один из крупнейших логистов Содружества, чьё мнение, дескать, бесценно на торжестве по случаю первого рейса. Отказаться, не уронив лица, он не мог, да и не хотел. Он заранее прибыл во Владимир, на тамошний вокзал. Мне об этом уже донесли.

На середине пути ко мне подсел сухощавый граф из тех, что любят зайти издалека, а следом подтянулись ещё двое. Разговор о новой дороге плавно свернул туда, куда они и метили.

— Прохор Игнатьевич, — осторожно начал первый, — в Содружестве многие в смятении после… белгородских событий. Убить суверенного князя на его земле — шаг небывалый.

Здешние аристократы обожали слово «небывалый». Они лепили его на всё, чего сами не решились сделать, а не решались они на многое, начиная от создания нормальных дорог и кончая тем, что устрицы нынче везут не из того залива, и разве это не варварство.

— Я защитил женщину, которую муж душил у меня на глазах, — ответил я спокойно. — На моём месте так поступил бы любой порядочный мужчина. Вы ведь поступили бы так же, Сергей Петрович? Или кто-то из вас, господа, прошёл бы мимо?

Граф моргнул, не ожидая, что вопрос бумерангом вернётся к нему. Все трое наперебой заверили, что нет, ни за что. Вышло до того дружно и до того фальшиво, что я едва не улыбнулся: за этим столом не нашлось бы и одного, кто при живом Юсупове рискнул бы хоть рот открыть.

— А приговор себе белгородский князь подписал сам, когда перевёл наш конфликт в плоскость магического поединка. Не начинай то, что не можешь закончить.

Собеседник пожевал губами, не нашёл, что возразить, и завёл речь о погоде. Я отметил про себя, что прощупывать меня будут ещё долго, и вернулся к окну.

За окном тянулись леса, растерявшие всю листву. Когда впереди показался тот самый поворот перед мостом, я поймал себя на том, что напрягся. Разумом я знал: шпалы давно заменены, крепёж затянут, ловить там нечего. Тело считало иначе. Состав вписался в дугу ровно, без рывка, прокатился над Клязьмой по новому мосту, и рельсы держали крепко. Я выдохнул и разжал пальцы, которыми, оказывается, стиснул подлокотник.

* * *

На владимирском вокзале всё было готово к торжеству. Официанты разносили шампанское и закуски, влиятельные гости поглядывали на большой маговизор, куда дрон гнал картинку с трассы. Граф Виктор Алексеевич Меншиков стоял чуть в стороне, и впервые за долгие месяцы нервы его не трепетали. Пять минут, и всё кончится. Он пригубил алкоголь и позволил себе короткую, незаметную для чужого глаза усмешку.

Дело было не в деньгах. Денег у него хватало на десять таких дорог. Тридцать лет он доказывал, что он не коротышка с купленным титулом, а человек, который умнее и оборотистее всех, кто привык смотреть на него сверху вниз. Его машины, бегущие от Пскова до Благовещенска, были не товаром, а памятником его уму. И то, что он выстроил против выскочки за эти месяцы, было лучшим из всего им сделанного, работой, которую он не покажет никому, но которая раз и навсегда доказывала его изощрённый ум.

На маговизоре состав подползал к повороту перед мостом. Меншиков чуть подался к экрану, и сердце его застучало злорадно и часто. Сейчас. Поезд вошёл в поворот и… Прошёл его ровно, без сбоя, забрался на мост и покатился себе дальше.

Бокал в руке графа застыл на полпути к губам. Он смотрел на экран и не верил тому, что видел. Кровь отлила от лица, пальцы сами собой стиснули ножку бокала так, что тонкое стекло жалобно скрипнуло. Внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз. Всё разом провалилось в пустоту, и осталась сухая, выжигающая ярость пополам с отчаянием.

Виктор Алексеевич не зря тридцать лет держал в кулаке свою империю. Он сделал глубокий вдох, опустил бокал и заставил руку не дрожать. Раз починили, значит, нашли. Да только найти ещё не значит доказать. Концы оборваны намертво, исполнитель не знает заказчика, и распутать клубок до него не выйдет при всём старании. Стало быть, надо просто стоять с равнодушным лицом и досмотреть чужой праздник до конца, не проронив ни слова.

Состав подкатил к вокзалу под аплодисменты, и каждый хлопок отдавался у Меншикова где-то в груди алой вспышкой. Платонов сошёл на помост, и празднично гудевший зал обернулся к нему. Великий князь говорил недолго: благодарил инвесторов, рискнувших деньгами, инженеров, не спавших ночами, рабочих, клавших путь в дождь и холод. Граф слушал вполуха, держа на лице вежливую скуку. Голицын, Посадник, Демидов, купец Золотарёв и прочие по очереди подходили к Платонову с поздравлениями, репортёры наседали с вопросами о сроках завершения ветки на Муром. Меншиков цедил тёплое шампанское в заднем ряду, мимоходом отметив странноватый привкус, и твердил себе: ещё полчаса, и можно уезжать.

Платонов меж тем дождался, пока вокруг него собралась толпа гостей, и обронил будто невзначай:

— А ведь представьте, господа, перед пробным рейсом мы наткнулись на попытку диверсии.

По залу прошёл удивлённый вздох. Меншиков замер с бокалом у губ. Вот оно. Сейчас прозвучит то, чего он ждал и боялся: что диверсию нашли. Граф приготовился держать маску, что бы ни говорили дальше.

Удара не последовало. Платонов с сожалением развёл руками и понёс несусветную чушь.

— История, надо сказать, поучительная. Какой-то бедолага подкупил нашего бригадира. Из обиженных извозчиков, я полагаю: испугался за потерю работы, запил с горя, надумал отомстить. Сунул бригадиру денег, тот и подменил три шпалы гнилыми. Натаскал, верно, из ближнего оврага: сырые, трухлявые. Мой инженер заметил их метров за тридцать, они и цветом отличались.

Гости подались ближе, рассказ их явно забавлял.

Внутри у графа поднялся жар. Какие гнилые доски, какой овраг⁈ Над этими шпалами бились неделями, выверяя всё до мелочи, а Платонов валил их в одну кучу с пьяной дуростью извозчика, и зал ему верил. Гнев заворочался под рёбрами, мастеровая гордость толкнулась к самому горлу и сама нашла выход.

— Их нельзя было увидеть на глаз, — процедил он сквозь зубы прежде, чем успел себя удержать.

«Молчи!» — мысленно одёрнул себе Меншиков. — Сиди и терпи! Пусть мелет свой вздор '.

Платонов будто и не услышал.

— С креплениями и вовсе потеха, — продолжал он. — Бригадир попросту недокрутил болты. То ли спешил, то ли руки с похмелья тряслись. Обходчик на утреннем осмотре заметил бы и так.

В зале повеселели: слово «диверсия» больше никого не пугало.

Болты… Граф стиснул зубы, внутренний жар пошёл выше. Ослабляли болты по выверенной мерке, а этот идиот плёл про похмельную дрожь. Пальцы графа сомкнулись на ножке бокала, и та жалобна треснула.

— Ваш обходчик прошёл по участку и подписал акт, — снова сорвалось у Меншикова, и голос его звякнул сталью. — Он не нашёл ничего!

На этот раз сдержаться не вышло вовсе. Виктор Алексеевич спохватился, да поздно, и снова велел себе замолчать. Только зарок таял с каждой новой ухмылкой Платонова, как сливочное масло на раскалённой сковороде.

— А трогательнее всего выбор места, — Платонов пожал плечами, не поворачиваясь к нему. — Поворот перед мостом. Бедняга, видно, рассчитывал, что крушение на повороте спишут на просчёт инженеров. Мысль недурна, если не знать, что повороты мы проверяем втрое тщательнее прямых участков. Оттуда мой инженер и начал обход. Сам диверсант, выходит, и привёл нашу проверку прямиком к своим шпалам.

По залу прокатился одобрительный гул. Кто-то восхищённо присвистнул: ловко вышло у князя.

Граф дёрнул подбородком. На этот раз он смолчал, и далось это ему дорого. Поворот был выбран не наобум, и Меншиков знал это лучше всех на свете. Только там сход на скорости был верной смертью: состав ушёл бы под откос в реку, а не зарылся бы брюхом в насыпь. Расчёт был безупречен. А выскочка называл его глупой случайностью растяпы. Ругательства рвались наружу из горла, и Виктор Алексеевич вдавливал их обратно.

— И печальнее всего, — Платонов вздохнул с непритворным на вид сожалением, — что устроивший всё это, надо думать, считает себя умником. А вышла позорная дилетантщина. Приди ко мне офицер с таким планом операции, я выставил бы его из армии за профнепригодность.

В передних рядах захохотали, кто-то вполголоса поддакнул.

— Вот и вся диверсия, — продолжал Платонов, обращаясь будто ко всему залу. — Уровень, прямо скажем, анекдотический. Мой новорождённый сын управился бы аккуратнее. Воистину, удача любит дураков: этому горемыке просто повезло не попасться сразу.

Вот теперь графа проняло по-настоящему. Не «преступник», не «опасный враг»: это он стерпел бы, в этом было хотя бы признание силы. А «бездарь, которого переплюнет младенец». Это жгло сильнее любого обвинения в убийстве, и звучало теперь при всём зале.

Лёгкий смех прокатился по толпе.

«Повезло!» Это слово добило его окончательно. Не обвинение, после которого он остался бы опасным соперником, а небрежное «повезло»: будто он ничего не заслужил, будто все его тридцать тысяч грузовиков свалились ему в руки сами собой.

— Повезло⁈ — Меншиков подался вперёд, вытягивая шею и наливаясь дурной кровью до самой кромки волос.

Вокруг зашептались. Гости, ещё минуту назад слушавшие князя как занятный дорожный анекдот, переглядывались и косили глазами в задний ряд: с чего это невысокий граф спорит с Великим князем о подробностях диверсии. Он чувствовал чужие взгляды затылком, но остановиться уже не мог.

— Так что, господа инвесторы, — мягко бросил Платонов через плечо, словно уже переходя к следующему, — если это всё, на что способны наши конкуренты, ваши деньги в полной безопасности. Да и чего ждать от человека, у которого предел стратегии — гнилая доска и бутылка водки.

Где-то на самом дне разума ещё бился трезвый, ледяной голос, но Меншиков его не слышал. Скорпион из старой притчи жалит лягушку на середине реки и тонет вместе с ней, потому что жалить — его природа, и другой у него нет. Такая же порода была и у графа. Смолчать, когда лучшее его дело при всех зовут топорной поделкой, а самого его — недоумком, было выше его сил. Он взорвался, чтобы доказать свой ум.

— Бригадира отбирали из двадцати человек! — Меншиков топнул ногой, и зал вздрогнул. — Шпалы обработаны составом, который рушит древесину изнутри, снаружи их не отличить от целых! Болты ослаблены ровно на четверть оборота, по лекалу, это просчёт инженера, а не пьяная дрожь! Вся цепочка — семь звеньев в пяти княжествах, каждое знает только соседнее, и ваш следователь застрял на третьем! Это месяцы работы, а не пьяный болван с трухлявой доской!

И настала тишина… Такая, что слышно было, как за окном вокзала прогрохотал по мостовой грузовик. Меншиков стоял посреди зала, тяжело дыша, с пунцовым лицом, и только теперь, пока эхо его собственных слов ещё висело в воздухе, до него дошло, что он наделал. Полсотни пар глаз смотрели на него. Смотрел и объектив артефактной камеры одного из репортёров, который он, ослеплённый яростью, проворонил. Граф медленно закрыл рот. Забрать сказанное назад было уже нельзя. Враг последовательно подводил его к одному: чтобы он не сдержался и заговорил. Так и вышло.

Платонов повернулся к Виктору Алексеевичу медленно, без улыбки и без торжества, и заговорил так тихо, что зал замер, чтобы расслышать:

— Граф, вы на удивление хорошо разбираетесь в подробностях диверсии, к которой, предположительно, непричастны.

Пауза показалась Меншикову бесконечной.

— Крылов?

Из задних рядов выступил неприметный прежде человек с магофоном в руке.

— Записал, Ваше Высочество, — коротко доложил он.

Где-то в первых рядах репортёр тихо, с чувством зачеркнул заготовленный заголовок про первый рейс и принялся за новый.

И тут владелец Транзит-Содружества увидел самое страшное. Первым шевельнулся Голицын. Молча князь отступил от него на пару шагов и окатил таким презрением, что слова были не нужны. За ним отодвинулся магнат Демидов, следом купец Золотарёв, потом ещё и ещё, один за другим. Вокруг графа ширился круг пустоты. Те самые люди, чьего признания он так добивался, отшатывались от него, как от прокажённого.

Платонов обвёл взглядом этот круг.

— Похоже, зал вынес приговор раньше суда, — сказал он. — Григорий Мартынович, проводите графа к выходу. А мы продолжим праздновать первый рейс.

Неприметный человек подошёл к Меншикову. За руку его не взял, просто встал рядом, спокойно, как конвоир, знающий, что бежать пленнику некуда. Ноги сами понесли графа к дверям, точно во сне.

— Виктор Алексеевич, — донеслось ему вслед, — повестку в суд ждите в течение недели. Обвинение — организация диверсии и покушение на жизнь моих подданных и гостей. Советую загодя подыскать хорошего адвоката.

Меншиков переступил порог. Дверь за ним затворилась, отрезав и музыку, и смех, и чужой праздник, на котором ему больше не было места.