Из-за позднего часа штаб Стрельцов под Владимиром стоял тёмным, светилось лишь одного окно. Часовые узнали меня издали и распахнули дверь без оклика: брат предупредил о моём визите.

Кабинет Синеус держал в том же виде, как когда-то свой походный шатёр: практическим голым, без всякой мишуры. Карты, шкафы с папками, открытый сейф у дальней стены и стол посередине, на котором лежал рапорт и веер фотографий.

Сам он сидел над всем этим добром с хмурой миной. Незажжённая самокрутка перекатывалась в его пальцах. Лицо у брата было непривычным: ни следа той висельной усмешки, с которой он обычно встречал любую дрянь. Он молча двинул фотографии через стол ко мне.

— Гляди.

Я подтянул к себе ближний стул и сел.

Первый снимок изображал подземную комнату. Долго вглядываться не пришлось: тот же почерк, на который я в первой жизни насмотрелся досыта: спирали, ввинченные одна в другую, и всевозможные уродливые аксессуары. Незнакомым тут было лишь одно. Среди этой каши знаков снова и снова повторялось слово, врезанное в глину угловатыми буквами: «Каркоза».

Следующий снимок — кострище, расколотые вдоль обугленные кости. На одном обломке я задержался: кусок предплечья, слишком короткий для взрослого. Нашедших яму Стрельцов детские кости наверняка подкосили. Меня — нет. Я слишком хорошо знал, на что способны твари в человеческом обличье, почитающие Бездушных.

Третий снимок я не выпускал из рук дольше прочих. На грубом каменном алтаре стояла костяная фигурка Жнеца, её ни с чем не спутать. А на спину статуэтке был натянут крохотный выцветший жёлтый балахон. Вот этот лоскут зацепил меня сильнее всего, что было на снимках, и чем я так и не понял, оттого зацепил вдвойне.

Я отложил снимки и поднял глаза на брата. Многое из увиденного мне показалось знакомым, и всё же Синеус вытащил меня в штаб глубоким вечером не ради того, чтобы я полюбовался на эту дрянь.

— Что я должен здесь увидеть? — спросил я.

— Помнишь Псков? — Синеус наконец чиркнул спичкой и закурил, глубоко затянувшись. — Я тебе тогда рассказал не всё. Не таил — просто сам не придал значения.

Псков мы оба знали наизусть: катакомбы, где отряд брата уничтожили, а его самого сделали Химерой. Что к этому можно добавить, я не представлял.

— Логово там было настоящее, — проговорил брат, глядя не на меня, а в стену поверх моего плеча. — Культисты сидели в тех подземельях не первый год. Только к нашему приходу их там уже не было: Кощей пришёл раньше. Обратил их всех до единого, а катакомбы набил своими тварями. Стены не тронул — их безумные надписи остались как были. Готовых декораций ему хватило, чтобы заманить мой отряд внутрь.

Синеус стряхнул пепел на пол мимо пустой жестянки из-под чая и не заметил этого.

— Среди тех надписей было одно слово, — брат перевёл взгляд на меня. — Тогда я прошёл мимо: мало ли что безумцы режут на стенах. А вчера увидел его на этом снимке. То же самое, до последней буквы.

Я снова опустил взгляд на снимок. Угловатые буквы на стене: «Каркоза».

Из глубины памяти поднималось имя, которое мы с братом не произносили вслух с прошлой жизни.

Возрождённые.

Восемь лет моего правления ушло на то, чтобы выкорчевать эту мерзость. Сотни убитых культистов. Скиты, сожжённые в северных лесах вместе с теми, кто не пожелал из них выйти. Капища, вскрытые и разнесённые по камню. Я был уверен, что сломал им хребет, и числил это среди двух или трёх дел, после которых правитель имеет право сказать себе, что правил не зря. И вот эта гниль поднималась обратно, потому что мой младший брат увидел знакомое слово на свежем снимке из деревни, где ещё неделю назад обитали люди.

— Возрождённые, — испытывая внутреннюю усталость, протянул я вслух.

Брат поднял на меня глаза.

— Возрождённые, — повторил он, мотнув головой. — Помню, я стоял в оцеплении у главного капища и смотрел, как догорают их идолы. Думал, дело сделано. Видно, рано похоронил.

— Ошибались оба, — отозвался я. — Тысяча лет прошла, а культ никуда не делся.

Картинка далёких событий сложилась у меня в голове сама. Кощей не сочинял ловушку с нуля. Тот-кто-за-Гранью просто взял готовую ячейку культа, выпотрошил её и натянул поверх неё свою западню, как ту жёлтую тряпку на фигурку Жнеца. Ведь именно слухами о культе Синеуса и заманили в те тоннели.

— Что ещё там было на стенах? — спросил я.

— Лозунг. — Брат снова затянулся. — Тот же, что мы слышали всю войну. «Возродимся в вечности». Кощей и его не тронул.

На секунду мы оба провалились в общее воспоминание. Этот лозунг я слышал сотни раз — его выкрикивали, идя на копья моей дружины, его шептали под пыткой, его вырезали над входами в свои норы.

Чужой человек принял бы культ Возрождённых за обычных безумцев, молящихся смерти. Они были во сто крат хуже. Они верили в стройную, по-своему безупречную ложь: будто Бездушные — не враги людей, а законные наследники этого мира, а грань между мирами — временная ошибка миропорядка, которую надо стереть. По их догмату подлинное место человека ждало его не здесь, а там, за порогом мира, в иной, уже не вполне человеческой шкуре. Переход покупался службой. Кто гнул хребет на Ту Сторону при жизни, тот после смерти не шаркал безликой падалью, как поднятый чужой волей Трухляк, а удерживал себя целиком, волю, память, обличье, и обретал новую плоть не рабом-обрубком, а доверенным слугой, привилегированным господином.

«Возродимся в вечности» — самый долгосрочный и самый невыгодный договор, какой я встречал. Ни один ростовщик не предлагал условий хуже: плати всей жизнью сейчас, награду, быть может, получишь после смерти, а обжаловать её отсутствие будет уже некому.

Держался культ на трёх опорах. В самом низу — рядовые слуги, чёрная кость культа: вдовы, которым Гон извёл всю семью до последнего; отцы, схоронившие детей; калеки да изгои, кого собственная община вычеркнула и думать забыла. Брали их не наскоком — исподволь, месяцами, тёплым словом, сочувствием, посулом свидеться с погребёнными там, за чертой. И на смерть они шли с просветлёнными лицами, ибо им сулили не обрыв, а награду, оттого в бою их и кидали вперёд заслоном из живого мяса, не считаясь с потерями. Над ними стояли жрецы — те, кто прошёл частичную трансформацию в Химеру, выменяв куски собственной плоти на дары Той Стороны. Узнать их можно было по уродствам: лишняя рука, кожа чужой выделки, глаз, заменённый чем-то, что моргало не в лад. Говорили они с хрипом, держались с пугающим спокойствием и хранили свою доктрину. А на вершине каждого крупного капища сидел Главный Жрец, прошедший полное преображение в Химеру, существо на самой кромке между человеком и Бездушным.

Одного такого я встретил в нижнем зале главного капища. Половина лица у него оставалась живой, вторую разъело гнилью с тёмным кратером на месте глаза. В руке он держал посох — изогнутую кость, увенчанную живым, моргающим глазом, и тот озирался по сторонам сам по себе, отдельно от хозяина. Жрец улыбнулся мне живой половиной рта и окликнул по имени, будто старого знакомого. Я обрушил на него Королевское Проклятие, древнейшее заклинание моего рода. Кожа на мне треснула, выпуская слепящий свет, нижний зал захлестнуло сферической вспышкой, и жреца скрутило узлом, но улыбаться он не перестал. «Ты один из нас, — прохрипел он сквозь вой, — ты просто ещё этого не знаешь. Королю нужен достойный генерал, и он выбрал тебя». Я не понял тогда, о каком короле речь, и счёл это бредом издыхающей твари. Последним, что осталось во мне от того зала, был не его хрип, а лужа крови у ног: в её отражении я увидел собственное лицо, по которому от виска расползалась чернота, а глаз наливался тьмой. Занозу, что жрец вогнал мне тем видением, я носил в себе годы.

Хотели они одного — открыть постоянный портал на ту сторону, дверь, которая останется распахнутой навсегда. То капище, которое я разгромил, готовило ритуал как раз к этому. Завесу между мирами они истончали годами, в одном и том же месте, жертвами, и детей среди этих жертв было не меньше, чем взрослых, невинная душа давала, по их подсчётам, больше чистой некроэнергии. К часу штурма главное капище пропиталось ею так плотно, что реальность вокруг ломалась: кровь текла по стенам вверх, тени двигались отдельно от тел, а из самой ткани пространства лезли уже готовые Бездушные.

К концу жизни я считал, что выжег их подчистую. Главный жрец мёртв, жречество сгинуло следом за ним. Ячейки я выкорчёвывал ещё несколько лет после. Видно, несколько ускользнули.

— Мы их не добили, — подытожил я.

Брат коротко кивнул и снова взялся вертеть самокрутку.

Я опустил взгляд на снимок с костяной фигуркой, и шестилапый Жнец с провалом вместо лица вытащил из памяти другую картину. Мещёрское капище из тех первых лет здесь, в новой жизни. Подземные ярусы, Жнец в центре, костяная фигурка плодородия в нижнем зале. А на холме над капищем — уродливые идолы, полуразвалившаяся постройка и жертвенные ямы, доверху набитые углём и человеческими костями. Я тогда разнёс на холме всё, до последнего истукана, своей глефой, в ярости, которой не стал объяснять Василисе.

— Мещёра, — произнёс я вслух, разглядывая фигурку. — Я тебе рассказывал про это капище в болотах. Тогда я ни с чем его не связал, списал на диких язычников.

— И что теперь думаешь? — Синеус подался вперёд.

— Что язычники были не сами по себе, — я положил снимок поверх остальных. — Когда я разнёс главное капище, какие-то малые побеги уцелели по глухомани. За тысячу лет без головы и без жречества они выродились. Забыли доктрину, растеряли иерархию, скатились в простое идолопоклонство, сохранили одну внешнюю обрядность. Мещёра и была такой ветвью — от того же корня, только усохшей до неузнаваемости.

— Похоже на то, — медленно согласился брат. — Если культ протянул тысячу лет, ветвей могло отколоться много. И не все скатились одинаково.

Вот это и было главным. Я снова раскинул снимки веером по столу и заговорил уже не о прошлом.

— Больше месяца назад Коршунов клал мне на стол доклад. Целые деревни на севере исчезали бесследно. Ни тел, ни крови, ни следов борьбы. Тогда я не увидел в этом культа — просто странная серия пропаж, в которой заподозрил Бездушных, одно из десятка нерешённых дел, и я отложил его в дальний ящик, — я постучал ногтем по фотографии с пустой избой. — А теперь смотрю на эту деревню, как её там, Глухари, и понимаю, что Коршунов докладывал мне ровно об этом. По его сводкам выходило не меньше четырёх точек на севере, и Глухари к ним только добавились, а сколько таких деревень на деле, не знал никто — может, и десятки. Схема везде та же: семьи исчезают разом, ни крови, ни драки, иногда мёртвые собаки у околицы.

— Собак-то за что, — буркнул он. — Ладно, значит, не единичный инцидент, — процедил Синеус, и желвак прошёл у него по скуле, когда взгляд снова упал на кострище с костями. — Целая сеть. Работает под носом у всех и не поднимает шума.

Я молча прикидывал масштаб, и прогноз выходил скверный. Если культ тысячу лет плёл тихую паутину по глухим деревням, тянул к себе отчаявшихся, не переставая вербовать, на руках у них сейчас могли быть не десятки фанатиков в одной точке, а тысячи. Полномасштабная структура, у которой за спиной десять веков выживания, а не банда сектантов, которую разгоняют одним рейдом.

— Вопрос не в том, сколько их, — Синеус наконец остановил вращение сигареты в пальцах. — Вопрос, сидит ли у них наверху Главный Жрец. Настоящая Химера, прошедшая преображение до конца. Если сидит, это уже не горстка деревенских фанатиков…

Слово «Химера» он выговорил ровно, без нажима, и только я знал, что далось ему это не просто. Он сам ведь когда-то был Химерой и лучше любого живущего понимал, на что способна тварь, в которой человеческая воля сплавлена с тем, что лезет из-за Грани.

— Это его партия, — сказал я. — Того-кто-за-Гранью. Псковская ловушка и нынешние деревни — две точки на одной кривой. Между ними тысяча лет, а почерк не сменился ни на волос. Чужие руки, подконтрольный культ, отчаявшиеся внушаемые люди. Лишь бы добиться своего.

— Сволочь умеет ждать, — глухо обронил брат.

— Мы тоже.

Я снова притянул к себе верхний снимок, тот, со словом в глине.

— Одного я так и не понял, — сказал я, придавив пальцем угловатые буквы. — Что такое «Каркоза»? Спирали, Жнец, лозунг — это я читаю с закрытыми глазами. А это слово они изображают чаще прочего, и смысл его я не знал ни в ту войну, ни сейчас.

За всю войну ни один пленный его не растолковал. Глотку себе резали, а молчали именно об этом.

— И я нет, — Синеус качнул головой.

Я думал вслух, глядя на фотографию.

— На имя похоже — только не человека, а места. Они молятся на ту сторону, рвутся отворить туда дверь, а это слово выводят над каждым входом. Сдаётся мне, так зовётся то, что ждёт их за порогом: земля Того-кто-за-Гранью, престол, где он сидит.

Синеус долго молчал.

— Если ты прав, — проговорил он наконец, не сводя глаз со снимка, — то на стене у них не молитва, а адрес.

Что давало это знание на деле, я понимал трезво. Ровным счётом ничего сиюминутного. Мы не знали ни имён современных участников культа, ни где их логово, ни какой цели они служат прямо сейчас. Зато появилась рамка, в которую теперь складывались разрозненные куски и понимание, что на фоне текущего политического кризиса есть куда более опасный и скрытый враг.

Я поднялся и подошёл к тёмному окну, за которым редкой цепочкой горели фонари.

— Глухари будем блокировать Стрельцами. Комнату под избой опечатать, ничего не жечь, не трогать. Фотографии, рапорт, всё по делу — к тебе в личный архив. Информацию передавать только по служебной необходимости. Если у культа есть глаза среди Стрельцов или в Приказах, утечка похоронит всё прежде, чем мы начнём.

Синеус слушал, не перебивая, и коротко кивал на каждом пункте, принимая их как боевой приказ.

— Коршунову я поставлю задачу: свести воедино всё по обезлюдевшим деревням за последние полгода-год. Расширить поиск за наши земли — то же самое могло идти и в соседних княжествах. Найти закономерность: где, в каком ритме, кого выбирают для исчезновения. Будем выяснять, сколько у культа ячеек, кто ими ворочает, на чьи деньги они живут и нет ли ниток к дворянству и купечеству. Объясню ему, что искать, но без древней подоплёки: про то, что этой мрази тысяча лет, Коршунову знать незачем. Само направление бери в личную проработку. Через Стрельцов нужно аккуратно искать дальше спираль и «Каркоза», везде, где всплывут. И ни одной живой душе, даже самым близким, ни намёка. Что культ выжил и что он связан с Возрождёнными, знаем только мы двое.

— А если они вербуют не только крестьян? — Синеус затушил окурок в импровизированной пепельнице. — Если дотянулись до элиты, их люди уже могут сидеть у нас в Боярской думе, в кабинетах чиновников, среди дворян.

Мы оба помолчали, понимая, что это значит.

— Тушишь одно, занимается другое, — сказал я без тени улыбки

— Как в старые недобрые времена, — отозвался брат.

Я собрал снимки в стопку и подвинул ему через стол. Уходя, я не думал ни о будущих победах, ни о том, что нас ждёт впереди. В прошлой жизни я считал, что разделался с этим врагом. Теперь выяснялось, что я всего лишь отложил разговор. Враги, как и долги, имеют скверную привычку возвращаться в самый неподходящий час и непременно с процентами. Что из этого выйдет дальше, покажет время. До нового столкновения ещё надо было дожить, а у меня в тылу горело сразу несколько фронтов.

* * *

Галиев поднял машину в чёрное небо над Владимиром и лёг на юго-западный курс. Со мной в в десантный отсек вертолёта втиснулся дополнительный десяток гвардейцев, и забирал я их не для красоты. В Белгороде при Светлане оставалась четвёрка моих людей, а на чужой земле, где вчерашние слуги покойного князя ещё толком не решили, кому теперь служить, четверо — это не охрана, а так, жест доброй воли. Под мерный гул винтов я задремал.

К Белгороду мы подошли в серых предрассветных сумерках. Город лежал внизу нетронутым, спокойным, будто и не он несколько дней назад смотрел в прямом эфире, как чужак убивает их князя. Спокойствие это было обманчивым, как отошедшее от берегов море перед приходом гигантской волны.

За дни, что прошли после казни, местные дворяне не оплакивали Юсупова. Оплакивать его было не за что, да никто и не собирался, увидев свой шанс. Первые рода съезжались в город под любыми предлогами, запирались за тяжёлыми дверями родовых особняков, шептались, прощупывали друг друга и почву под собой. Открытой грызни ещё не было — началось глухое брожение, давление, копившееся, как пар под крышкой. Я наблюдал это со стороны и узнавал ситуацию до мелочи. Такое случалось во все времена, когда грозный правитель умирал, не оставив по-настоящему надёжного наследника.

Картину вакуума я собрал быстро — частично через Коршунова, частично со слов самой Светланы, частично просто своими глазами. Претендентов набралось больше, чем мест.

Пётр, старший сын, по крови первый в очереди. На деле — никто. Отец прилюдно отрёкся от него в эфире, швырнул сквозь стену и назвал гнилой породой; парень пострадал, сломлен и не имеет ни одного союзника. Формально наследник, фактически пустое место, которое самостоятельных шансов не имеет.

Младшие. Алексей-подросток, тот самый, что снимал казнь на магофон, и совсем малые дети. Кровь рода в них есть, но это дети, а за детьми не стоит никто, кто удержал бы за них трон.

Белгородское боярство. Несколько первых родов, и каждый примеряется, не выпал ли шанс самому сесть на резной стульчик. Единого кандидата у них нет, а значит, грызня пойдёт прежде всего между ними.

Князь Дашков из Воронежа. За ним замужем младшая сестра покойного Юсупова, и это давало воронежскому князю законный рычаг — претензию на белгородский престол через жену.

Соседи-хищники — княжества Старый Оскол, Курск, Харьков. Эти в открытую на трон не полезут, а вот отщипнуть кусок в общем хаосе попробуют наверняка.

И Светлана. Вдова. В расчёты бояр она не входила вовсе — жена, тень покойного, отыгранная фигура. В этом презрении пряталась её главная фора, которой никто, кроме меня, пока не видел.

Брожение прорвалось на третий день. Белгородская Боярская дума официально подняла вопрос о выборах новой династии. Юридически зацепка у них была кривой: род Юсуповых не пресёкся, поэтому на это давить было нельзя. Поступили они иначе: вынесли вотум недоверия всему роду. Дескать, после той грязи, что вскрылась на дебатах в прямом эфире на всё Содружество, род себя обесчестил и моральное право на престол утратил.

Грязь эта, по совести, не трогала никого из них. Нечто подобное, пусть и помягче, водилось за доброй половиной собравшихся, и творили они то же самое за закрытыми дверями, не моргнув глазом. Здешнее дворянство карало не грех, а неосторожность: грешить дозволялось всем, попадаться — никому. Весь позор Юсупова сводился к тому, что он забыл задёрнуть занавески. «Род обесчестил себя» было лишь предлогом, тонким и удобным. Аргумент политический, не династический, оттого и спорный, бьющий по эмоциям и картинке для публики, а не по букве закона.

Я находился посреди этого балагана и взвешивал доступные мне ходы, и оба очевидных мне не годились.

Взять Белгород под себя прямо сейчас? Город лежит далеко от моих земель, удержать его мне будет непросто, а главное — это в ту же секунду подтвердит всему миру ярлык «тиран-завоеватель», и подтвердит в самый скверный для меня час, когда стрим с казнью Юсупова ещё крутится по всему Содружеству. Бросить княжество на самотёк? Тогда трон уйдёт к Дашкову или прямо к коалиции моих недругов, и под боком у меня вырастет враждебный плацдарм. Оба пути вели в яму.

Нужен был третий ход.

Решение родилось быстро — не брать трон самому и не ломать желаемые знатью выборы. Провести своего кандидата через ту же самую законную процедуру, которой добивается боярство. Получить союзника в Белгороде и позже ввести это княжество в периметр моих земель в виде вассала. И кандидатом этим была Светлана.

Механику процедуры я знал до последнего винтика — через неё я сам когда-то взошёл на трон во Владимире. Правом выдвинуться обладает любой аристократ. Голосуют главы родов, представители купеческой гильдии с тремя голосами, высший офицерский состав княжеской армии с двумя голосами и представители духовенства, которым полагался один голос. Знал я и то, как такие выборы выигрывают: кампанией, переманиванием умеренных, показом силы и пользы. Знал и как их срывают: подкупом, шантажом, давлением на семьи. Эту игру я уже выигрывал однажды и видел ходы наперёд.

Почему именно выборы, а не сила, я понимал отчётливее всего прочего. Силы у Светланы не было никакой. Белгородская дружина слушалась её очень условно — один раз послушалась под свежим впечатлением от увиденного во дворе, и это была не верность, а оторопь. Моя гвардия на чужой земле — горстка. Ввести сюда армию означало бы своими руками повесить на себя тот самый ярлык завоевателя. Раздавить боярское требование мне было нечем, а будь оно и по силам — Светлана села бы на трон лишь на штыках, нелегитимной узурпаторшей, и разделила бы участь любого, кто берёт власть силой и держит её страхом: однажды её свергли бы собственные люди.

Единственный способ дать ей власть, которая удержится, лежал через эти выборы. Боярство хочет вотума недоверия роду? Прекрасно. Пусть будет процедура. Только в этой процедуре побеждает вдова, всенародно вскрывшая зверства мужа, мать наследников, женщина, за которой стоит народная симпатия, а не стая стервятников, потирающих руки при виде чужого трона. Тогда Белгород получит законную власть, дружественную мне, и без всякой аннексии. «Мог забрать — не забрал, помог вдове победить по закону» — вот чем, делом, а не словом, опровергается ярлык завоевателя.

Весь этот стройный расчёт упирался в одно-единственное препятствие, и препятствием была сама Светлана. Трона она не хотела, в себя не верила, только-только выползла из многолетнего ада, и в глазах белгородской знати весила не больше прошлогоднего снега. Без неё весь замысел рассыпался. А время шло: глухое брожение уже вскипело открытым кризисом, у соперников была фора в несколько дней, и князь Дашков, надо полагать, седлал коня где-то под Воронежем.

Я отвернулся от окна в Ракитном, за которым над черепичными крышами нехотя занимался серый рассвет, и поймал взгляд Гаврилы у двери.

— Где княгиня?

— У детей, Прохор Игнатьевич. Так и не прилегла.

Разговор предстоял из тех, что мечом не разрубишь, а тянуть с ним было решительно некуда. Я одёрнул пиджак и зашагал к ней.