Глава 10
…Снилась мне всякая… Хреновина, по выражению дядюшки Хогни. Во всяком случае, сон, в котором генерал Ляфорс с Бульдогом катаются на карусели с маленькими деревянными лошадками, а Марк, Луис и Наль играют в чехарду с О’Дуайтом, я могу охарактеризовать только так.
Проснулся я от боли в затекшей шее. Всеотец ведает, как я умудрился ночью скрутиться в такую замысловатую позу, но сейчас мне предстоит за это расплачиваться… Когда я сел и повел головой из стороны в сторону, шея отозвалась раскатистым треском, который показался мне громче треска падающего подрубленного дерева. Во рту – гадостно. Голова тяжелая, веки неподъемные. Но боли, слава Всеотцу, вроде нет…
Кое-как разлепляю веки, затем, проклиная всех гномов вообще, клан Браина Алмазной секиры – в частности, и, в особенности – родовые рецепты этого почтенного семейства, топаю в санузел. Дааааа… Из зеркала на меня уставилась опухшая физиономия с глазами-щелочками, стоящими дыбом, подобно иглам дикобраза, пепельно-серыми волосами и печально повисшими ушами… Тяжело вздохнув, принялся раздеваться – надо привести себя в порядок…
Минут пятнадцать отмокания в ванне, бритье и чистка зубов несколько примирили меня с тяжестью моего бытия, по крайней мере, подпорки для век, как у того мифического эльфийского чудовища, мне больше не требовались. Зато требовалось несколько иное, а именно – вода. Хотелось пить. Все же, благодаря своим друзьям (и особенно – Луису), я получил некоторый опыт в академии, так что мое нынешнее состояние я достаточно твердо определил, как состояние «большого похмела» (как называл его все тот же Луис). Решив, что вызывать кондуктора, нажимая на кнопку – явное излишество и барство, я окинул взглядом мундир (вроде ничего), и решительно вышел в коридор.
Собственно, в коридоре я давешнего тролля и обнаружил. Кондуктор, засучив рукава форменной тужурки, чистил щеткой ковер, басовито мурлыча себе под нос какую-то мелодию, кажется, «настоящему уруку надо только одного», или что-то подобное, популярное нынче. Сейчас его руки не были скрыты перчатками, из-за чего сразу бросилось в глаза отсутствие трех фаланг на мизинце и безымянном пальце левой руки, и след старого ожога, начинавшийся на предплечье и скрывавшийся где-то в недрах рукава. Что поделать, издержки его воинской профессии штурм-пионера…
Тролль, между тем, увидел меня и выпрямился в полный рост, непринужденно приняв строевую стойку.
- Вам что-то угодно, сэр?
- Да… Чаю, если можно… - промямлил я. – Извините, я помешал…
- О, что Вы, нисколько, сэр. До сегодняшнего вечера Вы – мой единственный пассажир, так что времени у меня предостаточно. Прошу подождать Вас… - тролль на секунду запнулся, что-то прикидывая в уме, - десять минут.
- Хорошо, - кивнул я, и уже хотел было вернуться в купе, но тут любопытство пересилило:
- Простите, Вы сказали, что я сейчас единственный пассажир…
- Да, сэр.
- А почему в таком случае Вы поселили меня во втором, а не в первом купе?
- Во-первых, сэр, первое купе – двухместное, в отличие от Вашего. Во-вторых, в нем еще не закончен ремонт – помните, я говорил Вам о некоторых… Инцидентах? Один из пассажиров первого купе в позапрошлом рейсе повел себя… Небезопасно для других пассажиров, нарушил правила обращения с оружием, вследствие чего поездная бригада была вынуждена… Просить его покинуть состав, что он и сделал, воспользовавшись для выхода окном… На полном ходу…
- Ясно, - пробормотал я, делая себе зарубку в мозгу – ни в коем случае не нарушать правил обращения с оружием, а также покой и безопасность других пассажиров, буде они появятся за время моего путешествия, после чего решительно нырнул в свое купе.
Стук в дверь раздался даже несколько раньше обещанных троллем десяти минут. В ответ на мои слова «войдите» дверь распахнулась, и сначала в купе вкатился столик на небольших колесиках, и только затем протиснулся тролль-кондуктор. На покрывающей столик белоснежной накрахмаленной салфетке живописным натюрмортом разместились серебряный чайник, стакан в серебряном же подстаканнике, корзиночка с кусками поджаренного, источающего весьма слюноотделительный аромат белого хлеба, вазочка с то ли джемом, то ли вареньем, и хрустальный графин с какой-то прозрачной жидкостью…
- Ваш завтрак, сэр, - прогудел тролль, ловко переставляя посуду со своего «транспортного средства» на столик в моем купе (очень многие представители других рас, населяющих наш мир, считают троллей этакими медлительными здоровяками-тугодумами… И весьма напрасно, между прочим. Вот только для некоторых личностей доказательство ошибочности их мнения о тролльем проворстве стало последним разочарованием в жизни). – После Вашего вчерашнего… Эксперимента, позволю себе рекомендовать Вам воздержаться от более плотного завтрака.
- А это… Что такое? – указал я на графин. После моего вчерашнего… «эксперимента», как назвал кондуктор опыт моего знакомства с фирменным гномьим рецептом алкоголя, любые емкости с жидкостями, напоминающими алкоголь, в этом поезде вызывали у меня недоверие и настороженность.
- Вода, сэр. Так называемая минеральная вода из источников, находящихся во владении клана Алмазной секиры. Рекомендую Вам выпить ее перед завтраком – вреда она вам не нанесет точно, а облегчить последствия… Эксперимента, вполне может.
Секунду подумав, я налил в стакан воду из графина. Вода слегка шипела и пенилась, на стенках стакана тут же образовались пузырьки. Слегка проведя носом над стаканом, я ощутил запах… Извести? Кроме того, запах чем-то напоминал о свежем воздухе сразу после грозы.
На вкус вода не представляла из себя чего-то особенного – обычная газировка, какую мы, бывало, пили с друзьями в увольнении, только несладкая, и охлажденная до поистине ледяного состояния. Возможно, из-за этого пожар в моей глотке и особенно – животе, она погасила почти сразу. Прислушавшись к своим ощущениям, я решительно наполнил стакан во второй раз.
- Приятного аппетита, сэр. Когда позавтракаете – нажмите кнопку вызова, я уберу посуду. – С этими словами тролль ловко ретировался.
Я посидел еще пару минут, неспешными глотками попивая воду, после чего решил все же отдать должное своему весьма небогатому завтраку. Тем не менее, пытаться как-либо обогатить свое утреннее меню я не стал, тролль советовал воздержаться от этого, и говорил с явным знанием дела – видимо, я не первый, кто покупается на тисненую золотом этикетку на бутылке черного стекла…
Собственно, а чего еще хотеть? Чай, поджаренный хлеб, джем (клубничный, весьма и весьма недурной) – вполне себе королевский завтрак, особенно на фоне иных наших полевых выходов в академии, когда весь дневной рацион иногда составляли пара сухарей и набранная в найденном роднике (и это еще хорошо, если в роднике!) вода…
Позавтракав, я-таки нажал на кнопку вызова. Явившийся все с тем же столиком тролль сноровисто убрал посуду, пожелал мне приятного дня, еще раз напомнил, что он и его таинственный напарник всецело в моем распоряжении, и покинул купе.
А я сел на диване поудобней, и принялся смотреть в окно, так как для меня это оказалось единственным способом времяпрепровождения. Вот же дурень, надо было хотя бы книжку какую-нибудь купить в дорогу…
А за окном мелькают поросшие лесом холмы – северная часть Арании, к которой неуклонно несет меня «Шахтерский экспресс», весьма холмистая местность, чем очень сильно напоминает мою родину – Баккеланд. Да… Скоро я снова с ней увижусь… Если удастся – выберусь в Роумсвальбе, надо же показаться дядюшке с тетушкой, пусть порадуются… Хотя нет, с тетушкой – это я поторопился. Дело в том, что в последние два года тетушка вдруг загорелась идеей моей женитьбы – даже одно из ее писем не так давно началось словами «Торви! Ты не представляешь, какой красавицей стала Хельга, дочь старого Рауба – невеста на загляденье! Кстати, здравствуй, дорогой…» Так что, если я появлюсь – как бы тетушка не взялась рьяно претворять свои матримониальные планы в жизнь… Нет, поймите меня правильно, я не против женитьбы… Но все ж таки хотелось бы встретить кого-то самому, без тетиной помощи – вон, папа же как-то справился сам.
Мысли сами собой перепрыгивают на вчерашние воспоминания, которые нахлынули на меня под воздействием этой фирменной «драконьей мочи», как весьма метко охарактеризовал эту жидкость кондуктор. Папа… Да, папа. Его мечта сбылась – на моих плечах офицерские погоны, правда, я не знаю, в какой из полков северного легиона я попаду, совсем не факт, что в пятнадцатый, где он служил… Но все равно… Жаль только, что за осуществление твоей мечты ты заплатил самую высокую цену. Как же так получилось, папа, как же так получилось…
Как?..
…Зимними вечерами жизнь в Роумсвальбе практически замирает – мороз, все сидят по домам, у хорошо протопленных печей и каминов, лишь редкие прохожие нарушают тишину улиц скрипом своих шагов по снегу. Луна заливает домишки городка призрачно-бледным светом, мириады звезд подмигивают с бездонного, иссиня-черного небосвода своими холодными глазками, и, как их младшие братья, сверкают искрами пушистые снежинки, укутавшие все вокруг – город, лес, реку… Пришло время неспешных разговоров и таких же неспешных дел, время детских сказок, рассказываемых у горящих каминов и печей, время снов и мечтаний о будущей весне…
Наша семья – в смысле, дядюшка, тетушка, трое моих двоюродных братьев и сестренка, ну и я, конечно – отец ушел в пограничье на очередные три месяца, потому я снова (в который уже раз…) живу у дяди – сидим в большой комнате с жарко натопленным камином, и занимаемся, кто чем – тетушка вяжет, Элейя (моя сестра) – вышивает, дядя мастерит что-то из кожи, а мы с братьями подновляем решетки для ульев. Дядюшка периодически бурчит что-то себе под нос - вообще в последние пару недель дядя стал каким-то… Мрачным и раздраженным, то и дело рычит на всех окружающих, кажется, что скажи ему слово поперек – и покусает… В форт мне ходить запретил, сказав, что сейчас, когда волки вконец осатанели, через лес до форта идти небезопасно. Даже если днем, и даже если расстояние не более мили…
Дядя откладывает в сторону инструменты, встает, выходит из комнаты, и через некоторое время возвращается, неся пару широких лыж. Стало ясно, что он мастерил – дядя решил подновить крепления. Интересно, зачем?..
- Агни, - произносит дядя, - У полушубка рукав по шву пошел, зашей…
- Зачем?.. – удивленно поднимает брови тетушка.
- Завтра в лес собираемся, - ровным голосом отвечает дядюшка. – Волков малость окоротить надо, у старого Олафа овец в одной из кошар перерезали, того и гляди, за людей примутся…
- Вот же не сидится вам по домам, - принимается ворчать тетя. - Нет же – надо в самые морозы…
Дядя Хогни вдруг поворачивается к тетушке, смотрит на нее в упор, а потом тяжело вздыхает и произносит:
- А ты что предлагаешь? До весны ждать? Не получится, сама понимаешь…
Тетя качает головой, потом откладывает вязанье, берет полушубок и начинает его чинить.
У меня мелькает в голове мысль о некой недоговоренности, повисшей в разговоре между тетей и дядей, но эта мысль сгинула так же быстро, как появилась, вытесненная более интересными размышлениями.
- Дядя… - негромко произношу я, - А загонщики вам нужны?
Идея провести завтрашний день (а если повезет – то и не только завтрашний) в лесу в качестве загонщика на волчьей охоте вместо сидящей мне уже в печенках школы, кажется мне ужасно привлекательной. И, судя по гомону, который подняли мои двоюродные братья – привлекательной она кажется не только мне.
Дядя поворачивается ко мне, смотрит в глаза.
- Торвард, а скажи-ка мне, - начинает он вдруг задушевным тоном, - А что у тебя завтра предвидится в школе?
- Ничего, - чуя подвох в его вопросе, и особенно – тоне, отвечаю я.
- Да-а-ааа? – удивленно тянет дядя. – Странно, а вот отец Овидий, которого я сегодня навестил, говорил мне другое… Он мне говорил что-то о… Геометрии? Что-то про контрольную работу… Ты как? Все выучил?
Не выдержав, опускаю взгляд. Не прокатило.
- А вы чего галдите? – произносит дядя насмешливым тоном, окидывая взглядом сыновей. – Или думаете, что я спросил Овидия только о Торви, а про вас позабыл?
Гомон тут же стихает, мои двоюродные братишки сосредоточенно утыкаются в свою работу над решетками для ульев.
- Так-то лучше… - удовлетворенно кивает головой дядюшка. – Агни, утром напомни мне, чтобы я к Урлейфу перед охотой сходил, по его кузнечному ремеслу…
Тетушка кивает и снова склоняется над полушубком.
Я тоже опускаю голову, потом бурчу под нос, негромко, но так, чтобы дядя непременно услышал:
- Ну и ладно… Папа вернется – с ним схожу…
Тетя Агни вдруг замирает, потом откладывает полушубок и выходит из комнаты. Дядя покосился ей вслед, затем вздохнул, и вернулся к возне с креплениями лыж.
Тогда это меня не насторожило…
В воздухе пахнет сыростью, с крыш капает, и мокрый снег противно липнет к обуви, хотя до весны еще очень далеко. В Роумсвальбе пришла оттепель – да, в наших краях такое тоже бывает. Я не очень люблю такую погоду – во-первых, потому, что Всеотец отдал зиму холоду, и, значит, мороз зимой – это естественный порядок вещей, а никак не весеннее тепло с капелью; во-вторых – после оттепели неизменно снова придут морозы, и на какое-то время Роумсвальбе примет унылый, серый вид из-за смерзшегося ледяной коркой мокрого снега – до тех пор, пока свежий, белый снег не укроет своим пушистым одеялом серую наледь, возвращая городку вид сказочный и таинственный…
С того разговора прошел почти месяц – дядюшка сходил на охоту, принес с нее пару волчьих ушей, которые потом пожертвовал Всеотцу со всеми положенными ритуалами – волка заохотить – это не барана забить, тотемный зверь клана, как-никак…
Прошел уже почти месяц… И это тоже, наряду с погодой, является причиной моего плохого настроения – потому что, по моим расчетам, отец уже должен был вернуться. Каждый день на уроках я вслушиваюсь – не раздадутся ли в коридоре знакомые шаги… Каждый день – безрезультатно.
А тут еще и дядя со своим запретом ходить в форт! Волки его пугают, видите ли… На мой вопрос относительно того, что волков они перебили на охоте, дядя ответил – один выводок разогнали, а не всех волков в округе… А один мой школьный приятель, между прочим, сказал, что видел в форте Убе Олаффсона – а он, между прочим, ушел в пограничье вместе с отцом! Если это правда… Тьфу ты! Чем так гадать, проще сбежать завтра с уроков и добраться до форта. И пусть хоть узапрещаются!
С этими мыслями я замахиваюсь колуном, разнося очередное полено – от работы по дому меня никто не освобождал. Тем более, что вот именно эта работа – колка дров – мне не в тягость. Мне под монотонное повторение давно ставших привычными действий – полено на чурбан-удар-следующее-удар-отложил колун-нагнулся-собрал-отнес в поленницу – даже думается легче.
За этой привычной, монотонной работой я даже не сразу заметил, как из-за дома вышли дядюшка с тетушкой. Точнее, даже не заметил, а… Затылком почуял, что на меня смотрят, а, когда обернулся – увидел их. Дядя, прихрамывая, неторопливо пошел ко мне, что-то неся в руке. Тетя осталась на месте, только смотрела на меня как-то… Странно.
Дядя остановился, не дойдя до меня пары шагов, постоял, опустив голову, как будто собираясь с духом, и, наконец, склонился в полупоклоне, одновременно протягивая двумя руками мне то, что нес – сверток из волчьей шкуры.
Я несколько мгновений стоял, непонимающе таращась на дядю, согнувшегося в неудобной (наверное) позе… Неудобной? Да, вот именно, у него же колено… Тут у меня в памяти зашевелились вбитые туда некогда нормы приличия и воспоминания о наших обычаях, которые мне прививал еще дедушка, и тогда я, сделав шаг навстречу дяде, в таком же полупоклоне взял сверток из его рук.
В душе что-то тревожно шевельнулось. Я смотрел на сверток, и мне почему-то совершенно не хотелось его разворачивать… Дядя, выпрямившись и сделав шаг назад, неотрывно смотрел на меня.
Под его взглядом я, разом решившись, распахнул шкуру – и яркое солнце пустило тусклый солнечный зайчик от скрытой до времени волчьей шкурой вороненой оковки новеньких кожаных ножен.
Скрам. Самый настоящий.
Скрам – это наш традиционный нож, который носят мужчины. Длинный (от фута до полутора) одноострый прямой широкий клинок, чуть сужающийся и плавно закругляющийся к острию, слегка изогнутая костяная или деревянная рукоять с проушиной, в которую продевается кожаный или шерстяной шнур. Говорят, умелые бойцы отбивались скрамом даже от меча… Когда-то меч и скрам были на поясе взрослого воина-кобольда так же привычны, как людям – ложка за обедом. Причем, в отличие от меча, скрам было прилично носить везде – даже в гостях у самых близких друзей, куда меч никогда не приносили. Потом мечи ушли в прошлое, заняли почетное место в сундуках родов и семей, а вот скрамы остались – как символ связи с теми временами, когда Всеотец, опираясь на свое копье и сопровождаемый четырьмя неизменными спутниками, еще бродил среди нас… Сейчас, правда, скрамы тоже не носят каждый день, но вот на каждом нашем празднике – это обязательный атрибут взрослого мужчины…
…И теперь дядя дарит его мне. Но… Почему?.. До моего шестнадцатого лета и предстоящего обряда посвящения - еще почти полтора года…
И тут мой взгляд падает на одну деталь, которая не бросилась мне в глаза сразу.
На шнурке рукояти, шнурке, сплетенном из нитей черного и зеленого цветов, цветов нашего клана, рядом с кистью, венчавшей шнур, висит еще один предмет – окованный в серебро волчий клык.
Знак старшего мужчины в семье.
И я чувствую, как скрам – новенький, тяжелый, настоящий боевой скрам, предмет мечтаний любого кобольдского мальчишки – жжет мне руки, как будто он раскален докрасна.
Волчий клык на скраме носил папа.
Носил. Папа.
А теперь он висит на скраме, который вручил мне старший мужчина в нашем роду – мой дядя…
В душе вдруг возникает что-то черное, кружащееся, как водоворот в омуте, как вода в проруби на реке…
Я больше не услышу знакомых шагов в коридоре школы. Я напрасно их ждал все это время.
Дядя… Вот зачем он уходил на волчью охоту. Вот почему не взял меня с собой. И вот почему запрещал мне идти в форт…
Поднимаю глаза на дядю. В глазах мокро и горячо. Пытаюсь непослушными губами вытолкнуть из себя одно единственное слово, вернее, вопрос – «папа?» - и не могу. Наверное, это глупо – ведь и так все понятно. Но в голове, где-то на самой кромке сознания, шустрой плотичкой крутится надежда, что все это – дядя с тетей, скрам с волчьим клыком в моих руках, необычно теплый зимний день, двор, город, мир – не настоящее, все это морок, бред, сон… Сейчас дядя скажет, что это ошибка, глупая шутка…
Дядя смотрит мне в глаза. Потом все же не выдерживает, опускает взгляд, вдруг зажмуривается – и кивает головой. Я слышу, как скрипят его стиснутые зубы. Слышу всхлип тетушки Агни – прижав к губам тыльную сторону ладони, она отворачивается в сторону.
И тогда я умер.
А кто-то другой, глядящий на этот солнечный мир моими глазами, моей рукой взялся за рукоять скрама и извлек его из ножен. Кто-то чужой, ничего не чувствуя, полоснул лезвием по коже левой ладони. Кто-то другой напоил клинок скрама кровью, текущей из ранки, и, глядя в лицо дяде, моими губами, но не моим голосом, в абсолютной тишине, охватившей мир, хрипло прокаркал клятву волка…
Дядя медленно и беззвучно шевелит губами. И кто-то другой, кто-то, кто глядит на мир моими глазами, по движению губ понимает, что он произносит ритуальные слова – старший мужчина в роду принимает клятву старшего мужчины одной из семей рода.
И, как только дядины губы смыкаются, в мир возвращаются звуки. И тот, кто смотрел на мир через меня, уходит.
Я воскрес.
И, воскресши, с ненавистью оглядев весь этот мир, опрометью ринулся прочь с дядиного двора…
Дядя пришел, когда уже стемнело.
Все это время я пролежал на отцовском топчане в нашей с отцом каморке в одном из бараков форта.
Я не помнил, как туда добрался.
Нет, я не плакал. Слез не было. Была какая-то пустота в душе. Я просто лежал, и, уткнувшись в подушку, даже не грудью, а всем естеством втягивал в себя родной запах – полевых ромашек, трубочного табака и, почему-то, свежеспиленной сосны…
Дядя прохромал ко мне и присел в ногах на краешек топчана.
Лежать при дяде, зарывшись мордой в подушку, было глупо, потому я сел, и, не глядя на него, сказал:
- Ты уже давно все знал…
- Да, - не стал отнекиваться он. – Думаешь, если бы я сразу прибежал с криком «Торви, твоего отца убили в приграничье!» - тебе было бы легче?
- Это было бы… Честнее.
Дядя несколько секунд молчал, а потом вдруг взял меня под нижнюю челюсть и с силой повернул к себе лицом.
- Честнее? – тихо спросил он, глядя мне в глаза. – Чего же такого нечестного я сделал? Скажи мне. Я обманул тебя? Нет. Нет, Торви! Если тебе от этого легче – да, мне было страшно тебе об этом говорить, потому я тянул, спрятавшись за ритуал и традицию… Попробуй, сам представь, что тебе нужно кому-нибудь из твоих друзей сказать, что самый родной для них человек больше никогда не вернется… Может, поймешь…
Я молчу.
Дядя отпускает мое лицо, отворачивается.
- Я помню, как нянчился с ним… Я все время, сколько помню себя, с кем-то нянчусь – сначала – сестры и братья – еще бы, я – старший Хорудссон! Потом – сыновья, дочь… И ты тоже. Даже на юге, в легионе, когда приходили новобранцы – чувствовал себя нянькой… Магнус был самым младшим… И самым слабеньким… И самым тихим из всех – почти никогда не плакал, в отличие от Ингвара… А теперь их нет – ни Ингвара, ни Магнуса… А я вот, живу… Я, самый старший, который только что не в зубах их таскал…
Ингвар, еще один мой дядя… Три года назад, когда возвращался зимой с рыбалки, провалился в слепую полынью… Выбрался, но, пока добрался до дома – сильно простыл, прохворал две недели – и умер. Эта ветвь нашего рода жила в Хеттенборге, городке, расположенном в сорока милях от Роумсвальбе, держа там мастерскую по выделке шкур и кож.
Дядин голос срывается, я смотрю на него. У дяди в глазах стоят слезы.
Он вдруг встает и ковыляет в угол, к этажерке, на которой обычно лежат мои учебники. Протянув руку, он снимает с полки искусно вырезанную деревянную фигурку волка, точнее, волчонка, потемневшую от времени.
Я подхожу к нему.
- Я вырезал его для Магнуса, когда тому было три года. Магнус боялся темноты, и я сказал – это твой волк-хранитель, только твой, он будет охранять тебя, и никакая тьма тебе будет не страшна. Жаль… Не сохранил.
Волчонок на дядиной ладони сидит, абсолютно по-собачьи склонив голову набок и вывесив язык, и, кажется, чему-то ухмыляется.
И эта ухмылка вдруг рвет что-то во мне – я утыкаюсь дяде в грудь, давясь судорожными всхлипами.
Дядя сгребает меня за плечи.
- Плачь, улльв… Плачь. Он стоил того, чтобы о нем плакали. Это не стыдно – плакать об отце…
Улльв. Волк. Я больше не улльвьённ…