Моторы во дворе Пётр услышал раньше, чем проснулся дом. После оглашения итогов он так и не разделся: сидел в гостевых покоях при задёрнутых шторах и гонял по кругу цифру «девять». Целых девять древних родов не испугались и проголосовали за единственного достойного кандидата. Остальных мать купила отцовскими деньгами или чужак запугал своими головорезами, недаром его гвардия весь день напоказ простояла в ста шагах от думского крыльца — такую угрозу не считает только дурак.

Дальше воображение Юсупова-младшего упиралось в образ матери на отцовском месте, в отцовском кресле, и буксовало. Ворованное ей не принадлежит. Вполголоса Пётр репетировал перед тёмным окном слова, которые скажет думе, когда справедливость восторжествует, и в последнем не сомневался ни минуты. Вернувшись из зала, Толмачёв бросил ему с порога одно лишь «ничего не кончено, государь», и от последнего слова в груди привычно потеплело.

Внизу хлопнули двери. По гравию вразнобой простучали десятки подошв, и Пётр приник к щели между шторами: во дворе строились солдаты в полевой форме, а старший, плотный человек с кожаной папкой под мышкой, уже поднимался на крыльцо. Сердце ударило гулко и счастливо: за ним приехали! Явились среди ночи через полгорода с охраной и каким-то документом; за приживалами так не приходят, только за настоящими государями!

История, правда, уточняла: за государями тоже приходят по ночам, просто протокол несколько иной.

«Его признали, — крутилось в голове наследника. — Украденный трон возвращался к законному владельцу».

Пётр слетел по лестнице раньше, чем за ним успели подняться. В вестибюле горели все люстры разом. Командир группы, носивший неизвестные княжичу шевроны, читал с листа, держа папку раскрытой на согнутой руке: ночь в городе неспокойна, возможны провокации сторонников самозванки, семья забирает Его Светлость наследника под свою защиту до решения экстренного заседания Боярской думы. Внизу значились номер приказа, число и подпись. «Его Светлость» командир выговорил ровно, без всякого выражения, и это оставило на самом краю его ощущения торжества царапину, слишком мелкую, чтобы её разглядывать.

Толмачёв встал между командиром и лестницей, в шёлковом халате поверх сорочки, что удивило Юсупова. Не ложился спать. Чего-то ждал?.. Пётр впервые видел, чтобы старик двигался так резво.

— Какое ещё «забирает»⁈ — голос боярина сорвался на верхнюю ноту. — Наследник гостит под защитой рода Толмачёвых, и менять её ни на чью другую мы не уговаривались! У меня слово князя Дашкова. Личное слово! Думе наследника представляю я сам, таков уговор, так отчего же заседание уже идёт, а за мной никто не прислал⁈

В зачитанном приказе род Толмачёвых и вправду не упоминался ни единым словом. Командир равнодушно дослушал аристократа до конца. Ни в лице его, ни в позе не переменилось ничего: ни злости, ни раздражения, ни хотя бы скуки. Возражения были услышаны и учтены. Ответ на них последовал через секунду.

Офицер передал папку соседнему солдату, шагнул к боярину вплотную, и короткое лезвие мелькнуло поперёк стариковского горла раньше, чем Пётр понял, что вообще происходит. Боярин схватился за шею обеими руками. Кровь выступила между пальцев толчками, заливая шёлк, и старик осел на колени, глядя снизу вверх с выражением безмерного, почти детского удивления. Умирал он посреди собственного вестибюля долго, секунд десять, и никто из челяди не рискнул выйти из комнаты ему на помощь.

Ноги Юсупова приросли к ступеням. Крик, который должен был вырваться, застрял в груди, там и остался. Пётр смотрел, как темнеет шёлк халата, и в голове с непрошеной, издевательской ясностью достраивалось то, чего он предпочёл бы не понимать. Его имя, как считал княжич, этой ночью было знаменем мятежа. Под этим знаменем солдаты вошли в чужой дом, и оно же, как выяснилось, годилось и для резни: единственного человека, который называл Юсупова-младшего государем, убили от имени Петра.

Слово, которое боярин повторял по двадцать раз на дню и которого отец не произнёс ни разу за всю жизнь, стоило, как выяснилось, ровно столько же, сколько отцовское «наследник». Титул на бумаге, презрение на деле; эту арифметику Пётр выучил в Ракитном раньше грамоты, и вот она догнала его в чужом вестибюле, залитом чужой кровью. Старика буднично, как мебель с прохода, вытащили на улицу и через миг послышался грохот. Закинули в багажник… Так решило его воображение. Точно так же уберут любого, кто встанет между этими людьми и их делом, и от мысли о том, кто ещё стоит у них на дороге, Петра качнуло.

— Его Светлости пора, — командир вытер лезвие боевого ножа платком и спрятал в ножны.

Дальше им просто распоряжались. К машине его вели под локоть, вежливо и непреклонно. Перед самой дверцей командир вдруг придержал его, окинул взглядом с головы до ног и двумя пальцами поправил сбившуюся набок бабочку на шее, не спросив разрешения и не встречаясь с ним взглядом, скучным жестом горничной, оправляющей скатерть к приходу гостей.

Тело вздрогнуло узнаванием. В отцовском доме его готовили к приёмам похожими движениями: одёргивали воротник, разворачивали плечи, поднимали подбородок, а потом «выносили» парадную «вещицу» к гостям. И вот, вещь снова готовили к выносу. Магофон у него забрали ещё в вестибюле, коротко пояснив, что аппарат «подержит охрана»; на полный испуга вопрос, когда же он выступит перед Думой, старший ответил, что говорить пока не нужно. Машина мягко просела под седоками, тронулась и на первом же перекрёстке свернула не к центру, а прочь, к опоясывающим город крепостным стенам.

— Стойте! — Пётр рванулся к перегородке, отделявшей его от водителя. — Дума в другой стороне. Я приказываю вам остановиться!

— Сидите, Ваша Светлость, — уронил старший, не оборачиваясь, тоном конюха, обращающегося к норовистой лошади. Титул в чужих устах весил не больше клички.

Пётр откинулся на спинку и стал смотреть в окно, за которым убегали назад последние огни Белгорода. Куда его везут, не сказал никто, и спрашивать он больше не стал. Впервые за эти недели с ним говорили честно: без заискивания и расшаркивания, без «государя» милого его сердцу. По сути, с ним обращались, как с грузом, о котором спросили при погрузке один раз и для порядка. Груз, даже самый ценный, остаётся грузом.

Позади конвоя, не приближаясь и не отставая, шла с потушенными фарами неприметная серая машина…

* * *

К одиннадцати вечера я изучил этот зал вдоль и поперёк, как чужую крепость перед штурмом. Круглый стол на тридцать два кресла, герб над каждым, света вдвое больше необходимого и занавешенные окна: слуги позаботились, чтобы сидящие здесь не видели ничего, кроме друг друга.

Обвинение шло второй час, и обещанная депешей повестка из пятнадцати пунктов оказалась не угрозой, а расписанием. В моё время военный совет такой продолжительности означал бы, что решается, как минимум, судьба всей империи.

Восемнадцать правителей, включая меня самого, лично прибыли порталами, как и требовала депеша. Напротив меня сидели зачинщики: герцог Альбрехт Габсбург и герцог Хильдеберт Меровинг со стаканом минеральной воды. По бокам от них расположились миланский герцог Массимилиано Сфорца и бакинский хан Ибрагим Джеванширов. Хозяин площадки, Михаил Посадник, первый среди равных в новгородском Совете купцов, восседал под самым большим гербом с лицом доброго дядюшки, а вовсе не прожжённого торгаша. Дальше по кругу сидели московский князь Дмитрий Голицын, варшавская княгиня Ядвига Ягеллонка, молодой смоленский князь Кирилл Потёмкин и минский князь Данила Рогволодов. Цепочка сидений продолжалась киевским князем Мирославом Мономаховым в очках с толстыми стёклами, хозяин Эфирнета и новосибирским князем Артуром Светлояровым и Хранительницей Двух Огней Мари-Луиз Текумсе-Дюваль из Детройта. Замыкали круг стамбульский султан Мехмед Дамир, ереванский князь Давид Багратуни, сенатор Рикардо Агирре из Буэнос-Айреса и консул Изабелла Верде, чьим Бастионом правил затворник, которого никто из сидевших в глаза не видел, отчего голос консула, его родственницы, и шёл за голос Вердеполиса.

Семнадцатым сидел сёгун Нарикацу Токугава, и его я считал ещё у портала. Изоляционист, подающий голос раз в десятилетие, не летит через полмира поглядеть на чужую склоку; мой ночной звонок в Хэйан-кё принёс плоды. Восемнадцатым сидел я сам.

Впервые этот зал воспринимал меня не как тему чужого доклада, а как главу тридцать второго Бастиона системы, самого молодого из всех. Четырнадцать кресел пустовало: Лондон, германская скамья на три места в полном составе, почти вся заокеанская сторона, Копенгаген с Александрией, китайская двойка и Бастион Хансон из королевства Корё.

Первым держал слово Габсбург, и надо отдать должное: дубиной своей берлинец размахивал красиво.

— Вся наша система, дамы и господа, стоит на одном запрете, — Альбрехт поднялся и опёрся кулаками о столешницу, и та отозвалась пронзительным скрипом. — Бастион не ходит войной на мелкие государства. Каждый из нас сильнее любого иного правителя, вместе же мы сильнее всех государей разом, и потому первые главы записали кровью: сила Бастионов смотрит наружу, защищая мир от Бездушных. Внутрь она не обращает свой взор никогда. Кто нарушает это правило, несёт ответственность.

Священную корову здешнего порядка предъявили залу целиком, от копыт до хвоста. Дальше берлинец принялся загибать пальцы, толстые, как сигары.

— Для ослушников совет держит лестницу из четырёх ступеней. Начинается она с официального предостережения, которое выносится простым большинством голосов и весит не больше бумаги, на которой написано. Выше стоят экономические меры: эмбарго, разрыв портальных узлов, заморозка расчётов; торгуйте после этого с кем пожелаете, если сумеете дотянуться хоть до одного рынка. Ещё выше лежат «ограничительные меры», мандат на коллективное принуждение, и такой мандат совет выдаёт уже двумя третями присутствующих, — четвёртый палец Габсбург придержал и неторопливо обвёл взглядом зал. — Венчает лестницу активация Арбитров против главы-нарушителя, и для неё требуется большинство голосов при наличии кворума. За всю историю совета до верхней ступени дело доводили один-единственный раз. Вспомните Лондон.

Арифметику последнего этапа я отметил про себя особо: десять голосов из восемнадцати, и берлинец, судя по тону, уже знал, где возьмёт каждый.

— Лорд-протектор Эдмунд из дома Кромвелей повёл войска на герцогства и графства собственного острова. Наши предки предостерегли его, но Эдмунд лишь посмеялся. Совет перекрыл ему торговлю и порталы, и Эдмунд затянул пояс потуже, объявив себя несгибаемым, — Альбрехт выдержал паузу и снизил голос до полушёпота. — Третью ступень совет тогда счёл излишней тратой времени. В дело вступили Арбитры одного из прошлых составов. Утром лорда-протектора нашли мёртвым в собственной резиденции. Личная охрана, лучшая на острове, не потеряла в ту ночь ни одного человека. Ни царапины, господа.

Подозреваю, увидев Арбитров, телохранители просто вежливо подержали для нападающих двери.

— Наследник отвёл войска с завоёванных территорий за неделю и больше ни разу не испытывал совет на прочность, — закончил Габсбург почти ласково. — Кромвели правят Лондоном по сей день. Вот как работает система: она сносит голову, но оставляет тело стоять. И выдающиеся заслуги, господа, ещё никому головы не сохраняли.

Нового он, к слову, не рассказывал ничего: устройство санкционного механизма, как и древний прецедент, знал наизусть всякий, кто досидел в этом зале до собственного кресла. Расчёт строился на том, что слушателей подводили к готовому выводу, придавив грузом прошлого: всё это уже было, господа, и все помнят, чем закончилось. Разницу между Лондоном и Гавриловым Посадом стирали у зала на глазах, слой за слоем, и работу эту стоило признать мастерской.

Мораль докладчик вколотил в зал с прямотой плотника.

— Теперь о виновнике нашего ночного бдения. Бастион Гаврилова Посада, напомню, принят в систему не так уж давно с временным статусом, выданным на два года. Испытательный срок, дамы и господа, не что иное. В таком случае белгородскую ночь следует считать вступительным экзаменом… — берлинец грузно сел и придвинул к себе стакан с водой. — Экзамен, увы, провален.

Сожаления в этом «увы» было не больше, чем в ударе молотка по гвоздю. Не уточнил герцог только одного: кто именно назначил экзамен на эту самую ночь.

Герцог Хильдеберт Меровинг работал тоньше напарника. Хронологию он препарировал с дотошностью прозектора: вызов, поединок, смерть Юсупова. В пересказе француза дуэль у усадьбы читалась карательной экспедицией с заранее выбранным для этой цели покойником, вся вина которого заключалась в том, что он посмел критиковать мои идеи освобождения крепостных крестьян и поплатился за это жизнью.

Отбивался я заготовками вчерашней ночи. Включённая запись полного стрима Алексея Юсупова напомнила залу, что там произошло на самом деле и кто первым перевёл конфликт в магический поединок. Ни пяди белгородской земли я не забрал себе по итогам смерти Юсупова. Ядро же защиты я озвучивал так: подмена статьи. Дуэльное право дворян — не война Бастиона против княжества; лондонский протектор вёл на соседей армию с обозами, я отвечал на вызов у крыльца усадьбы, где только что едва не погибла женщина с детьми.

На кое-кого эти аргументы подействовали, но не на всех.

Свита обвинения заработала хором, каждый со своей партией.

— Молодому Бастиону простительно не знать манер, — цедил оперным баритоном Сфорца, разглядывая собственные перстни. — Непростительно не знать законов совета.

Голос у миланца был поставлен так, что осуждение звучало арией. Первые полчаса хотелось аплодировать; потом, как во всякой опере, хотелось спать или в буфет.

Меровинг зачитал присланное мнение неявившегося правителя из Сан-Франциско о необходимости порядка, и мотив Уитмора я вскрыл про себя за два вдоха: письмо не стоит ему ничего, должок с двух герцогов пригодится, а порка выскочки укрепляет мир, в котором привилегии остаются нормой. Хан Джеванширов пробормотал в столешницу, что прецедент тревожен; смотрел он при этом не на меня и не на герцогов, а в полированное дерево, потому что Баку сам стоял в очереди на нашу процедуру усиления бойцов, и голосовать против поставщика ему было неловко. Ягеллонка потребовала проведения полного разбирательства прежде ввода любых карательных мер, и герцоги обернули против неё её же оружие: разбирательство есть промедление, а Кромвель в своё время тоже очень просил разобраться, по факту затягивая дело.

Около часа ночи магофон дрогнул у меня в кармане. Коршунов писал коротко. Я прочёл донесение дважды, уложившись в тридцать секунд, и убрал магофон.

Дальше мне пришлось делать самый тяжёлый выбор этой ночи, и никто в зале не заметил, что он вообще возник. Каждая минута, которую я высиживал в этом кресле, приближала ту, когда по моим людям начнут стрелять. Гаврила, Евсей, Светлана, её сын с магофоном; я видел их так ясно, что хотелось накрыть магией обоих герцогов, встать и уйти. Это было бы так просто… Портал ждал в соседнем здании. Этим решением я подарил бы герцогам всё разом: заочный кворум, разрешение применить Арбитров и войну с половиной мира в дополнении к белгородскому мятежу. Тактическую угрозу мои люди сдержат без меня, тем более подкрепление уже на подходе, а вот со стратегической за меня никто не разберётся.

Я остался.

Знал, что мои люди выдержат столько приступов, сколько понадобится. Я верил в это всем сердцем, но легче от этого не становилось.

Оставшись, я пустил полученную информацию в дело.

— Господа, — я поднялся, и собственный голос после долгого молчания прозвучал ниже обычного, — Пока этот совет обстоятельно и со вкусом обсасывает тезис «опасен ли Платонов и, если да, то насколько?», чужие войска идут войной на белгородское княжество. Прямо сейчас. Мятежный батальон занял местную Думу и сгоняет в неё выборщиков под угрозой оружия, стремясь аннулировать законные результаты голосования, а резиденция княгини, избранной вчера при свидетелях, взята в осаду. Я дал слово признать любой итог этих выборов. Этой ночью их взялись переиграть оружием ровно в те часы, что отведены под это заседание.

Я выложил на стол две бумаги, депешу совета и думский протокол о дне голосования, и подвинул обе на середину.

— Между этими датами лежит один день. Созыв разослан назавтра после того, как белгородская дума утвердила дату голосования. Кто из присутствующих подбирал число, господа? Уж больно ладно легло.

Отвечать мне никто не собирался, и я на это не рассчитывал. Расчёт был на другое.

— Стороной данного спора я не являюсь, — Светлояров говорил лениво, весь вечер новосибирец наводил туман и щурился, а тут вдруг перестал. — Как человек, имеющий непосредственное отношение к работе Эфирнета обязан, однако, озвучить одну скучную цифру, из тех, что я вижу по долгу службы. В ночь, когда белгородская Дума тихо утвердила день голосования, белгородский же узел Эфирнета дал двухчасовой всплеск сильнейшей активности. Два направления, оба вовсе не южные. Кому они интересны, назову, только уже не с трибуны.

Эфирнет помнил всё. В этом состояло его главное коммерческое обаяние и вся его общественная опасность.

Зал качнулся. Пока ещё не в мою сторону, но качнулся, и я почувствовал это кожей раньше всякого подсчёта голосов.

Дальше детонаторы пошли очередью, каждый со своим зарядом.

— Когда Хлад стоял у моих ворот, из всех сидящих за этим столом лично сражался за нас лишь один человек, — Мари-Луиз не повысила голоса. — Я не для того хоронила своих жителей, чтобы подписывать ему приговор за спасение чужой семьи.

Благодарно кивнув ей, я повернулся к Токугаве и сыграл один ход экспромтом.

— Сёгун, ваш дом прислал мне отменный клинок из Тамахаганэ, — я говорил глядя Токугаве в глаза. — Клинок из Алмазной стали срастается с душой владельца, и ваш дом не вручает такой дар вслепую: прежде вы решили, что моей душе его можно доверить. Долг воина — защищать тех, кто не может защитить себя сам; так меня учили, и так я читаю ваш дар. Потому я встал между Юсуповым и семьёй, которой он угрожал. И потому та самая женщина сейчас держит осаду с детьми под одной крышей, пока я стою здесь и слушаю споры о порядке слов в готовом приговоре.

Токугава молчал три долгих секунды.

— Вы правы. Клинок был вручён не по ошибке, Великий князь, — сёгун выдержал ещё мгновение и опустил веки.

Три секунды его молчания перевесили три часа разглагольствования обоих герцогов. Чем реже человек говорит, тем выше ценится; Меровинг и Габсбург на этой бирже шли уже как макулатура.

Имелось у этого обмена и второе дно, о котором мы вслух не сказали: оба знали, кого совет пошлёт по мою голову, если решится применить Арбитров, и как зовут самую молодую в том отряде: племянница сёгуна дралась в Детройте вместе со мной.

Консул Верде задала вопрос, оставленный ей накануне, мягко, тоном человека, обсуждающего поставки зерна: если двое собирают кворум под заранее подобранную дату, то список, очевидно, не кончается на Платонове, и ей хотелось бы знать, кто ещё в него однажды попадёт. Багратуни, промолчавший весь вечер, произнёс ровно одну фразу: статью писали, чтобы солдаты Бастиона не вторгались в чужие княжества, а солдаты этой ночью идут лишь с одной стороны, и те не платоновские. Султан Мехмед огладил бороду и отчеканил, что Арбитры создавались страховкой системы, а не дубиной для решения конфликтов двух Бастионов, и что его человек в отряде хорошо помнит, как Платонов сражался в Детройте.

Князь Мономахов снял очки, протёр их и сформулировал с точностью инженера: война совета с Гавриловым Посадом ломает производственные планы и вредит рынку; поспешные сроки и раздутая повестка означают небрежность, а небрежность он ненавидит. И поскольку Киев стоит всё в той же очереди на усиление бойцов, Мирослав Игоревич добавил то ли в шутку, то ли всерьёз: покойники контрактов не исполняют. Агирре напомнил, что голосует не за симпатии, а за факты, и фактами этой ночью располагает один Платонов; перечислять их заново сенатор не счёл нужным. От Посадника прозвучала сухая справка хозяина торговых путей: во что всем, кто пользуется Волгой для логистики, обойдётся ссора с моими землями. У него посчитано до копейки, и цифру он готов огласить немедленно. Последним поднялся молодой Кирилл Потёмкин и смоленский князь потребовал то единственное, чего в этом зале ещё не прозвучало: прекратить пустые разговоры и ставить вопрос на голосование.

Добивал я оппонентов тем самым лондонским прецедентом, перехватив дубину Габсбурга и развернув её в обратную сторону.

— Господа герцоги рассказали вам, чем кончил правитель, поднявший руку на княжества, — я неспешно обвёл взглядом стол. — Только урок они оборвали на середине. Это заседание не совет созвал. Его собрали под готовый приговор: подобрали ночь, раздули повестку, подожгли Белгород, чтобы я рвался туда, пока меня судят здесь. Со мной сводят счёты, господа, вашими руками. Уступите, и с этой ночи Арбитры перестанут быть источником страха для нарушителей. Каждый будущий Кромвель будет знать, что это не инструмент правосудия, который помог спасти Детройт от Абсолюта, а послушная чужой воле банда наёмных убийц.

Голосовали просто: кто считает, что запрета я не нарушал? Первыми подняли руки Мари-Луиз и Рогволодов, следом Ягеллонка, верная своей заботе о процедуре, а дальше плотину прорвало, и руки пошли одна за другой. Требуемый порог голосов рассыпался на глазах. В итоге мои оппоненты набрали четыре голоса: Берлин, Париж, Милан и Сан-Франциско. Да и тот условно, потому что Уитмор лично не прибыл. Заочный разбор без ответчика дожал бы недостающих, очный, не собрал даже трети голосов. Голицын поднял руку последним, когда исход был виден слепому, и нашу с ним безмолвную партию я подытожил про себя без злости: Москва пришла не спасать, а успеть к раздаче, и поводок, приготовленный на меня, так и остался лежать ненадетым.

Меровинг принял поражение с улыбкой, что отразилась лишь одними губами.

— Отложено не значит закрыто, князь, — обронил он, собирая бумаги.

— Ни в коей мере, герцог, — пообещал я, и это была чистая правда.

Портал выбросил меня в Москву в начале четвёртого, вертолёт уже ждал у кромки поля, и вскоре винты уже рубили тьму над огнями Бастиона. Впереди лежало два часа темноты. Думал я в ней не о судьбах мира и не о политических раскладах. Я считал приступы: сколько их уже отбито под стенами резиденции и сколько ещё накатит до моего подхода.