Встретила меня Москва косым дождём и мокрым гранитом Арбитражного суда. В зал я пришёл вовсе не ради юристов, за которых и без меня было кому отдуваться. Важно мне было иное. Пусть всё Содружество своими глазами увидит, как Угрюм судится по общепринятым правилам и законам, а не гнёт свою линию клинками гвардии и грубой силой, о чём так любили пошептаться у меня за спиной. В общем, следовало поиграть в законопослушного правителя, чтобы поправить мой пошатнувший образ.

Гремела эта тяжба по всем княжествам, и чужих глаз в зале набралось порядочно. Кто-то из репортёров строчил в блокнот, скучали в креслах бояре, а по углам сидели доверенные тех, кто приехать сам не рискнул, но исход выведать хотел из первых рук. За каждым таким взглядом сидел свой расчёт. И хотел я лишь того, чтобы все эти расчёты уткнулись в глухую стену закона, вычитанного до последней запятой. Пусть смотрят.

Самого графа в зале не нашлось. Вместо себя Меншиков прислал двоих поверенных, гладких и бледных, из тех, кому платят за складную речь, но по глазам их было отчётливо видно, что текущее положение они считают безнадёжным. Что, впрочем, не помешало им взять с графа аванс.

К моему удивлению, у самых дверей меня перехватил хозяин города.

Держался Голицын нарочито ровно, и в таком поведении сквозил расчёт. Ему важно было, чтобы эту выверенную корректность заметили присутствующие журналисты и непременно отметили в своих статьях. Ни намёка на общий интерес, ни тени сговора. О крепости моих улик он не спросил, поблажки не посулил. Обронил только одно, коротко и веско:

— Мой суд, Прохор Игнатьевич, примет решение на основании доказательств, что лягут сегодня на стол. По ним будут судить, и только по ним.

Можно подумать, без его поблажки наше дело прямо тонуло…

Подавив усмешку, я кивнул. Дмитрий Валерьянович по факту беспокоился, что крупный бизнес может увидеть в падении «Транзит-Содружества» некую злонамеренную расправу, будто бы князь подыгрывает моим интересам. А это уже могло вызвать отток коммерсантов из Бастиона, что плохо для казны.

Выждав, он договорил, не повышая голоса:

— Я безусловно заинтересован в вашей железной дороге и с нетерпением жду, когда она свяжет Москву и Владимир, но всё пройдёт по правилам.

Большего мне и не требовалось: с теми доказательствами, что Стремянников уложил в папку, честный суд закончился бы для графской компании однозначным приговором, а на нечестный рассчитывать не приходилось. Голицын наверняка понимал это не хуже моего, оттого и не набивался в благодетели. О дочери Василисе, гостящей в моём Угрюме, ни он, ни я не обронили ни слова.

Заседание пошло своим чередом, и я сел смотреть на чужую работу глазами командира, что натаскал роту сам, да в бой её не поведёт, пока сержанты справляются.

Защита повела единственную линию, что ей оставалась. Диверсия на дороге — личное помешательство владельца, его частная придурь, а «Транзит-Содружество» как юридическое лицо тут ни при чём и за хозяйское безумие отвечать не подряжалось. Ход был неглуп. Отсеки графа от компании, и московский иск повисает в пустоте, а с ним повисает и весь мой расчёт добить графскую махину через суд. Тогда судебное разбирательство перетекает в плоскость сугубо уголовную, что можно попытаться отбить в Рязани.

Пётр Павлович отразил этот ход играючи. Три вещи он выложил суду, одну за другой, не повышая голоса и не наседая. Приказ разыскать разбирающегося в рельсах инженера граф отдал не за домашним ужином, а в своей конторе, через Жилина, своего помощника, чему нашлись свидетели. Тарифную войну, которой душили дорогу, вела не графская персона, а компания, своими корпоративными решениями, за подписями и печатями начальства. А напоследок мой юрист поднял свидетеля.

Эдуард Исаченко, бывший коммерческий директор «Транзит-Содружества», из тех управляющих, что ушли ко мне, говорил напряжённо, но без тени злорадства, хотя позлорадствовать было над чем. Держался он не обиженным перебежчиком, а человеком, которому попросту опротивело выгораживать чужие грехи.

— Распоряжения по «восточному проекту» проходили в обычном рабочем порядке, — пояснил он суду. — Доводились до исполнителей, как любой другой заказ. Пометки «личная воля графа», — он позволил себе усмешку, — на них не было, ваша честь. Да и откуда ей взяться, если у Виктора Алексеевича попросту не было дел, которые компания не считала бы своими.

Поверенные попробовали смять свидетеля — помянули обиду отставленного директора, купленную преданность, длинную руку Платонова.

— Свидетель получает жалованье у истца, — вкрадчиво заметил один из них. — Стоит ли верить его словам при наличии явного конфликта интересов?

Судья этот аргумент не принял, да и сам Стремянников не повёл и бровью. Он лишь положил рядом с показаниями Исаченко копии тех самых банковских выписок, оплативших саботаж, за подписью Меншикова, и сухо предложил суду сверить почерк. Сверять не пришлось: почерк совпадал сам с собою. Адвокаты второй стороны смолкли.

Работа юриста была мне по душе: без театральных жестов, без крика, каждый удар достигал цели. Влезать с «умными советами» посреди боя значило бы только помешать, и я держал руки при себе. Я платил этому человеку за то, чтоб он знал закон лучше меня, и деньги свои он отрабатывал до последней копейки.

Оставалась последняя улика.

В тишине зала зазвучал голос графа. Кипящий от гнева, потерявший голову от эмоций, он растолковывал той давней праздничной публике про специальную алхимию в шпалах и, что болты достаточно недокрутить на четверть оборота, чтобы состав слетел с рельсов на скорости и лёг в реку. Зал закаменел. Я видел, как вытягиваются лица, как соседи перестают перешёптываться и подаются вперёд, как единым движением сотня чужих людей затаивает дыхание, вслушиваясь в гордость мастера, что сам себе роет яму. Каются обычно тихо, а этот срывался на крик и клокотал яростью. Его довели. Довольно было при всём зале обозвать лучшую его работу пьяной дуростью растяпы, и уязвлённая гордость, подкреплённая Болтуном, сама вывалила наружу всю правду. Та самая гордость теперь его и хоронила.

Подлинности записи поверенные оспаривать не стали, имелся в этом трезвый расчёт. Лицо их заказчика снятое камерами, обошло всю страну, отпираться было поздно и глупо. Версию с опоением или неведомым «менталистом» либо ещё не родили, либо приберегали для уголовной защиты в Рязани. Здесь, в московском зале, гражданские поверенные и не подумали её разыгрывать.

Я слушал собственные подначки в записи и не чувствовал торжества, только холодное удовлетворение охотника, у которого ловушка сработала точь-в-точь как задумана. Скорпион ужалил, потому что иначе не умел, а я лишь вывез его на середину реки.

Приговор суд огласил к вечеру. Иск удовлетворён целиком. Возмещение — в пользу Владимирского княжества, по месту нанесённого дороге вреда. До выплаты — арест на весь автопарк компании и на перевалочные базы, спасибо расположению штаб-квартиры компании в Москве. Суд сделал всё чисто, по бумаге, ни на волос не выйдя за черту доказанного, и этого мне хватало с лихвой.

Для Транзит-Содружества это стало смертным приговором, а вовсе не солидным штрафом, и все дальнейшие последствия я осмыслил, пока судья ещё дочитывал решение. Контрактов графской компании теперь никто не продлит — кому нужен возчик, у которого автопарк под замком, а завтрашний день под вопросом. Объёмы, что годами стягивались к одному подрядчику, растекутся по десятку мелких и крупных конкурентов, и назад их уже не собрать. Очередь желающих присоединиться к моей дороге от этого вытянется только длиннее. Лучших своих управляющих граф лишился ещё раньше, а теперь под арест встало и имущество, на котором держалась вся его махина. Год я ему когда-то отмерял с появления моих рельсов. Выходило, что был даже щедр.

Уже поднимаясь, чтоб уйти, я поймал за хвост простую мысль, ради которой, пожалуй, и стоило приезжать самому. Столько лет граф Меншиков торговал не перевозками, а безвыходностью — тем нехитрым обстоятельством, что везти груз больше не через кого. Такая монополия крепка ровно до часа, пока людям некуда деться. Моя дорога дала им альтернативу. Скандал на празднике показал, зачем от графа стоит бежать. И неуязвимая махина осела за одни сутки, буднично, как подрубленная сосна.

* * *

Депешу привезли в позднем часу, когда девятый день уже дотлевал за окнами княжеской резиденции. Дом постепенно затихал, его не оглашал плач Мишки, шаги слуг и просителей, дребезг посуды на кухне.

К ночи особняк подобрался, точно крепость, окружённая войсками. Лампы в коридорах пригасили, у наружных дверей сменили караул, и даже прислуга сновала тише прежнего, чуя нутром напряжение. Девять суток этой предвыборной кампании, что решала не только дальнейшую судьбу Белгорода, но и мою репутацию на ближайшие полгода, я таскал на плечах, будто приросший к телу доспех.

Мажордом положил передо мной плотный лист с сургучной печатью совета глав Бастионов и тихонько закрыл за собой дверь.

Я сломал печать.

Экстренное заседание совета в Великом Новгороде. Завтра вечером. Повестка — «Нападение Великого князя Платонова на князя Юсупова, квалифицируемое как акт военной агрессии». Ниже, ровной канцелярской строкой, шли две приписки. Явка строго личная, удалённое участие на этот раз не допускается. При неявке приглашённого вопросы рассматриваются заочно, при наличии кворума. Составлено было безупречно, с той приторной учтивостью, за которой здешняя знать привыкла прятать ножи.

При чтении от меня не укрылась умышленно выбранная дата.

У совета Бастионов не было ни формального главы, ни председателя, и в том крылась вся хитрость. Созвать заседание вправе любой лидер Бастиона. Решения проходят большинством при наличии кворума, а участвует тот, кто явился или подключился по магофону. Устройство это когда-то придумали, чтобы сильный не гнул слабых. Вышло наоборот. Теперь это удавка для всякого, кто хоть на шаг вырвался вперёд. Собирались они и по поводам куда мельче, так что придраться к самому созыву было решительно не за что.

Крючкотворы проклятые!

Три дня назад Боярская дума отдельным техническим заседанием, куцым и незаметным, утвердила час и дату голосования, выбрав завтрашний вечер. Ключевое в этом факте: «Отдельным». Ради одной строки в протоколе, которую всякий разумный человек решил бы между делом, не собирая ради неё Думу. Тогда я скользнул мимо этого взглядом, и зря.

Новгородский созыв лёг день в день в голосованием, и противник подстроил под него своё «экстренное» разбирательство. Чьих рук дело, я не знал, а вот замысел читался и без подписи.

Меня брали в клещи. Отсидеться в Белгороде и защищать себя по магофону не вышло бы, а раз так, быть я мог только в одном месте из двух. Останусь в Белгороде, и совет за сотни километров заочно рассудит, послушен ли Великий князь Платонов и не пора ли надеть на него узду Арбитров. Поеду в Новгород, и к моменту развязки меня не окажется там, где решается судьба княгини, за которую я чувствую себя ответственным.

Кворум напрягал меня сильнее возможных инцидентов с голосованием. Так или иначе в городе останется гвардия, а мои люди умеют драться и в меньшинстве. Вынесенной против меня главами Бастионов решение — это вражда с почти всеми сильнейшими фракциями разом. Петля, которую после не разрубить ни сталью, ни золотом. Значит, надо ехать, и другого выхода нет.

При мысли об этой ситуации я не мог не отметить, что Голицын смолчал во время нашей последней встречи. Не предупредил о готовящейся подлости, хотя дважды за минувшие годы он помогал рассыпать кворумы, что складывали против меня, и мог бы рассыпать третий, самый опасный из всех. Случайностью это быть не могло, оставалось понять замысел союзника.

Скорее всего меня мариновали. Пусть над Платоновым повисит угроза Арбитров, пусть понервничает от близости петли, а потом сам примчится в Москву — просить, кланяться, влезать в долг. Как бы крепки ни были наши отношения, помощь Голицына всегда шла имела свою цену. Рычагов влияния у московского князя было припасено на десятерых таких, как я, и он умел ждать. Выдержку эту я даже уважал, чего уж там, но гнуться под него не собирался ни на палец.

Раз дорога лёгкая отпадала, оставалась дорога потруднее — драться за голоса самому. Подковёрную возню я ненавидел всем нутром, как пехотинец — топкую грязь под сапогом, в которой вязнет любой честный шаг. Воевать на этом поле боя я решил единственным способом, от которого меня не мутило: прямым вопросом в лоб.

Первым я позвонил в Детройт. Мари-Луиз выслушала, не перебивая, и голос её по линии звучал так же сухо, как за столом переговоров.

— Значит, некто надумал натравить на вас Арбитров, — произнесла Хранительница без тени удивления. — Я вас предупреждала, что каждую вашу победу вам однажды припомнят. Не удивлюсь, если этим стоит герцог Меровинг, — холодный голос её выражал всё, что она о нём думала.

— Мне нужно знать, на кого из колеблющихся вы ещё можете повлиять, — перешёл я к делу.

— На двоих. Может, троих, если напомнить им о кое-каких любезностях, оказанных тем Бастионам в прошлом.

Она помолчала, взвешивая.

— Свяжите затею врагов процедурой, князь. Они сильны, пока сами пишут правила. Заставьте их защищаться, и половина зала вдруг вспомнит, что и у неё есть голос.

— Непременно, — отозвался я. — Ягеллонку я беру на себя.

С Данилой Рогволодовым из Минска разговор вышел короче и грубее, по-мужски. Длинных слов князь не жаловал.

— Кого валить и где встать? — только и спросил он, для которого всякое дело на свете сводилось к рубежу да направлению удара.

Я назвал ему двух-трёх правителей, к которым стоило подступиться, и Рогволодов обещал к утру сказать, кого из них можно перетянуть на нашу сторону, а кого лучше и не трогать, чтоб не спугнуть. Такой союзник цену набивать себе не умел, и оттого разговаривать с ним было легче, чем дышать в этом мире, полном интриг.

Польской княгине я позвонил, зайдя с того единственного, что она чтила выше всякой выгоды. Для неё процедура была святыней, и на этой святыне я и сыграл.

— Запустить Арбитров без разбирательства, по одному лишь громкому слову «прецедент», — напомнил я ей, — значит завтра позволить проделать то же с вами, с кем угодно, кто чем-нибудь не угодит инициирующей стороне. И такой прецедент выйдет пострашнее белгородского.

Она молчала долго, обдумывая сказанное со всех сторон, потом обронила, что будет голосовать, обдумав всё услышанное на совете. Большего мне и не требовалось: одно её слово завтра растянет дело на часы и не даст герцогам проскочить решение с наскока.

Двум колеблющимся, сёгуну Токугаве и консулу Верде, я звонил последними. Ни поддержки, ни клятв вечной дружбы я у них не выпрашивал — озвучил им голые факты, подкинул идею личной заинтересованности моих противников в происходящем, и оставил эти неудобные вопросы дозревать до завтрашнего вечера. Пусть, слушая инициатора, эти двое спрашивают себя, почему мне так страстно желают смерти и что хотят приобрести.

К рассвету твёрдого большинства у меня так и не набралось, но дело сдвинулось с мёртвой точки. Для одной ночи и это была не мало.

Распоряжения на время отлучки я отдавал Гавриле сам, при Светлане, и проговаривал каждое чётко, потому что любое из них этой ночью могло выстрелить.

Резиденция переходила на режим осады. Гвардия и пара Крестовского с Лихачёвой держат периметр и не пропускают внутрь ни единого незнакомого лица. Маги требовались на тот случай, если ломиться станут не с автоматами, а с чем посерьёзнее, против чего простой ствол бесполезен. Семья не выходит за стены ни под каким предлогом и ни по чьему зову, каким бы правдоподобным тот зов ни звучал. Алексей неотлучно при матери, с магофоном под рукой: мальчишка однажды уже выручил этот дом, засняв то, что снимать при нём не собирались, и телефон в его пальцах стоил доброго гвардейца.

— Что ж, — усмехнулась одними губами Светлана. — Впервые от того, что мальчишка не отлипает от этой штуки, выйдет хоть какая-то польза.

Люди Коршунова не сводят глаз с усадеб остальных кандидатов и с дороги на Воронеж, потому что если беда и придёт, то оттуда. Транспорта в Белгороде хватало, чтобы вывезти семью Юсуповых, если совсем припрёт, а в Угрюме резервная группа готовилась подняться по одному моему слову. Дорогу назад я расчертил заранее и оплатил вперёд: из Новгорода портал бросает меня в Москву, а на московской площадке всю ночь прождёт вертолёт, чтоб не потерять ни минуты.

Больше, пока я договаривал, Светлана не проронила ни слова. Сидела, сложив руки на коленях, и по лицу её нельзя было прочесть ровно ничего. Долгие годы при покойном муже выучили княгиню не выказывать ни страха, ни несогласия прежде срока. Только пальцы её и сжались тогда, на слове об эвакуации её с детбми, а когда я договорил, разжались.

Курский наёмник, взятый на той провокации с ряжеными, обмолвился на допросе: беспорядки оплачены лишь до дня голосования, а после, дескать, всё решится по-другому. Это «по-другому» приходило нынешней ночью, я ощущал это звериным чутьём, как грозу до первой тучи.

— Если начнётся, — я поймал взгляд Гаврилы, задача у вас одна. Дотянуть до моего возвращения и не позволить забрать Светлану и её детей, чтобы её не вынудили взять самоотвод. Ни геройства, ни громких побед мне от вас не надо. Всего лишь выстоять. Остальное — моя забота.

Гаврила отсалютовал без единого лишнего движения.

С княгиней простились коротко, у самой лестницы.

— Сегодняшняя победа или проигрыш будет зависеть от ваших действий. И первый удар, если он придёт, скорее всего, тоже держать вам одной, пока я не вернусь.

Она подняла на меня взгляд, спокойный и ясный, без того загнанного испуга, что читался в нём при первой нашей встрече в лесу.

— Тридцать лет, Прохор Игнатьевич, я держала удары, о которых вы никогда не узнаете, — без вызова и без жалобы откликнулась княгиня. — Переживу и этот.

На удивление я ей поверил. С той минуты, как я решился ехать, не давала мне покоя последняя мысль о том, могу ли я вообще оставить её тут одну. Оказалось, могу. Женщину, которую когда-то приходилось заслонять собой, заслонять больше не требовалось. Хозяйкой она оставалась в этом доме, полновластной, а не пленницей под моим караулом. Растёт…

* * *

Очередной день закончился для Белгорода напряжённым затишьем, а для Берлина и Парижа начался со сверки часов. Герцог Альбрехт Габсбург принял вызов магофона в кабинете с задёрнутыми шторами и по обыкновению налил себе коньяка. Хильдеберт Меровинг на другом конце линии обходился минеральной водой: парижанин предпочитал пьянеть от чужих ошибок.

Сверяли список. Напуганные белгородским прецедентом нейтрально настроенные правители Бастионов дрейфовали в нужную сторону: Баку отвечал уклончиво, а уклончивость хана Джеванширова издавна означала готовность примкнуть к большинству, каким бы оно ни оказалось. Ягеллонка требовала хотя бы формального разбирательства, и это требование устраивало обоих: разбирательство есть процедура, а процедуру ведёт тот, кто её назначил. Голицын молчал… Молчание Москвы герцоги, не сговариваясь, читали одинаково: мешать не станет.

Двоих вычеркнули сразу и без спора. Хранительница Мари-Луиз и минский князь Рогволодов встанут за Платонова при любом раскладе, только их двое на весь совет, и общего течения эта пара не меняла. Кворум постепенно складывался, оставалось его не растерять.

Третьей на линию вышла княгиня Одоевская, и брянская правительница разложила ситуацию с выборами в Белгороде с точностью биржевого маклера. Сразу двух кандидатов Капитолина Григорьевна вела, как расчётливая мать двух потенциальных женихов: главное, чтобы в процессе ухаживания за девушкой они не столкнулись в дверях. Клейнмихеля снабжали деньгами и тезисами, его звонок в эфир по заготовленному тексту стал первым совместным ходом; чету Дашковых курировали отдельно, превратив в таран. Воронежский князь мог дать заговору армию, какой не заменят ни деньги, ни эфир.

— Пока они грызутся за одни и те же голоса, оба стараются, — пояснила она ровно. — Познакомим, когда один из них выиграет. Послушание проигравшего достанется нам бесплатно.

Ни Берлину, ни Парижу не было дела до того, кто сядет на белгородский трон. Дело им было до Платонова: пусть тушит пожар на юге ровно в ту ночь, когда его ждут на севере. Белгород позволял им отвлечь чужое внимание, а большего от захолустья и не требовалось.

Главное княгиня приберегла напоследок: Боярская дума, как и должна была, отдельным заседанием утвердила день голосования, десятый от начала регистрации. Меровинг сразу мысленно достроил план действий. Экстренное заседание совета глав Бастионов следовало назначить встык, тем же числом, на вечер, а повестку основатель раздуть, пунктов эдак до пятнадцати, из уважения к обстоятельности вопроса.

Габсбург при слове «пятнадцать» поймал себя на тоскливой мысли, что из этих пятнадцати он заранее ненавидит все, включая те, что придётся выдумывать самому.

— А в этом и вся прелесть, друг мой, — в дальнейшем разговоре по магофону ронял слова Хильдеберт мягко, почти ласково. — Явится Платонов в Новгород — запрём его в зале на всю ночь под протокол, не явится, так подмахнёт себе приговор сам, заочно, только собери кворум. Перед которой из двух дверей его ни поставь, комната за ней одна.

Альбрехт допил коньяк и буркнул, что из двух дверей выбрал бы ту, что потяжелее и с засовом снаружи.

— Одного не пойму, Хильдеберт. Где совет Бастионов, и где этот Белгород. С чего мелкая грызня за трон очередного княжества встала по важности вровень с Новгородом? Мальчишка же плюнет на выборы и отправится спокойно на совет…

Меровинг только этого вопроса и ждал, не упустив возможность покрасоваться интеллектом на фоне соперника.

— А она и не встала вровень, друг мой. Плевать на Белгород, он нам без надобности. Важно другое. Чтобы Платонов ввязался в драку за него, а вернее, чтобы ввязались его люди. В нужную ночь достаточно их спровоцировать, и доблестные «преторианцы» Платонова, — француз усмехнулся, — непременно ударят. Иначе они не умеют. Вот эта кровь и станет нашим главным доводом. Совету не придётся верить нам на слово, что угрюмский князь опасен и не знает удержу. Остальные правители увидят это сами, получив свежие донесения в ту же ночь. И даже самые осторожные качнутся к идее активации Арбитров из страха перед ним.

Габсбург что-то проворчал на тему того, что все хитроумные интриги видал он в гробу. Трубки положили в полном благодушии. И каждый уносил с собой оптимизм, ожидая падения врага.