Глава 9

…Жирная муха с монотонным жужжанием бьется о стекло классной комнаты, всеми силами пытаясь вырваться на волю. Мы все – ученики, сейчас сидящие за партами – ее очень хорошо понимаем: дай нам возможность – и мы сами бы удрали куда подальше. Причин ровно две: во-первых – на дворе прекрасная погода, конец весны, солнце, белые пушистые тучки плывут по бездонной лазури неба… А мы тут сидим! А вторая – и главная – причина в том, что сейчас у нас урок родной литературы…

- Сии-и-игурд… Ладью-у-у… Возводи-и-ил… Щита-а-ами-и-и… Борта-а-а… Укра-ша-ая-а…

Хугин и Мунин, хранители Всеотца! Кто?! Кто додумался поставить на этот урок брата Бонифация?!! Тот, кто это сделал, не иначе, хотел за что-то наказать и нас, и его. Нет, так-то мы против него ничего не имеем – брат Бонифаций, маленький, невзрачный человечек в темно-серой рясе, отличается на редкость кротким и добрым нравом, младшеклашки – так те вообще его боготворят, потому как имеют в его лице верного защитника от излишней родительской строгости… Но вот его голос, и особенно – манера чтения… Он читает монотонно, растягивая слова, и как будто проваливаясь в яму в конце каждого слова… И все это – до невозможности гнусавым голосом! Уже на пятой минуте такого чтения «Песен белого снега» или «Волчьих хроник» любой кобольд захочет придушить чтеца; на десятой, ввиду невозможности удушения – хочется так же монотонно, как он читает, на каждом слове биться головой о парту; сейчас у нас стадия принятия неизбежного, и мы все с остекленевшими глазами тихо сидим, и смотрим на то, как муха бьется головой о стекло, пытаясь вырваться из этой пыточной комнаты навстречу ласковым солнечным лучам, в ослепительном свете которых видна каждая пылинка, неспешно кружащаяся в своем воздушном танце.

С трудом оторвав взгляд от маневров не желающего смиряться с акустической пыткой насекомого, перевожу его на Арнгейра, своего друга и соседа по парте, и встречаю такой же взгляд, полный тоски и мученичества. Вдруг с янтарных глаз Арнгейра как будто слетает мутная пелена, и его взгляд упирается во входную дверь класса; через секунду и я слышу шаги по коридору. Мои уши против моей воли встают торчком, потому что эти шаги я узнаю из тысячи…

Стук в дверь прерывает брата Бонифация. Оторвавшись от страниц книги, он недоуменно-близоруко оглядывает класс, затем поднимается и неуклюже ковыляет к двери. В классе слышится общий вздох, в который, по-моему, вплелся даже едва слышимый выдох наконец-то успокоившейся мухи. И сразу же класс наполнился негромким, но ясно различимым обыденным шумом – поскрипыванием парт, позвякиванием перьев, негромким бубнением учеников… Но для меня все это не имеет значения – потому что брат Бонифаций наконец-то дошел до двери, открыл ее, и я слышу родной голос:

- Доброе утро, святой отец…

- Мир тебе, сын мой…

- Святой отец, позвольте мне забрать Торварда с уроков сегодня.

- Но… У нас урок, и…

- Отец Бонифаций, я взял на себя смелость переговорить с отцом Овидием и заручиться его разрешением…

- Ну… Раз так… Хорошо… - бормочет брат Бонифаций, затем поворачивается и глядит прямо на меня: - Торвард…

Но тут, слегка подвинув брата Бонифация, в дверь протискивается невысокий кобольд с пепельно-серыми, как и у меня, волосами. На нем темно-серый мундир с черными унтер-офицерскими погонами, на которых виднеются красные цифры, складывающиеся в число «15» - обозначение пятнадцатого пехотного полка, входящего в состав северного легиона, расквартированного в Баккеланде.

Отец – именно его шаги я узнал – оглядывает класс, приветственно машет рукой как бы всем сразу, после чего, посмотрев на меня, просто машет рукой в сторону выхода; я вскакиваю с места, торопливо запихиваю в сумку тетрадь, перья, карандаши, и пулей вылетаю из класса. Брат Бонифаций пытается что-то сказать мне вслед, но я его не слушаю. Отец выходит следом за мной, и здесь, в коридоре, я просто утыкаюсь головой ему в грудь – что несколько затруднительно, учитывая, что я уже обогнал его в росте на добрую пару дюймов – и чувствую, как жесткая отцова ладонь ласково ерошит волосы у меня на затылке.

- Соскучился, улльвьённ?

Улльвьённ – «волчонок» по-нашему. Так зачастую в нашем клане родители ласково зовут детей. Клан МакДин – действительно «волчий» клан, о чем наглядно свидетельствуют наши волчьи уши. Соответственно, и тотемный зверь нашего клана – волк.

- Угу… - бурчу я в ткань его мундира. Папин мундир всегда пахнет полевыми ромашками, трубочным табаком и (почему-то) свежеспиленной сосной. Но сейчас к этому родному запаху примешивается еще что-то… Что-то чужое, из-за чего шерсть на ушах сразу подымается дыбом…

Порох. Мундир пахнет порохом. И еще – медью… Хотя – нет, это не медь.

Это кровь.

Рывком вскидываю голову, смотрю отцу в лицо. Он, сразу все поняв, успокаивающе гладит меня по голове, как маленького:

- Со мной все в порядке, малыш. Это не моя…

Идем по коридору, и папа негромко рассказывает, что в этот раз спокойного дежурства не получилось – северяне попытались напасть на поселок, находившийся на стыке пограничных участков двух фортов, как спешили на выручку, как пришлось вытаскивать раненого… Что им повезло – у них только трое раненых, а в поселке – с десяток раненых, и двое погибших…

Отец вернулся после трехмесячного дежурства в одном из пограничных фортов первой линии. Форты первой линии – это пограничные укрепления, построенные лет сто двадцать назад. Тогда, после очередного набега северных кланов, наша армия вкупе с наемными отрядами «северной торговой компании», клановым ополчением и хирдом гномов железных холмов предприняли большой поход, выдавив северян с занимаемых ими территорий, и отодвинув границу от тогдашней почти на четыреста миль. Мы с папой живем на старой линии границы, в одном из так называемых «фортов второй линии», расположенном близ городка Роумсвальбе. Хотя, на самом деле, правильнее было бы говорить, что это городок расположен близ форта – все-таки, сначала был построен форт, и только потом около него появилось поселение. В фортах первой линии на боевом дежурстве находятся войсковые подразделения из числа войск северного легиона. Дежурство длится по три месяца, после чего подразделения сменяются, так что периодически мой отец попадает в сводный отряд, который должен заступать на дежурство, и уходит на три месяца в приграничье. Обычно дежурства проходят достаточно спокойно…

…Но, видимо, не в этот раз.

Мы выходим из здания школы – двухэтажного угрюмого сооружения из красного кирпича, притулившегося рядом с церковью святого Боэция, в ведомстве прихода которой она, собственно, и находится – и, не торопясь, идем по вымощенной булыжником и давно не ремонтировавшейся дороге на северную окраину городка, где находится дом моего дяди Хогни – старшего брата отца, у которого я живу, когда отец отправляется в приграничье.

Жизнь в Роумсвальбе течет неспешно – впрочем, как и в десятках похожих на него городков, раскиданных по всему Баккеланду – городков с одно- и двухэтажными домами, при каждом из которых непременно разбит небольшой огородик, а перед окнами, выходящими на улицу, непременно высажены фруктовые деревья, в которых всего две достопримечательности – звонница на церкви и пожарная каланча, и самое значимое событие – это проводящаяся раз в полгода ярмарка, воспоминаний и разговоров о которой потом хватает на полгода, аккурат до следующей. Мы идем, то и дело с кем-то здороваясь – здесь все знают всех. Молодая, еще не успевшая как следует запылиться, листва, раскрашена изумрудной зеленью в ярких лучах дневного солнца, легкий ветерок приятно холодит щеки… Папа вернулся!

Все тем же неспешным шагом мы входим на дядин двор, где стоит основательный дом – вроде бы одноэтажный, но с вместительной мансардой. Сам дядя Хогни возится в огороде. Увидев нас с отцом, дядя расплывается в улыбке, и, прихрамывая, топает навстречу отцу, раскрыв объятия.

- Вернулся! – довольно скалится он в усы, обнимая отца и хлопая его по спине.

Вдруг дядя резко становится серьезным, отстраняет отца от себя и внимательно его оглядывает.

- Да в порядке я, Хогни, в порядке, - отмахивается отец. – Раненого перевязывал, потом на себе нести пришлось…

Дядя Хогни еще раз внимательно осматривает отца, после чего спрашивает:

- Северяне?

- Да… Отряд где-то в сотню штыков перешел Хугльвьёрр, и напал на Эстербю.

- Выкормыши ледяных великанов, Гунгнир им в печень… Все никак не успокоятся… - дядя зло мотает головой, затем обращает свой взгляд на меня. – А ты почему не в школе, юноша?

- Потому что я его оттуда забрал, - спокойно отвечает папа.

Дядя хмыкает, затем, напустив на себя суровый вид, воздев указательный палец к небу, менторским тоном произносит:

- Детей не следует баловать, приучая к праздности, ибо…

-…Это пагубно скажется на их будущем, и прочее, прочее… - смеется отец. – Хогни, не начинай, я и так три месяца сына не видел…

Дядя кивает, затем снова обращается ко мне.

- Так, Торвард… Раз у тебя вдруг появилось свободное время – где топор и поленница, ты знаешь, где баня – тоже. Протопишь – и дуйте в баню вместе, отец с дороги, пропаришь. Одежду я принесу, свою оставьте в предбаннике, Агни или Элейя простирнут. Потом – за стол. Ну, а мы с тобой… - дядя приобнимает отца за плечи и переходит на заговорщицкий полушепот, - пошли, пропустим по маленькой, за твое удачное возвращение, тем более, что медовуха Агни удалась на славу…

- А тебе лишь бы повод найти… - насмешливо-ворчливо раздается из дверного проема, и на пороге появляется тетя Агни – жена дяди.

- Да ладно тебе, Агни, видишь же – Магнус вернулся…

- Да уж вижу… - ворчит тетушка, но все прекрасно слышат, что ворчит она, что называется «для порядка», на самом же деле она искренне рада. – Ладно, что ж с вами делать… - с этими словами тетушка скрывается в доме.

Дядя провожает ее влюбленными глазами. Жену он буквально боготворит.

…Папа как-то по секрету сказал, что дядя, когда в возрасте двадцати пяти лет вышел в отставку по ранению из южного пограничного, пришел к тогда еще будущей моей тетушке с тем, чтобы сказать ей, что она свободна ото всех обещаний и клятв, ибо для такой красавицы, как тетушка Агни (а это правда) с калекой – это не жизнь. Подобный благородный дядюшкин порыв отчего-то у тетушки понимания не встретил, тетушка (тогда еще будущая) в нескольких ярких эпитетах и аллегориях выразила свое несогласие с озвученным дядюшкой намерением и его разумностью, а также привела дядюшке ряд весьма весомых контраргументов, в результате чего на состоявшейся через три дня свадьбе молодой муж сидел с обалдело-счастливым видом, который несколько не сочетался с фингалом, расцветившим ему почти пол-лица… Тетушка с дядюшкой вместе уже почти два десятка лет, у меня трое двоюродных братьев и сестра. Да и дядюшкино ранение… Оно все же, хвала Всеотцу, оказалось не настолько серьезным. Да, он охромел, но ходит вполне уверенно, лишь иногда от него можно услышать насмешливое, с легкой горчинкой: «когда-то и меня вела дорога приключений… А потом мне прострелили колено».

Дядюшка и папа не спеша идут в дом. Я смотрю на них – насколько они похожи… Только дядя чуток повыше ростом, седины в его пепельных волосах побольше, да в отличие от гладко бреющегося папы, дядюшка холит и лелеет свои пушистые усы.

Посмотрев, как они входят в дом, закидываю сумку на верстак, расположенный под притулившимся к дому навесом, и иду в дровяной сарай – надо наколоть дров и протопить баню, дядя прав – папа действительно с дороги…

…Лето. В школу не надо – каникулы. Благодать! Естественно, отсутствие занятий в школе не освобождает меня от других обязанностей – домашних, но, мне кажется, спроси любого мальчишку, что он выберет – школу или выпас овец (или работу на пасеке, сукновальне, покос, плотницкая артель – чем только ветви нашего клана не занимаются) – его ответ будет очевиден, и решение будет принято отнюдь не в пользу сидения в школе… Тем более, если придется слушать брата Бонифация…

Мы с папой сидим на берегу небольшой, заросшей ивняком, речушки, протекающей в миле от городка. Удочки, костерок… Если бы еще не надсадно звенящие комары…

Отец снова вернулся к своим прямым обязанностям в форте после пограничного дежурства. У него не очень много свободного времени – как он сам шутит, «гарнизонная рутина подобна могучей реке – неостановима и вечна». Но на рыбалку со мной он время выкроил. Это, наверное, одна из самых главных папиных черт – он всегда находит время для меня. Если что-то срочное – может даже со службы сорваться. Но обычно мы с ним все решаем по вечерам. Ну а если дело более серьезное – вроде охоты или рыбалки, как сейчас… тут, понятно, ждать приходится дольше, но я твердо знаю – в один из вечеров папа обязательно скажет: «Ну что, малыш – помнишь, мы с тобой собирались за куропатками? На завтра готовься…»

Вот и вчера папа, войдя в нашу каморку, сказал – собирайся, Торви…

Я сижу, смотрю на мерно покачивающийся поплавок, слегка щурюсь от отражаемых волнами речушки солнечных бликов.

- Папа… - я именно сейчас решаю задать отцу вопрос, который вот уже несколько дней не дает мне покоя, - пап… Давай я из школы уйду? Дяде Хогни работники нужны, да и вообще… Дорого это…

Отец поворачивается ко мне, глядя на меня с нескрываемым изумлением:

- С чего бы вдруг? Работники Хогни, конечно, никогда не помешают, но, поверь, его дела не настолько плохи, чтобы он не мог нанять вполне себе взрослых рабочих… Да и мое жалование пока вполне позволяет платить за твою учебу…

- Но ведь Альв с этого года больше в школу не пойдет, будет работать…

- Ах, вот в чем дело…

Отец поворачивается к реке, некоторое время молчит, глядя на воду и задумчиво покусывая травинку. Затем снова поворачивается ко мне.

- Скажи, Торви… Ты действительно настолько хочешь посвятить себя семейному делу… Или тебе просто не нравится учиться настолько, что ты готов схватиться за любую другую работу?..

Я молча соплю, затем повторяю:

- Но, папа, Альв…

- Альв – теперь единственный мужчина в семье, после того, что случилось, и ты это знаешь.

…Семья Альва занимается валкой леса и его сплавом. В начале прошлой осени, когда в очередной раз погнали плоты – река, по которой вели сплав, тогда вздулась и течение ускорилось из-за длительных дождей – несколько плотов попали на образовавшуюся стремнину, столкнулись и рассыпались. Из той мешанины бревен и рычащей воды не выплыл никто из плотовщиков. Среди погибших были отец Альва и три его брата…

- Хорошо, что Альв хоть этот год смог закончить, - продолжает отец. – Нечего кивать на Альва, я уверен, что, будь у него выбор – школа или живые отец с братьями…Ответь за себя. Чего ты хочешь? Чем думаешь заниматься?

- Я хочу быть, как ты… - вырывается у меня.

- Как я? – отец удивленно поднимает брови. – В смысле, как я – быть сержантом в гарнизоне форта? Или служить в армии вообще?

- Как ты… - будь проклято мое косноязычие! Ну вот как объяснить, что папа для меня… Ну… В общем, я хочу быть на него похожим во всем? Именно на него…

Но отец, кажется, меня понял. Он вдруг, печально усмехнувшись, подсаживается ближе, обхватывает меня своей сильной рукой за плечи, прижимает к себе.

- Как я… - негромко произносит отец, поглаживая меня по голове. – Эхх, улльвьённ… Не кажется ли тебе, что ты рановато решил направить свой драккар к отмели?

Я поднимаю голову, с удивлением глядя на отца.

- Я, знаешь ли, не планировал останавливаться на унтер-офицерском звании. Хотя бы потому что это… Да просто – скучно, всю жизнь проходить унтером. Я мечтал дослужиться до офицерских эполет, потом попытаться пробиться в гвардию тана, а там… Кто знает…

- А почему не дослужился?.. – спрашиваю я.

Отец кривовато усмехается.

- Когда Хогни вернулся с юга с искалеченной ногой… Мне было четырнадцать лет. Наш отец, а твой дед, Хоруд… Уже был болен. Мне пришлось уйти из школы, влезать в семейные дела раньше срока, помогать Хогни… Спасибо, клан помог – не дал пойти на дно, пока Хогни более-менее оправился и смог взяться за дела сам… Потом, в семнадцать лет – завербовался в армию. Дорос до сержантских чинов, но… Чтобы подняться выше – требуется пройти аттестационную комиссию, которая устраивает экзамен на чин подпрапорщика – если выдержишь его, прослужишь в этом чине без нареканий – через полгода присваивают первое офицерское звание. Моих знаний, чтобы сдать экзамен, не хватило…

- А почему ты не учился сам? Без школы?

Отец негромко смеется.

- «Сам»? Малыш, ты же сам видишь нашу жизнь в гарнизоне. Я бы, может, и попробовал, только где взять время… И силы?

- И что… Нет никакой возможности?

Отец помолчал.

- Вообще-то… Была… Как-то в наших полках объявили набор в отряд на усиление южного пограничного… Была у меня мысль поехать. Здесь, у нас на границе… Мы грыземся с северянами, но… Редко – раз в полгода, иногда, совсем уж редко, когда им шлея под хвост попадет – раз в два-три месяца... А вот там, на юге… Там война идет постоянно, Хогни рассказывал… Там на людей смотрят проще, и там до офицерских эполет можно дослужиться без всяких комиссий… Если выживешь, конечно, и не приедешь подбитым на одну лапу, как Хогни в свое время…

- А почему ты не поехал?

- Почему… Потому что тогда мне уже пришлось делать выбор – либо ехать на юг, либо – Ингрид… Что я выбрал – ты видишь сам.

Отец замолкает. Я тоже молчу, уткнувшись носом ему куда-то под мышку. Ингрид… Мама. Ее не стало три года назад, мы с папой до сих пор переживаем эту потерю…

- Пап… - я выглядываю, как мышонок, из-под отцовской руки, пытаясь заглянуть ему в лицо. – А ты никогда не жалел… О том, что выбрал?..

Отец секунду изумленно смотрит на меня, а потом вдруг хохочет во все горло, запрокинув голову.

- О выборе?.. – все еще посмеиваясь и вытирая выступившие слезы, спрашивает он. – Нет, о выборе я никогда не жалел. Когда мы делаем выбор – в результате мы нередко что-то теряем… Но так же часто и приобретаем что-то взамен. И я… - тут папа вдруг резко сгребает меня в объятия и почти кричит мне в ухо, - в результате своего выбора – получил тебя!

Я, сопя, выкручиваюсь, затем в шутку кидаюсь на отца, обхватываю руками за шею… Тот валится на спину. Смеемся…

Когда мы отсмеялись, успокоились и снова чинно уселись, глядя на удочки, отец негромко сказал:

- О выборе я ни разу не жалел, сынок. Вот о несбывшейся мечте – жалею до сих пор. Учись, Торви. Пока есть возможность – учись. Если уж ты хочешь быть, как я… - папа улыбается. - …То хотя бы не останавливайся на унтер-офицерских погонах, мне будет очень приятно видеть на твоих плечах офицерские эполеты… И говорить всем – да, я не смог, но вот мой сын – он воплотил мою мечту…

- Пап… Ты сказал… Когда дядя Хогни пришел раненый… Клан помог. А почему клан не мог заплатить, чтобы ты доучился?

- Клан… Клан силен, но не всесилен, Торви. Клан – это мы все. Ты, я, Хогни… Альв, Гудрунн… Клан помог тогда нам, помогает сейчас Альву… Нужно помочь Харальду – он потерял руку… Кроме того, на землях клана проложены дороги, которые именуются «военными дорогами» - за их ремонт и поддержание в должном порядке тоже платит клан. Мосты, броды, почтовые станции, арсеналы с оружием для кланового ополчения… Да много чего еще. На этом фоне то, что кто-то из детей вынужден бросить школу, не кажется таким уж страшным и важным… Может, если даст Всеотец, мы еще увидим времена, когда все дети смогут учиться бесплатно, сколько там положено по закону. Но, боюсь, это будет уже не при моей жизни.

Следует секундная пауза, после которой отец вдруг вскакивает и кричит:

- Торви!.. Клюет!!

И первым бросается к удочке.

…Меня аккуратно трясут за плечо. Низкий голос, доносящийся, как из трубы, повторяет:

- Сэр… Сэр… Проснитесь…

Открываю глаза, и тут же зажмуриваю их, увидев склонившуюся над собой тяжелую квадратную челюсть, приплюснутый нос и кустистые брови, причем все описанное – весьма внушительных габаритов.

Через пару ударов сердца я рискнул еще раз приоткрыть глаза. Челюсть, нос и брови никуда не делись, но, слегка проморгавшись, я, наконец, заметил форменный бордовый мундир, щедро украшенный серебряным шитьем, и сообразил, что это всего лишь уже виденный мной тролль-кондуктор.

Заметив, что я открыл глаза, тролль выпрямляется, делает шаг назад и застывает навытяжку. Я с изрядным трудом принимаю какое-то подобие сидячей позы.

- Прошу меня извинить за вторжение, сэр… - гудит кондуктор. – Когда Вы не дали о себе знать вплоть до ужина, я решил осведомиться, все ли у Вас в порядке, и нет ли каких-нибудь пожеланий. Когда Вы не ответили на мой стук – начал беспокоиться. Когда я повторно постучал через четверть часа, и вновь не дождался ответа, я принял решение войти и удостовериться, что с находящимся под моей охраной пассажиром все в порядке. На время Вашего путешествия компания берет на себя полную ответственность за Вашу сохранность и безопасность, сэр, только это может послужить извинением за мое вторжение… Когда я вошел и почувствовал запах – я все понял, и обеспокоился еще сильнее…

Я все так же смотрю на него снизу вверх. Голова ощущается как-то… Не на месте.

- Сэр… - продолжает между тем тролль, но теперь в голос его, до того момента бесстрастный, добавляются укоризненные нотки, - Должен заметить Вам, сэр… - гулкий вздох, - Ну кто же пьет эту… Драконью мочу неразбавленной, сэр?!

Я страдальчески гляжу на кондуктора, как мышь на кухарку из-под веника. Наконец, с трудом разлепив губы, выдавливаю из себя по одному слову:

- Зачем… Вообще… Вы… Это… Туда… Поставили?..

Слова гулко разносятся под сводами моей черепной коробки, и болезненно отдаются где-то в недрах. Я морщусь.

Видя мое состояние, кондуктор произносит:

- Потерпите пять минут, сэр! – после чего исчезает, как по волшебству.

Все то время, что он отсутствовал, я провел, бездумно изучая потолок купе. Наконец, дверь приоткрылась, пропуская тролля с крупной металлической кружкой в правой лапе.

- Пейте, сэр, - решительно сунул мне кружку в руки кондуктор.

Я подозрительно посмотрел на густую белую жидкость, отдававшую запахом кислого молока, с плавающими в ней кусочками то ли фруктов, то ли зелени… То ли вообще экзотических насекомых.

- Пейте-пейте, - поторопил меня тролль. – Не скажу, что все рукой снимет, как по волшебству, но хоть назавтра встанете нормально…

Закрываю глаза и решительно, давясь, хлебаю из кружки. Как ни странно – ничего так… Вкус, конечно, кисло-резковат, но, вроде как, боль подотступила.

- Во-о-от, - удовлетворенно тянет тролль тоном заботливой мамочки. – А сейчас Вам лучше всего поспать, сэр. Завтра Вы и не вспомните о каких-либо неприятных ощущениях… Что же касается Вашего вопроса – почему это адское пойло вообще находится в баре… Это требование владельца, сэр. «Шахтерский экспресс» - фирменный поезд, принадлежащий клану Алмазной секиры. А эта кислота для травли узоров на клинке – их же фирменный рецепт. Таким образом они продвигают свою продукцию… По крайней мере, они в этом уверены.

Надеюсь, мой полный боли взгляд достаточно ясно говорит, где именно и в какой обуви я видел клан Алмазной секиры с их фирменными рецептами и продукцией.

Тролль сочувственно кивнул головой, забрал у меня кружку.

- Постельное белье в шкафу, сэр. Инструкция по переведению дивана в спальное положение – на странице сорок три прейскуранта. Доброй ночи, сэр…

С этими словами кондуктор покинул мое купе.

Я честно попытался встать, но неожиданно понял, что ноги мои сделаны из ваты. Ну, или какого-то иного мягкого материала. Подумав пару минут, я мысленно махнул на все рукой, решил, что поездка к месту службы вполне приравнивается к походу, а потому спать буду по-походному - с поправкой на местные условия, естественно.С этой мыслью я сдернул с себя мундир, и, накинув его на плечи, как одеяло, завалился опять на диван, практически сразу же провалившись в сон…