Глава 32
А вот подрыв башни противника, похоже, обескуражил. Гибель Люверса обошлась им дорого – весь масштаб мы осознали, влетев на валы после того, как перекололи тех, кто ворвался через арку внутрь валов, и по недосмотру Всеотца остался жив при подрыве. Потому как перед грудой битого кирпича, камня и переломанных брусьев, что до этого была воротами, их лежало, сидело покачиваясь, либо разбредалось нетвердой пошатывающейся походкой еще больше… И мы взяли с них цену за нашего майора сполна.
Штурмовать… Штурмовать нас они оказались не готовы. Да, ворот больше не было, в валу зияла рваная рана на том месте, где они были, но… Лезть по этой мешанине битых камней, которые того и гляди расползутся под ногами, вызвав новый обвал и похоронив штурмующих – без подготовки нельзя…
От опушки снова взревел горн, и противник снова отошел к лесу. Понятно, не весь – артиллерия, размещенная на опушке, нам передышки давать была не намерена.
Обшаривая взглядом в бинокуляр опушку леса, снова наткнулся на группу вражеских… Наверное, все же генералов. К двум уже виденным ранее добавился третий – в длиннополом сюртуке цвета морской волны, с эполетами на плечах, обшлагами руквов, расшитыми золотым галуном – как это бывает у морских офицеров, и шляпе, крайне похожей на таковую у высших офицеров военно-морского флота Арании. Моряк?.. Но откуда он здесь, а главное – зачем?.. Троица рассматривала крепость в бинокуляры и подзорные трубы и крайне эмоционально общалась меж собой – это было понятно по несколько нервной жестикуляции.
Потом троица скрылась в кустах, видимо, придя к какому-то решению… А я пошел к МакРейву, с целью на несколько минут покинуть позиции и дойти до церкви, где должна была находиться Тордис МакАрн – с первой из двух предсмертных просьб Люверса, наиболее муторной, мне хотелось разделаться поскорее…
…Раньше у нас был обычай – если воин погибал в походе, товарищи, похоронив его, отдавали его меч вдове погибшего. А она передавала тому из сыновей, кого считала достойным… Сейчас… Он не особо распространен, но не забыт. И теперь я должен отнести оружие Уильяма Люверса той, кого он считал своей женой – во всяком случае, его последнюю просьбу – отдать шпагу Тордис МакАрн – никто из кобольдов никак иначе трактовать не сможет.
Шпага Люверса… В облупленных ножнах, с витой гардой из потускневшей бронзы… Несомненно, неуставная, и даже при беглом взгляде понятно, что старинная… Наверное, она что-то значила для нашего командира…
МакРейв разрешил оставить позиции. Лишь коротко и емко напомнил мне, что офицер должен уметь подчиняться приказам, а не нестись сломя голову туда, куда не просят, подобно мне, кинувшемуся в мясорубку под воротной аркой…
…Обширный церковный подвал, превращенный в импровизированный лазарет, встретил меня гулом стонов, криков, плача, ругани, а также спертым воздухом и шибанувшим в нос запахом крови и смерти. Раненые лежали и сидели везде, где только можно. Между ними сновали женщины из числа добровольных помощниц, а также нет-нет, да и мелькали серые рясы братьев ордена Святого Иоанна Пустынника, служившие в храме – да, в чем, в чем, а в искусстве врачевания эта братия поднаторела… Однако, где же госпожа Тордис?..
- Следующего!.. – доносится до меня повелительный окрик, и я узнаю голос Митэля.
- Доктор, но Вы же не закончили… - голос, произносящий эти слова, я узнаю из тысячи. Кристина…
- Он умер. Следующего!.. – Митэль даже не говорит – гавкает.
Подчиняясь неожиданному наитию, делаю несколько шагов по направлению слышавшихся голосов – и вижу церковный алтарь, который служит импровизированным хирургическим столом, за которым стоит Митэль; два солдата с белыми повязками санитаров на правом плече снимают с залитой кровью поверхности тело; девушка в заляпанном кровью переднике, с испачканными буро-красным рукавами (неужели Кристина?..) торопливо стирает кровь со столешницы такой же буро-красной тряпкой – поверхность бывшего алтаря от этого чище не становится, а двое других санитаров торопливо тащат следующего раненого – с покрытым градинами пота лицом и неестественно вывернутой ногой. Его сваливают на стол, как мешок, отчего раненый тонко скулит, и Митэль склоняется над ним, держа в руках то ли хирургический нож, то ли ножницы – непонятно… А слева от него стоит госпожа Тордис, держа в руках небольшую деревянную кадушку, из которой выглядывают рукоятки каких-то инструментов – видимо хирургический набор… Но тут, прежде, чем склониться над своим пациентом, Митэль бросает взгляд перед собой – и видит меня. Похоже, он узнал шпагу Люверса в моих руках, и понял, что это значит. Лицо его на секунду искажается злостью, затем, придав ему бесстрастное выражение, полуэльф вытягивает руку в сторону выхода из подвала, и обращаясь, несомненно, ко мне, коротко выдыхает:
- Вон!!!
Но Тордис меня уже увидела. Поставив на стол кадушку, сделав несколько шагов, она оказывается передо мной и требовательно смотрит в лицо. И я, собравшись с духом, склоняюсь в полупоклоне – как дядюшка тогда, когда вручал мне скрам, принеся весть о папиной гибели – и на вытянутых руках протягиваю ей шпагу Люверса.
И сразу же чувствую, как руки освободились от тяжести – Тордис МакАрн приняла шпагу из моих рук.
- Как он умер? – я впервые слышу ее голос – негромкий, мелодичный и удивительно глубокий…
- Он… Получил смертельную рану, когда защищал ворота… Когда враг пробил их… Он взорвал пороховой погреб под ними… Вместе с собой.
Тордис молча кивает, затем, не говоря больше ни слова, поворачивается и идет к столу. По пути она просто прислоняет шпагу к одному из опорных столпов, и снова становится слева от Митэля, взяв в руки кадушку с инструментами…
Я чувствую себя… Обескураженным. Слишком спокойна. Слишком легко она приняла все это… И, почувствовав, как внутри поднимается обида… Обида за Люверса, я поскорее ухожу…
…В течение следующих полутора часов снаряды, выпускаемые вражескими орудиями, старательно кромсали валы и особо тщательно – бастионы, перерывали груду обломков, ставших надгробием для майора Люверса, а также безвозвратно калечили остатки деревьев, росших ранее вокруг крепостного плаца. Мы отвели людей в казематы (часть – в уцелевшие казематы северного вала, часть пришлось передислоцировать в убежища вала южного – это плохо, потому как по тревоге им придется перебегать весьма обширный крепостной двор под обстрелом – но все лучше, чем оставить их под жесточайшим огнем на валах), оставив только наблюдательные посты, сами же поднялись на второй бастион…
Солнце уже перевалило за полдень, но видно его было, лишь когда очередные порывы ветра сносили клубы дыма от горящих крепостных построек в сторону. В этой едкой серо-черной хмари, среди постоянного грохота, звук рева очередного парового гудка был практически не слышен. Ну, собственно, мы его и не услышали, точнее, сначала увидели новую угрозу, а все сопутствующие звуки услышали уже потом…
- Вели-и-икая наковальня, праматерь всех кузнецов… - протянул Хрольв, как мне показалось, даже с некоторой завистью. – «Мамонт», тяжелый штурмовой голем, модель «3Б»… Древний, как дерьмо того же мамонта, но нам и такого хватит…
Я кивнул, не отвечая. Мамонтов я видел на картинках в книгах по истории, в академической библиотеке. И, если честно, на кого, на кого, а на мамонта – эта здоровенная штука (клянусь, ярдов десять высотой, не меньше!) – походила меньше всего, на мой невзыскательный взгляд.
Массивное призматическое тело. Там, где положено быть голове – усеченный конус, то и дело пускающий солнечных зайчиков. (Я спросил Хрольва, что это за отсветы, и получил ответ – зеркальца обзорных перископов, передают изображение на экраны в боевую рубку оператора, которая расположена как раз внутри «туловища». На «плечах» - короткие и толстые, напоминающие окурки сигар, орудийные стволы с массивными приливами на казенной части, по два на каждом «плече». «Руки» - длинные, как у обезьяны, как бы ни было избито это сравнение, и увенчаны массивными… То ли землеройными ковшами, то ли снегоуборочными скребками – не знаю, на что это похоже. Ноги сравнительно короткие, с широкими массивными «ступнями».
- Он такой здоровый из-за силовой установки – аж две паровых машины, расположены в «животе»… - пробормотал Хрольв. – Попутно эти машины подают пар в карронады на плечах, видите?.. Они не особо дальнобойны, но при их калибре… В обойме каждой по два заряда плюс один в стволе – итого двенадцать динамитных бомб… Когда он дойдет до крепости…
- Когда он дойдет до крепости, он вряд ли станет самой большой из наших проблем, - невольно скаламбурил МакРейв. – Смотрите, они разворачиваются для очередной атаки… Лейтенант, ваш бинокуляр!..
Я невольно вздрогнул – на секунду мне показалось, что я слышу голос Люверса…
МакРейв приник к окуляром, но почти сразу опустил прибор и зло зашипел:
- Это не ушедшие… Это… - еще раз приникнув к окулярам, он всмотрелся в опушку леса, чтобы в чем-то убедиться, затем повернулся к нам: - Поздравляю, джентльмены. Дело еще хуже, чем мы предполагали – «ушедшие» стакнулись с кантонцами. На атакующих – форма их морских егерей. Свежие силы, натиск которых мы можем не сдержать… Поднимаем всех – сейчас будет жаркая драка… Лейтенант, передайте МакБойлу – открыть заслонку южных ворот, всех гражданских – за мост, мы постараемся дать им время уйти… Всем орудиям – огонь по голему…
- У нас тех орудий-то… - зло оскалился Хрольв. – «Мамонты» - одни из самых бронированных машин… Тяжелый, неповоротливый – но крепкий. Есть уязвимые места на ногах, поршневые системы, но попасть в них из орудия… Артиллеристу для этого надо быть очень везучим сукиным сыном, скажу я вам… А пару попаданий в корпус, даже из шестидюймовки – он переживет и не заметит… Нет, тут надо иначе… Я пошел, джентльмены. У меня есть, чем его встретить, только бы не заметил, иначе он меня из своих карронад расколупает до того, как я до него доберусь…
- Куда Вы, прапорщик? – подозрительно посмотрел на гнома МакРейв.
- Раскочегаривать тот обрубок, который мне удалось собрать из остатков голема, пары старых артиллерийских паровых тягачей и приводных цепей, запасной комплект которых вы с лейтенантом так любезно помогли мне добыть в Драгефьордене. Кстати, спасибо вам за это – чуял, что они нам пригодятся… Готовьте людей, джентльмены – мне придется ждать, пока он не разгребет основной завал, иначе я до него не доберусь – из моих бортовых орудий его не расколупаешь, потому придется привычно, в рукопашную…
…Мы все – все, кто остался и может держать оружие – съежились с внутренней стороны северного вала, и слушаем, как размеренно, со скрежетом и стуком чудовищные «кисти рук» вражеского голема разгребают проход в завале, образовавшемся на месте северных ворот. Вражеская пехота – то, что это кантонцы, уже можно разглядеть невооруженным глазом – сосредотачивается у заваленных рвов для последнего броска. Мы попытались сдержать их ружейным огнем с валов и боевых площадок бастионов, но бронированный гигант четырьмя выстрелами из своих «наплечных» орудий показал нам всю гибельность подобной затеи… В итоге огонь по кантонской пехоте сейчас ведут только стрелки нижних боевых галерей двух бастионов, а из-за ограниченности амбразур по площади и количеству огонь наш, увы, малоэффективен…
МакРейв, Уилфорд и я стоим сейчас в боевой галерее первого бастиона – МакРейв через амбразуру наблюдает за пехотой противника. Наконец он, вздохнув, оборачивается к нам.
- Идем, джентльмены. Они прекратили обстрел – слышите? Сейчас пойдет пехота. Видимо, их голем сделал свое дело, расчистив путь для атаки… Ну точно, они разворачиваются… - сказал капитан, еще раз приникнув к амбразуре.
Звук ружейного залпа снаружи прозвучал приглушенно – сказалась толщина стен. Видимо, противник, прежде чем атаковать, решил еще раз «прочесать» наши позиции огнем – на этот раз, ружейным… Либо будут атаковать под прикрытием «команды огневого обеспечения» - когда несколько подразделений, действуя в рассыпном строю, прикрываю штурмующих ружейным огнем, что называется, «через головы наступающих»…
МакРейв как-то странно кашлянул и неловко отвалился от амбразуры. Уилфорд успел его подхватить, но я уже видел, что в этом нет никакой необходимости – вместо правого глаза у моего командира роты зиял кровавый провал. Капитан умер мгновенно.
Уилфорд аккуратно положил тело капитана на пол, секунду помолчал, а потом, обернувшись ко мне, просто сказал:
- Пошли…
Я выбежал из каземата, торопясь присоединиться к своим солдатам. Количество моих подчиненных существенно возросло – я в роте сейчас остался из офицеров один… Торопливо оглядываюсь – ближе всего ко мне находятся мои подчиненные из первого взвода – О’Доннел, Гулл, МакБерр… Хотелось бы мне сказать, что их лица полны угрюмой решимости драться до конца, но чего уж тут – у меня самого поджилки трясутся…
Внутрь крепостного двора вдруг «выстреливает» фонтан из битого кирпича, камней, обломков деревянных брусьев и досок – и мы видим уплывающий вверх стальной ковш – «руку» вражеского голема. И сразу же над крепостью раздался мощный трубный рев, в котором мне послышалось торжество…
…И, как ответ на этот рев, со стороны полуразбитого ангара доносится ответный гудок, и на остатки крепостного плаца выкатывается…
Я даже не знаю, как это назвать – «голем на тележке»? Дедушка моего друга, Арнгейра, там, у нас, в Роумсвальбе… Он тоже служил в армии, как и мой папа, как и дядя Хогни… Он вернулся без обеих ног, и передвигался на маленькой низенькой тележке с небольшими колесиками, помогая себе руками… Вот нечто подобное и выкатилось сейчас на плац, и, весьма бодро набирая скорость, победно свистя гудком, понеслось в сторону разобранного завала.
Голем врага с нашей позиции не виден, но мы услышали резкое шипение, и затем дважды – сдвоенное «ТУННЦ» паровых орудий. На южных валах вспыхивают огни разрывов - вражеский пилот завысил прицел…
…Механический кадавр, созданный руками Хрольва и его родичей, отвечает – с резкими хлопками на его «плече» начинает работать артиллерийская установка – три соединенных друг с другом ствола, я вижу, как после каждого выстрела блок стволов поворачивается – слышу частые разрывы где-то за бывшими воротами, гном явно не утруждает себя прицеливанием, да ему это и не нужно – его задача, скорее, не дать прицелиться врагу, заставить того нервничать – и на всех парах несется на сближение. Почему-то в голове всплывает картинка, виденная мной в детстве в одной из немногих книг, которые дарили мне родители – огромная туша дракона, и несущийся на него, выставив копье, сравнительно небольшой рыцарь на коне…
…Топнув «ступней», от чего, мне кажется, вздрогнула земля, гигантский «дракон» (точнее, «мамонт»…) делает шаг навстречу, и с размаху опускает свою железную «пятерню» на голову нашего «рыцаря». Но Хрольв не стал отворачивать. Наоборот, вытянул вперед «руку» своего голема, вместо кисти на которой виднелось что-то вроде здоровенного двузубого кинжала – и с диким металлическим грохотом врезался в великана…
…Когда Хрольв сказал, что «ему есть, чем встретить противника», я невольно подумал, что увижу… Ну, что-то вроде рыцарского поединка, описанного в романах того же Думеши… Или Уолтера Шкоттла… Ну, когда «…барон сошелся со своим врагом посреди бранного поля… Ненависть переполняла их, ненависть полнила сердца, но не головы - головы оставались холодными, и непримиримые враги кружили, начав древнюю пляску клинков, то и дело высекая искры из лезвия меча противника и щепки – из его щита… Равные по силе, они пристально ловили миг, когда один из них совершит ошибку – последнюю в своей жизни…» Как-то так…
…Реальность в очередной раз показала, что прав был наш Бульдог – в смысле, что все оказалось проще, прозаичнее, и совершенно непохоже на те яркие картины, что рисовало мне воображение. Первой моей мыслью, когда я увидел, куда нанес удар управляемый Хрольвом механический калека, было «ниже пояса бить нечестно!» Ну да… «Рука» голема Хрольва врезалась аккурат туда, где у мужчины находится… Ну… Ну, понятно, в общем. И сразу откуда-то из… Нижней части живота, скажем так, этого гигантского «мамонта» ударили клубы пара, и раздался донельзя противный, шипящий свист, показавшийся мне жалобным. (Ну да, ударь туда любого мужика – он еще не так фальцетом запоет…) И металлический исполин, как-то разом утратив всю свою мощь, вдруг сел враскорячку на металлическую задницу, а затем, подчиняясь силе инерции удара – неуклюже завалился на спину…
К сожалению, завалился он не один – тяжелый удар стального «ковша» смял «голову» нашего голема-инвалида, и машина, завывая постепенно затихающим гудком, завалилась на «мамонта» сверху, подобно умирающему легендарному королю Амореусу, падающему на труп сраженного им вероломного пасынка…
Две рухнувшие машины застыли причудливой металлической грудой, заунывно подвывая бьющим из сочленений паром. И тогда стал слышен многоголосый вопль «а-а-а-а…» - звук, возвещавший, что пехота врага пошла в атаку.
Всё. Сейчас они будут здесь, перевалят через остатки завала, и…
Додумать я не успел – потому что на «спине» «нашего» голема вдруг открылся квадратный люк, и я увидел голову гнома – с залитым кровью лицом он с большим трудом выползал наружу…
Что меня дернуло – не знаю, но в следующую секунду я уже мчался к нему со всех ног, размахивая неведомо когда выхваченным из футляра Налевым подарком, и абсолютно не заботясь о том, бегут ли за мной остальные…
Но они – бежали. Наверное, это и спасло меня, когда, почти добежав до голема, мы сшиблись с первыми кантонскими морскими егерями…
Все дельнейшее напоминало детскую игрушку-калейдоскоп, которую нам с братьями как-то подарил дядя. Когда при каждом повороте картонного цилиндрика в окуляре разительно меняется картинка…
…Бах! – и валится на спину рослый кантонец с коррезским морским карабином «ЛяПуантень №5»…
Бах! Бах! – и второй сгибается, прижав руки к животу – и на его соломенноволосую голову тут же опускается окованный металлом затыльник приклада чьего-то «Хорпса»…
Бах! Выстрел в какую-то обезличенную тень в мундире цвета морской волны, которая пропадает из моего поля зрения, и я, наконец, вижу нашего гнома – прижавшегося спиной к искалеченной броне поверженного голема, он, опираясь лишь на левую ногу, отбивается топором сразу от трех кантонцев – движения удивительно скупы и выверены, никогда не думал, что топором можно владеть… Так.
К моменту, когда я к нему пробился, Хрольв расправился с двумя противниками – но вот на третьего у него не хватило то ли сил, то ли ловкости, то ли умения. Штык вражеской винтовки врезался в его левое плечо, противник, рыкнув, резко рванул винтовку на себя…
…Чтобы получить от меня пулю между лопаток. Я, не долго думая, вцепился в ворот кожаной куртки упавшего на колени гнома и поволок. Куда, зачем – я не задумывался.
Разворот. Бах! Бах! Две пули в двух подбегающих кантонских егерей, которых от меня сразу же заслонила широкая спина Гулла – эти собранные в конский хвост волосы не узнать невозможно…
Бах!.. Пуля выбивает фонтан крови из головы кантонца, что подбирался со спины к О’Доннелу…
Бах! Бах! – две пули врезаются в грудь солдата, замахнувшегося прикладом на Уилфорда, занятого схваткой сразу с двумя противниками…
Щелк… - легкий, едва слышный щелчок спускового крючка – планка затвора застыла в заднем положении, я израсходовал все патроны в магазине…
А вот у вражеского офицера, в которого я и пытался выстрелить, заряды в барабане револьвера еще оставались.
Близкий выстрел громом ударил мне по ушам, и затем я ощутил очень болезненный удар по бедру, удар такой силы, что упал на колено. Офицер, ощерясь, видимо, досадуя на промах, прицелился мне в голову, нажал спуск, и…
…И боек его револьвера впустую щелкнул по гнезду капсюля на барабанной каморе. Впрочем, он не растерялся, и, бросив револьвер, повисший на шлевке, выхватил из ножен тяжелый даже на вид палаш и, от души размахнувшись, обрушил его мне на голову.
Ничего, кроме «автоматического пистолета», у меня в руках не было, потому под удар вражеского оружия я подставил эту дорогущую игрушку. От мощного удара разом отсохла кисть, клинок вражеского оружия со скрежетом врезался в плоский прилив магазина перед моими пальцами… Сдержать удар такой силы совершенно не подходящим для такой роли предметом мне было не под силу, потому я попытался «слить» его влево, как по клинку шпаги… Увы, в руках моих была не шпага, и потому вражеский клинок, соскочив с металла пистолета, распорол левый рукав моего мундира и больно располосовал плечо.
Сильно толкнувшись ногами, врезаюсь плечом в живот нависшего надо мной противника. То ли он оказался не готов, то ли мой толчок оказался слишком силен – но я сбиваю его с ног, и, навалившись сверху, торопливо дергаю рукоять шпаги. С легким дребезгом в моей руке оказывается обломок клинка длиной фута полтора (потом я пойму, что шпага спасла мне ногу – пуля, выпущенная офицером, попала в ножны, сломав клинок пополам)… Но это, хоть и сломанное, а оружие, и на такой дистанции оно даже удобнее – раз за разом я вгоняю обломок в бьющегося подо мной противника, совершенно не заботясь, куда и как пытаюсь колоть…