Зал Боярской думы вычистили к утру до парадного блеска, как фамильный сервиз, который достают из буфета раз в поколение. У дальней стены поставили стол под зелёным сукном; на сукне лежал реестр в тёмной коже, рядом высилась урна старого литья с городским гербом на выпуклом боку. За столом разместилась счётная тройка, утверждённая ещё на той неделе из числа высокопоставленных чиновников княжеской канцелярии. Подбирали её по единственному надёжному принципу: каждый из троих не должен был доверять двум остальным. На взаимном недоверии в Содружестве держались все важные дела. Сидели трое смирно, глядели каждый в свой угол и друг на друга старались не смотреть.

Из резиденции Светлана выехала утром, поцеловав спящих детей. Город за окном машины жил обычным утром: дворники скребли тротуары от ноябрьской снегогрязи, у пекарен выстраивались первые очереди, мальчишка-газетчик тащил через площадь пачку утренних газет едва ли не больше себя самого. Никому из этих людей не было дела до сорока бюллетеней, и в их равнодушии крылось странное утешение. Что бы ни решили сегодня в зале за тяжёлыми дверями, хлеб в этом городе завтра всё равно испекут. День предстояло прожить одной. Она умела это с давних пор: выпрямить спину и ни от кого не ждать помощи.

Ей отвели кресло у высокого окна, на кандидатской стороне. Она села в девять утра и запретила себе вставать без нужды. Город уважает того, кто сидит спокойно, а суетящихся он просто презирает.

Голосование заняло весь день, и растянуло процесс не обилие голосующих, а банальный закон. Волеизъявлению отводился полный срок, от девяти утра до восьми вечера, чтобы каждый выборщик мог прибыть в удобный ему час, и вскрывать урну раньше не смел никто. Осторожные пользовались этим сполна: тянули до сумерек, надеясь прочесть по чужим лицам, куда клонится большинство. Расчёт хромал на обе ноги: невозмутимости в этом зале учили раньше грамоты. Сама процедура много времени не отняла. Выборщик подходил к столу, называл себя, расписывался в реестре и опускал сложенный вдвое бюллетень в прорезь; весь путь до урны занимал от силы шагов двадцать. В них умещалась судьба княжества, и Светлана просмотрела на каждого из голосующих, не пропустив ни одного.

Она столько лет простояла рядом с мужем на приёмах, что гостиные читала не задумываясь, подмечая не салонную болтовню, а расстановку сил. Этот зал ничем не отличался, разве что масштабом. Дворяне, успокоенные её обещанием не менять устоявшиеся порядки, прятали глаза: милость они приняли охотно, но предпочли бы, чтобы этого никто не видел. Сторонника её сына и стоявшего за ним Толмачёва шли к урне с вызовом, печатая шаг, и расписывались размашисто, на полстроки. Люди Валентины смотрели сквозь неё, как сквозь чисто вымытое стекло. Для этих она уже была пустым местом, которое скоро освободят.

Боярин Свечин расписался, не поднимая головы, и отошёл от стола торопливее, чем подобало его годам. Единственный голос в зале, в котором она не сомневалась заранее, а смотреть на него было отчего-то неприятнее всего — гнусный маленький человечек…

Полковник Гордей Пафнутьевич подобрался к урне бочком, вполоборота к собравшимся, точно надеялся проголосовать незаметно для полного зала. За долгие годы службы он довёл до совершенства главное воинское искусство здешних мест: умение отсутствовать в минуту, когда что-нибудь решается, и присутствовать на раздаче наград. Подпись он поставил мелкую, у самого края строки, и удалился с видом человека, отбывшего тягостную повинность. На чью сторону лёг его бюллетень, не знал, пожалуй, и он сам.

Трое от первой купеческой гильдии прошли к столу один за другим, без пауз, и подписи их вышли одинаково короткими, деловыми, как под готовым договором.

Кресло среди публики, где во время дебатов сидел Платонов, сегодня пустовало. Утром Светлана запретила себе коситься в ту сторону. К полудню запрет пришлось мысленно повторить, потому что она впервые с момента их знакомства осталась одна в зале, полном людей, желавших ей поражения. Тридцать лет сильный мужчина в доме означал одно: рядом с ним всем положено сжаться, затаив дыхание, и лучше понять заранее кому, ведь тогда можно увести детей.

Рядом с Великим князем это умение осталось без применения. Он ни разу не повёл себя с ней грубо, пользуясь своей новой властью над ней, и впервые голова Светланы была занята делом, а не страхом. После смерти Николая ей полагалось горевать, а она чувствовала себя выпущенной из подвала: свет режет глаза, ноги не держат, и, стыдно признаться, больше всего хочется назад, в темноту, где всё было понятно. Прохор за неё не решал, однако требовал от неё больше, чем она считала себя способной вынести, и всякий раз оказывался прав. К его правоте она привыкла быстрее, чем пристало гордой женщине. Коситься на пустое кресло было унизительно, но куда унизительнее оказалось другое: всего за две недели она приучилась к тому, что рядом кто-то есть. Сегодня предстояло узнать, чего она стоит без него.

Дашковы, к её удивлению, в Думе не показались вовсе. Вместо четы в углу весь день сидел их поверенный, сухой, как моль, человек с плоской папкой на коленях. Петра она тоже не увидела ни утром, ни к вечеру: Толмачёв прибыл со своими людьми, проголосовал, занял место на виду у всего зала, а воспитанника не привёз даже взглянуть на выборы, в которых тот значился кандидатом.

Это было странно и на правила любых выборов не похоже. Кандидату в день голосования положено сидеть в зале: торговать лицом, раскланиваться, показывать уверенность, которой нет. Именно этим занималась сейчас и она сама. Уклонились двое из четверых, словно обоим итог был известен заранее. Мысль вышла вздорной, и Светлана велела себе её выбросить из головы. Сделать это не получалось.

За окнами собрался было дождь, поглядел на Думу, ничего интересного не увидел и прекратился. Служители дважды меняли воду в графинах, а процесс всё не кончался. К вечеру у Светланы ныла спина, и скулы сводило от заученного спокойствия, которое она изображала на лице с девяти утра.

В восемь вечера последний выборщик сделал своё дело, и двери затворили. Урну подняли на стол, печать над прорезью сломали при свидетелях. Считали вслух: глава канцелярии разворачивал листок, второй оглашал имя, третий вёл счёт мелом на грифельной доске, и каждое имя звучало в такой тишине, что слышался шорох разворачиваемой бумаги.

Столбики на доске росли вразнобой. Пока считали первый десяток, в зале ещё шевелились и перешёптывались; дальше сидели не дыша. Светлана поймала себя на том, что считает вместе с каждым движениям грифеля, и бросить это занятие оказалось не проще, чем утренние взгляды на пустое кресло: мел стучал, и мысленный счёт продолжался сам, помимо её воли. Когда её столбик дополз до двадцати одного, где-то в задних рядах скрипнуло кресло, и звук этот прозвучал громче дневного дождя.

Итог зачитывали под ошарашенными взглядами публики.

— Её Светлость княгиня Светлана Анфимовна Юсупова, — двадцать два голоса, — старческий голос без натуги доставал до дальних рядов. — Его Светлость княжич Пётр Николаевич Юсупов — девять. Её Светлость княгиня Валентина Борисовна Дашкова, урождённая Юсупова — шесть. Его Сиятельство граф Константин Андреевич Клейнмихель — три. При установленном пороге в двадцать один голос из сорока избранной княгиней Белгородской объявляется… Светлана Юсупова.

Зал онемел на долгую секунду, переваривая услышанное: выиграла та, кого месяц назад не брали в расчёт вовсе, считая безмолвной тенью, не человеком.

«Двадцать два против необходимых двадцати одного», — подумала Светлана. Всего одна ступень над порогом, и стоять теперь предстояло на этой ступени, а перил к ней не полагалось вовсе. Неосторожный шаг и, того и гляди, сверзишься, свернув себе шею. Девять голосов, отданных её мальчику чужими стараниями, она приняла как девять уколов, по одному на род. Ни один из них не голосовал за её мальчика. Каждый из девяти знал, что голосует не за Петра, а за пронырливого старика у него за спиной, и всё-таки выводил в бюллетене имя её сына, и каждый такой листок кормил его ненависть к ней. Мальчику девять раз подтвердили, что он прав, что мать — его враг, и, что ему должны трон. С такой поддержкой не выздоравливают…

Первым опомнился боярин Толмачёв.

— Подкуп и угрозы! Вот чем взят этот зал! — он не поднялся, а взвился с места, багровея от шеи до самой макушки. — Половину скупили с потрохами, вторую запугали чужой гвардией! Род Толмачёвых итогов не признаёт и в этом балагане более не участвует!

К дверям он пошёл, не поклонившись ни Думе, ни счётной тройке, и следом потянулись его люди, те самые, что днём печатали шаг. Про чужую гвардию вышло почти смешно. Всё голосование гвардейцы Платонова, как тот и обещал, простояли в ста шагах от крыльца, не подойдя к нему ни разу, и выходило, что давили они оттуда, через площадь, одним своим существованием.

Вторым поднялся поверенный Дашковых и наконец развязал свою папку.

— Его Светлость и Её Светлость уполномочили меня заявить, — читал он гладко, не отрываясь от листа, — что допущенные в ходе волеизъявления нарушения, равно как присутствие в городе вооружённой силы иностранного государя, не позволяют считать объявленный итог отражением свободной воли белгородской знати…

Дальше Светлана оценивала не слова, а сам факт их существования. Такие формулировки не пишутся за пять минут между подсчётом голосов и объявлением результатов. Бумага в плоской папке прождала своего часа с самого утра, а вернее всего, со вчерашнего дня. Выходит, непризнание продумали раньше, чем зал даже проголосовал.

Третьим встал Клейнмихель, и говорил он короче всех.

— Выборы, проведённые под давлением чужой армии, не могут считаться свободными по умолчанию, — граф одёрнул сюртук и обвёл зал скорбным взглядом пастыря. — Совесть не позволяет мне признать их итог. Это всё, что я имею сказать.

И сел. Ни горечи проигравшего, ни злости в этих словах не было, одна смиренная готовность пострадать за высокие убеждения. Убеждениями здесь, впрочем, и не пахло. Граф будто бы озвучил текст для кого-то другого, и адресат его послания сидел вне зала.

Потом начались поздравления. Купеческий старшина тряс её руку первым и дольше всех: гильдия сосчитала свою выгоду ещё до вскрытия урны. Подходили главы успокоенных родов, кланялись в вечной верности, произносили положенное, и по глазам было видно, как половина прикидывает, чем обернётся её правление, а вторая гадает, доживёт ли оно до конца недели. Светлана кивала, благодарила, отвечала ровно столько, сколько требовало приличие, а взгляд сам возвращался к дверям, за которыми одна за другой скрылись три непримирившиеся спины.

Победу она получила. Оставалось её пережить.

* * *

В девять вечера на стол в кабинете арендованного особняка легла карта Белгорода, и Валентина Дашкова повела по ней ножом для бумаг с красивой костяной рукоятью, как учитель указкой. Дом сняли на месяц, а кабинет уже пах хозяином: табакерка на приставном столике, тяжёлое пресс-папье с воронежским гербом, привезённое из дома, кресло, развёрнутое к камину так, как князь любил сидеть у себя.

— В полночь подполковник Бражник поднимает верные ему роты, он о том предупреждён, — говорила Валентина ровно, не отрывая глаз от карты. — Дума, арсенал, комендатура, дороги. Всё берётся разом, тихо, караулы также предупреждены. Отряды развозят главам родов «приглашения» и свозят их на экстренное заседание. Заседание объявляет дневные итоги недействительными ввиду вскрывшихся нарушений и вверяет временное управление княжеством князю Дашкову до проведения новых выборов.

Нож в её пальцах съехал к южному обрезу карты.

— Колонна выходит с рубежа манёвров в одиннадцать. К четырём утра она встаёт у южной заставы и стоит. В город не входит ни одна машина, пока Дума не примет решения и не попросит о наведении порядка. Мы приглашены, а не вторглись, господа. Извольте помнить это до рассвета. Ночь пройдёт и забудется, а газеты с этими формулировками появятся на столе у всего Содружества

Сам князь Дашков слушал план собственного возвышения, солидно кивая на каждом пункте, и удерживал такое лицо, будто всё это придумал сам. Получалось средне. Карту разметила жена, сроки развела по часам жена, и даже нож, которым водили по его будущему княжеству, принадлежал ей. Князь утешал себя тем, что войско у заставы будет стоять всё-таки его, воронежское, и что народу на главной площади завтра покажут всё-таки его, а не жену.

Третьим за столом сидел связной княгини Одоевской. Природа потратила на его лицо ровно столько усилий, сколько канцелярия тратит на пятую копию, и оттого узнавать его приходилось заново при каждой встрече. Он пил чай маленькими глотками и вступал в разговор только затем, чтобы уточнить время. Четвёртым сидел человек, которому Дашков ещё утром не подал бы руки.

Граф Клейнмихель расположился в дальнем кресле по-хозяйски, будто просидел в этом кабинете всю предвыборную кампанию. Представили его буднично, четвертью часа раньше: белгородец, кандидат, голос возмущённой Думы; ночному заседанию потребуется местное знатное лицо, и лучшего в городе не сыскать. Дашков тогда поперхнулся, сдержав внутри все крепкие слова. Даже до него дошло, что брянская союзница вела двух лошадей разом и до этого вечера не считала нужным их знакомить. Валентина приняла новость стоически и удостоила графа наклоном головы, выверенным до мельчайшего градуса.

Граф, к слову, сглаживать неловкость и не думал.

— Не стану изображать, будто пришёл сюда из любви к искусству, — он покатал в пальцах пустую рюмку и поставил её донцем вверх. — Совесть, господа, инструмент тонкий: если ею не пользоваться, она сохраняется как новая. Выборы я проиграл, и отступать мне уже некуда. Цену моего участия вы уже знаете и, надеюсь, когда дойдём до раздачи постов, о том не забудете. Спросите лучше, как я объясню городу своё «Белгород белгородцам». — Клейнмихель позволил себе лукавую улыбку. — А я от него и не отступал. Династическая уния с роднёй покойного государя — это кровь и семья. Чужак с гвардией за спинкой вдовы — это вражеский поводок. Из двух зол я выбираю меньшее, и мои стороннику такую арифметику поймут с первого раза.

О второй причине граф умолчал. Посредник, через которого делалась вся его грязная работа, вероятно засветился, и что означает такой ляп, Константин Андреевич понимал без подсказок. Пост при новой власти оставался единственным выходом из угла, куда он сам себя загнал, и шёл он в эту «дверь» ва-банк, уже не оглядываясь по сторонам.

Князь Дашков слушал графа со смешанным чувством. Перебежчиками и предателями князь брезговал с юности, как надкушенным червивым яблоком, а тут выходило, что надкушенное придётся не только принять, но и догрызть, усадив его завтра рядом с собой в правительстве. Утешало одно: убедительный голос и белгородское имя значили в эту ночь больше собственной брезгливости, а считать Роман Михайлович умел, что бы там ни думала о нём жена.

Настал черёд и князю почувствовать себя хозяином положения.

— Боярина Толмачёва можно вычеркнуть из противников, — Дашков откинулся в кресле, растягивая удовольствие от чужого удивления. — Я перетянул старика на нашу сторону ещё вчера. Пост главы правительства успокоит все его нелепые амбиции. За это он подтолкнёт своих людей и окажет нужное влияние на Бражника и, главное, передаст нам мальчишку. Без знамени мы просто вторгшаяся армия, господа. Со знаменем мы — защитники законного наследника, который сидит сейчас в гостевых покоях у Толмачёва. Этой же ночью мы заберём его у старика: нечего такому полезному знамени ночевать в чужом доме. А чтобы сомнений не осталось ни у кого, наутро наследник перед камерами сам поблагодарит спасителей и отдаст свой голос в нашу пользу, — Роман Михайлович снисходительно улыбнулся. — Согласится, не тревожьтесь. Живые наследники сговорчивее мёртвых, и у мальчика достанет ума понять это с первого намёка.

Валентина мужа при людях не поправила. Про себя поправок набралось три. Никакого поста Толмачёв не увидит. Утренней речи тоже не будет: выпускать к камерам мальчика, который на дебатах проклинал родную мать, а ей, родной тётке, в лицо кричал о своём праве на трон, всё равно что жонглировать гранатой без чеки на глазах у всей страны. Заготовка против мужниного спектакля у неё уже имелась: наутро при наследнике окажется лекарь — мальчик, скажут Думе, сломлен горем и дорогой, и его покажут издали, на присяге, молчащим. Муж поворчит и уступит, как уступал всегда; своих затей она ему ещё не проигрывала.

И конечную точку маршрута супруг представлял себе неверно: знала её она одна. Этой ночью наследник был нужен живым для страховки на случай, если мятеж забуксует, в Думе не получится собрать нужные подписи и знамя понадобится целым. В такой ситуации заговор всегда можно переиграть по иному сценарию, получив «регентство при нестабильном наследнике».

Если же всё пройдёт безупречно, дальше живой Пётр превращался в вечную угрозу новым правителям, и потому от него следовало избавиться. Днём до мальчика где-нибудь вдали от города дотянутся «люди Платонова», и страна поверит с полуслова: несколько недель назад бесчестный угрюмский князь зарубил его отца, теперь добрался и до сына, потому что тот посмел выступить против узурпатора. Печально, что Земля вообще носит таких аморальных людей…

Тень этого мученика до конца дней будет преследовать Платонова, исправно работая на унию. Вывод, вынесенный из недавнего разговора с племянником, этой ночью становился планом действий.

Когда мужчины перешли к коньяку и делёжке завтрашних кресел, она поднялась, сослалась на дела по дому и притворила за собой дверь соседней комнаты, где достала магофон.

Первый вызов ушёл в казармы подполковнику Бражнику. Муж её рассчитывал, что на на офицера повлияет боярин Толмачёв, но княгиня предпочитала не полагаться на авось, и потому давно завербовала бойкого командира.

— Принято, — отозвался Бражник, дослушав приказы, и дал отбой. Подполковник экономил слова даже там, где за них не платили.

Второй вызов ушёл человеку, о существовании которого не догадывался даже муж.

— Заберёте княжича из усадьбы Толмачёва. Скажете: ночь неспокойная, семья забирает наследника под свою защиту, — она говорила тем же тоном, каким заказывала цветы к приёмам. — Увезёте на юг, навстречу армейской колонне. В Думу не везти ни под каким видом.

— А если боярин заупрямится? — уточнил равнодушный и почти скучающий голос в трубке.

— Боярин своё отработал. — Валентина разгладила несуществующую складку на рукаве. — Его не жалейте.

За стеной глухо рокотал голос мужа. Князь репетировал перед зеркалом завтрашнее обращение к народу Белгорода: примерял отеческую скорбь, выдерживал паузы, поднимал и опускал подбородок, выбирая ракурс спасителя города. Слов было не разобрать, да Валентина и не вслушивалась. Слова этой ночи писала тоже она.

В одиннадцать за окнами особняка прошли, не зажигая фар, первые грузовики; тяжёлый гул моторов прокатился по улице и стих в стороне казарм.

* * *

Город, выигранный днём, менял хозяина, уложившись в один час.

Из окон кабинета были видны только площадь да цепочка фонарей, и скверно складывающуюся ситуацию Светлана узнавала по докладам. Гаврила входил каждые полчаса, останавливался у порога и выкладывал новости без какой-либо панике в голосе. Казалось, его не тревожили не действия противника, ни затягивающаяся вокруг поместья удавка. На её закономерный вопрос гвардеец бросил лишь: «И не такие препоны ломали, Ваша Светлость. Вот когда нас Абсолют осаждал, это, помню, проблема была, а вот это всё, так, закавыка».

Сначала он доложил, что казармы поднялись и подполковник Бражник вывел роты в город; за окнами как раз проплыл и растаял далёкий рокот моторов, словно ночь подтверждала сказанное. Во второй заход речь шла уже о Думе: оцеплена, внутри горит свет, у входов выставлены посты, и зал, где накануне вечером вскрывали урну, явно готовят под новое заседание. В третий — о выборщиках: по домам глав родов поехали машины, и Светлана не сомневалась, что многие из тех аристократов легко переиграют своё решение.

— Забирают вежливо, с приглашением на экстренное ночное заседание, — гвардеец выдержал паузу и договорил без нажима. — Отказавшихся сажают в те же машины. Уже невежливо.

Ни одна из этих машин, судя по докладам, не вспыхнула и не взлетела на воздух, и Светлана понимала почему. Магией владели все сорок родов. Применять её против вооружённого человека доводилось двоим, и обоим давно перевалило за семьдесят. Остальные разжигали своим даром камины, охлаждали шампанское в бокале и укрощали норовистых лошадей или строптивых слуг, и против вооружённого отряда такой магии хватало ровно на то, чтобы с достоинством подсветить тёмную прихожую, поспешно надевая пальто.

Дом стоял на осадном положении, распоряжения, отданные Платоновым перед отъездом, исполнялись до последней буквы, и Светлане оставалось только слушать и ждать. Ждать она умела. Ждать она умела. Сколько ночей она провела, вслушиваясь в шаги по коридору: свернут к её двери или пройдут мимо. Этой ночью шаги гремели по всему городу, только и всего. Младших детей уложили в дальнем крыле, не зажигая верхнего света. Алексей придвинул своё кресло к её столу и сидел молча, сжимая магофон в ладонях; пальцы у него побелели, и Светлана накрыла их своей рукой, не говоря ни слова. Мальчик руку не убрал.

Про офицеров Гаврила доложил под конец, и в его ровном голосе впервые прорезалось что-то похожее на брезгливость:

— Полковник Гордей Пафнутьевич сказался больным. Его часть заперлась в расположении. Ни за тех, ни за этих.

Светлана даже не удивилась. Полковника она когда-то сама аттестовала одним коротким словом, и этой ночью человек покойного мужа отыгрывал ту роль без единой помарки: не предал и не защитил.

Двое других военных выборщиков стоили своего сослуживца. Второй полковник, всю кампанию вздыхавший по законному наследнику, полк свой тоже не поднял: мятеж шёл под эгидой Петра, но самого Петра никто пока не предъявил, а идти в огонь за имя без лица полковник готов не был — сидел при полку и ждал, когда ему покажут наследника.

Генерал слушал купеческую гильдию, чьи подряды кормили его войско, а гильдия всю ночь считала, во что ей обойдётся каждый из исходов, и оттого молчала. Выходило, что из всего белгородского войска поднялся один батальон Бражника, а остальное отлёживалось по казармам до полной ясности.

Воистину медицина Содружества знала немало загадочных недугов, но самым массовым оставалась внезапная лихорадка накануне мятежа: она валила целые гарнизоны и отпускала как раз к присяге победителю.

К часу ночи кольцо вокруг резиденции замкнулось. Моторы урчали уже со всех четырёх сторон, по потолку кабинета время от времени проползали отсветы фар, и в этом движении света было что-то от карусели, которую забыли остановить на ночь.

Парламентёр объявился в начале второго. Офицера с белой повязкой на рукаве впустили во двор одного, без оружия; за ворота Гаврила не выпустил бы княгиню и под конвоем, поэтому говорили на крыльце, и гвардеец возвышался за её плечом, на полшага позади. Ночь стояла холодная, безветренная. Где-то за оградой работал невидимый двигатель, и звук этот держался всё время разговора, как зубная боль.

Офицер развернул лист и, откашлявшись, стал читать. Слова спустили ему сверху, и деревянный голос выдавал это незнание материала с головой. Формулировки Светлана узнала сразу: вскрывшиеся нарушения, недействительность итогов. То же самое днём зачитывал думе поверенный Дашковых. За несколько часов к тексту прибавились только вооружённые солдаты. Нового в бумаге было два места: временное управление княжеством вверялось княгине Дашковой, а ей, поименованной вдовой покойного князя, предписывалось сложить не принадлежащие ей полномочия.

Она молча дослушала до конца. Убивать, похоже, её не собирались, и вовсе не из милосердия: из мёртвой вышла бы мученица, пострашнее живой. Им требовалось её добровольное отречение. Подпись под такой бумагой превращала законно избранную княгиню в сноску на полях чужой истории, оттого к крыльцу и прислали офицера с бумагой, а не штурмовую роту. А, может, не только поэтому, всё же у бойцов князя Платонова имелась весьма характерная репутация…

— Сколько боярских подписей под этим решением? — только и спросила она.

Офицер запнулся. Открыл рот, закрыл, скользнул взглядом по листу, будто подписи могли проявиться там за последнюю минуту, и выдавил что-то про завершение процедуры к утру. Заминка сказала Светлане больше самой бумаги: кворума у ночного заседания пока не имелось. Ширму-то подняли, а закрепить не успели.

— Бумагу я оставлю себе, — она сложила лист вдвое, ровно, по сгибу. — Передайте пославшим: подписи пусть подвезут утром, если они, конечно, у них будут.

Сконфуженный парламентёр ушёл, так и не подняв на неё глаз. Что именно он оставил в её руках, этот человек так не понял. Дошло до него, надо думать, минут через двадцать, вместе со всем штабом мятежа.

Решение Светлана приняла ещё на крыльце, пока шагала обратно. Врагам нужна её подпись, поставленная тихо и без лишних свидетелей. Значит, отвечать следовало оглаской, и привести их сюда предстояло столько, сколько вообще наберётся в стране.

Алексей ждал её в кабинете, нервно вытягивая шею вперёд, как цыплёнок. Пытался разглядеть в окно, что творится за оградой.

— Сможешь начать трансляцию в Пульс прямо отсюда? — спросила она сына, притворив за собой дверь.

Тот на миг удивился, но вопросов задавать не стал.

— Смогу.

Через минуту Алексей уже возился со светом: примерялся лампой так и эдак, добиваясь, чтобы бумагу было видно, а лицо не резало тенями

— Страшно? — тихо спросила его Светлана, садясь туда, куда он указал.

— Ага, — честно сказал мальчик и поднял магофон. — Работаем?

Тот же сын и тот же артефакт, что уже спасли её от смерти, вывели её в Пульс прямо из осаждённой резиденции. Снимал Алексей неожиданно взросло: не дёргал кадр, не суетился, двигаясь плавно. Камера прошлась по окну, взяв оцепление под фонарями и грузовики поперёк улицы, потом перешла к бумаге, развёрнутой под лампой, и задержалась на пустом месте, где полагалось стоять подписям. Потом в кадр вошла Светлана.

— Меня зовут Светлана Юсупова, и вчера Боярская дума Белгорода избрала меня своей княгиней, — начала она ровно, глядя в тёмный зрачок сенсора магофона, как в глаза собеседнику. — Сорок выборщиков опустили в урну бюллетени, счётная тройка при всём зале вскрыла её и сосчитала голоса. Большинство проголосовало за меня. Так решил Белгород вчера вечером. А теперь второй час ночи, моя резиденция стоит, окружённая солдатами, и только что заговорщики передали мне вот это, — она подняла лист к камере. — Здесь написано, что законного голосования не было: итоги недействительны, временное управление княжеством вверено проигравшей княгине Дашковой, а мне предписано сложить полномочия — те самые, что вы вручили мне вчера, — обращаясь к местным аристократам в надежде, что кто-то из них это смотрит, добавила она. — Подписей под этим решением нет. Ни одной. И сейчас по домам выборщиков ездят вооружённые люди и под угрозой насилия свозят тех, кто ночью голосовал вчера, в оцепленную Думу. Там их силой заставят подтвердить эту филькину грамоту!

Светлана начала называть рода. По одному, поимённо, с титулами, не обвиняя и не умоляя, и каждое названное имя означало простую вещь: страна теперь знала, у чьих дверей этой ночью стоят солдаты.

— Кто поставит подпись под дулом автомата, того я не упрекну ни словом: дома семьи, ваша ответственность перед ними. Пусть только утром, при свете, каждый, кого принудили, встанет и скажет это вслух. Всё княжество, нет, Содружество смотрит на вас! Я смотрю вместе с ним.

Счётчик под трансляцией крутился не останавливаясь.

— Двести тысяч уже, — шёпотом доложил Алексей. — Жаль, — добавил он, помолчав, — что голосовать им нельзя.

Каждая минута этого эфира разъедала ночную «законность» надёжнее любой кислоты, и понимали это по обе стороны ограды. Не прошло и четверти часа, как со стороны штаба мятежа к площади подтянули станковые пулемёты, из арсенала выкатили пару лёгких орудий, и расчёты неспешно разворачивали стволы к фасаду. Гаврила сообщил об этом, не понизив голоса и не подбирая слов помягче:

— Миром не вышло, княгиня. Будут брать силой, скоро начнётся приступ, но легко им не будет, можете поверить на слово. Раиса с Матвеем уже вышли на ночную прогулку, — оскал бойца вышел столь угрожающим, что княгиня поёжилась.

Он покосился на магофон в руках Алексея и добавил:

— Можете снимать, только аккуратно. Держитесь подальше от окон.

Снаружи зарокотали пулемёты, а следом раздались наполненные болью крики.