Глава 26

…Противник находится от нас в пяти часах пешего марша – кавалеристы Меррида выполняют свои обязанности на совесть, ведя разведку и осуществляя боевое охранение, и потому мы работаем, как каторжники, откатывая на руках брошенные повозки на вершину небольшой… Возвышенности, все же холмом этот заросший высокой травой бугор назвать язык не поворачивается. Откатываем на вершину, заваливаем набок – в общем, как и пять дней назад, мы возводим подобие полевого укрепления. Благо, брошенных повозок здесь, у переправы, скопилось в изобилии – на любой цвет и вкус, как говорится. Как закончим с нашей «временной фортификацией», как называет это Люверс, начнем вкапывать в землю орудия – благодаря взятым трофеям, наш орудийный парк пополнился тремя двухдюймовками. Могли бы забрать все шесть, но Люверс, понимая, что на них не набирается расчетов, посчитал излишним тащить их с собой, и приказал подорвать… Собственно, даже если бы мы решили тащить их с собой – три дополнительных орудия нашу участь нисколько не облегчат… Да… Если успеем вкопать орудия – начнем зарываться в землю сами. Если успеем, повторюсь – потому как северяне в пяти часах пешего марша… Были два часа назад, когда один из разъездов вернулся из поиска с докладом. И что-то мне подсказывает, что вряд ли они будут любезно ждать, пока паромы перетащат через черную воду Хэльфэльвена, неспешно текущую под свинцово-серыми низкими тучами, затянувшими сегодня небо, всех скопившихся на берегу гражданских… А потом и нас – с пушками и лошадьми…

…Позавчера мы соединились с отрядом полковника Меррида, а вчера наши соединенные силы вышли к реке Хэльфэльвен, за которой Меррид планировал повернуть на юг… Вышли только для того, чтобы выяснить, что капитальный мост, по которому наш батальон перешел реку, когда направлялся в приграничье, не менее капитально уничтожен. Причем местные жители утверждают, что сделали это не воздушные корабли противника, а саперы одного из наемных подразделений «северной торговой»… Что здесь делают местные, и почему еще не сбежали? Работают на спешно созданной ими паромной переправе, перевозя беженцев через реку. Переправа представляет собой три больших плота, сколоченных хоть и наспех, но даже на вид – надежно. С помощью перекинутых с берега на берег тросов плотовщики гоняют свои «суденышки» туда-сюда. Повозки, телеги, даже тягловых животных – на плоты загонять запрещено, берут только, как сказал один из паромщиков, «живые души». Хочешь переправлять скотину – привязывай ее веревкой к краю плота, и пусть плывет следом, если хватит сил – выплывет. Ну, а не хватит – значит, веревку безжалостно обрубят, предоставив животному выкручиваться самому…

…Кстати, таким образом – на веревке за плотом – переправляются не только и не столько животные, сколько беженцы – места на плотах мало, а оказаться на том берегу реки хотят многие, и как можно скорее, так что во время каждого рейса за плотами виднеются десятка по два голов – с бревен плота свисают веревки, и те, кто, несмотря на уже изрядно похолодевшую водичку, решает переправляться таким образом, наматывают конец на руку – и тащатся в кильватере… Над нашим берегом стоит неумолчный гул, в котором смешались плач, причитания, ругань…

Посмотрев на все это, и узнав от местных, что уничтожен не только этот мост, но и расположенный в пятнадцати милях выше по течению, Люверс и Меррид, не сговариваясь, отвели отряд от берега и начали оборудовать позицию. На оной позиции наши командиры планируют встретить силы северян, когда они подойдут, дабы дать возможность переправиться как можно большему числу гражданских – даже с учетом того, что переправа работает и днем и ночью, а часть беженцев решила рискнуть и уйти выше по течению, чтобы поискать там более доступный способ оказаться на том берегу – дело идет небыстро, тем более, что беженцы продолжают подходить – мелкими группами, все в более растрепанном виде, и принося с собой слухи – все более панические. Так что мы готовимся к бою, результат которого, к сожалению, «немного предсказуем», как выразился Хрольв.

Наверное, единственное, что хорошо в данной ситуации – с продовольствием проблем нет – брошенной скотины на нашем берегу хватает, и мясо в наших котлах появилось в изобилии…

Часовых мы не выставляли – от кого? Северяне скрытно не подойдут, скорее уж, заявят о себе посредством пальбы из всех орудий – и в этой ситуации часовые никак не помогут; а отгораживаться постами от сорванных войной с насиженных мест бедолаг (в том, что это война, уже никто из нас не сомневается) – просто глупо. Да и неинтересны мы им, у них сейчас другая забота – как побыстрее на том берегу оказаться…

В общем, никаких постов мы со стороны реки не выставляли, и потому, когда, опершись руками на рукоятку кирки, оглядывая получившуюся артиллерийскую позицию, которую мой взвод заканчивал оборудовать, я вдруг услышал сзади незнакомый басовито-хриплый голос, спросивший:

- Лейтенант, здесь командуете Вы, или есть кто-то из старших офицеров? – я чуть не подпрыгнул от неожиданности.

Неспешно оборачиваюсь, на всякий случай поудобнее перехватывая кирку – а то мало ли… Передо мной стоят двое кобольдов – двое крепких стариков лет шестидесяти – из кланов МакУолт и МакХорн, если глаза мне не врут. Грубые куртки из овечьей шерсти, волосы с густой проседью, седая шерсть на ушах. На лицах… Лица имеют выражение угрюмо-усталое – наверное, так будет точнее всего. На плечах – винтовки Йоркена, причем оба несут их непринужденно-ловко, как давно привычный инструмент. Это само по себе ни о чем не говорит, у нас в Баккеланде многие к оружию с детства привычны. Однако выправка, присущая тем, для кого военный мундир давно стал второй кожей, наводила на мысль, что я вижу перед собой, что называется, «коллег по ремеслу», хоть и явно бывших…

Глядя мне в глаза, оба с достоинством представились, как полагается в Аранийской армии:

- Отставной капитан МакУолт, южный пограничный…

- Первый лейтенант МакХорн, четвертый егерский, рубеж Великого Леса. В отставке.

- Второй лейтенант МакДин, девятый пехотный полк. – В свою очередь, представляюсь я, затем, обернувшись, озадачиваю первого попавшегося мне на глаза солдата, которым оказался Гулл: - Рядовой Гулл, разыщите полковника Меррида или майора Люверса, скажите, что их хотят видеть…

- В этом нет нужды, лейтенант, - хрипловатый голос Меррида раздается совсем рядом. Поворачиваю голову, и вижу обоих – Меррида и Люверса. В руках у Меррида здоровенная подзорная труба, медный корпус которой надраен так, что глазам больно, у Люверса – большой блокнот, на котором виднеется схематичный карандашный набросок позиции – видимо, сектора обстрела размечают…

- Полковник Меррид, начальник северо-восточного особого пограничного участка, пограничная когорта Баккеланда. – Меррид, как старший по званию, взял общение на себя: - Майор Люверс, командир первого батальона девятого пехотного полка. Чем можем быть полезны, джентльмены?..

Отставники переглянулись, затем бывший капитан МакУолт, глядя в лицо Меррида выцветшими серыми глазами, неторопливо произнес:

- Полковник… По имеющимся сведениям, северные ублюдки не далее, чем в полудневном пешем переходе, а здесь, на переправе на данный момент скопилось не менее трех тысяч гражданских…

- Я это знаю, - флегматично пожал плечами Меррид. – К сожалению, с переправой мы ничем помочь не можем – только прикрыть вас, когда враг, наконец, доберется сюда…

- Можете, - несогласно покачал головой МакУолт. – Нам нужны винтовки, хотя бы пара десятков… А лучше – три. Ну и патроны к ним, если поделитесь, конечно… А то винтовки есть не у всех, а с охотничьими ружьями против регулярных частей «ушедших»… Воевать не очень сподручно…

Теперь недоуменно переглянулись Меррид с Люверсом, да и остальные, слышащие этот разговор, оставив свои дела, с любопытством уставились на двух стариков.

- «Нам» - это кому? – поинтересовался Люверс.

Капитан МакУолт невесело усмехнулся и ответил:

- Ополчению, майор. Если это можно так назвать…

- Когда утром принесли слух, что ушедшие близко, стало ясно, что все переправиться не успеют, - вклинился молчавший до этого «камышовый кот» из МакХорн, - Мы с Хальфданом, - кивок на капитана МакУолт, - соседи, знаем друг друга достаточно давно, да и с нами шли многие… Сначала со знакомцами переговорили, потом… Потом собрали круг, кликнули добровольцев… В общем, полковник, нас набирается почти четыре сотни – кто служил, или просто умеет держать оружие. Все – не младше пятидесяти, так что… - теперь уже бывший первый лейтенант невесело усмехнулся, - сегодня, если что, в бой пойдут одни старики…

- У нас нет лишних винтовок, джентльмены, как и лишнего пороха, - негромко произнес Меррид. – А самое главное – мне не очень понятны ваши намерения…

- А чего здесь понимать? – пожал плечами МакУолт. – Займем позиции вместе с вами. Не думаю, что почти четыре сотни штыков будут вам лишними, когда они сюда доберутся…

- Намерение, несомненно, похвальное, - отвечает Меррид, - Но более разумным для вас мне видится переправиться вместе со всеми, и охранять свои семьи. Сил, чтобы прикрыть переправу, у нас и так достаточно…

- Полковник, - насмешка, звучащая в голосе МакУолта, настолько горька, что ей можно приправлять мясо вместо перца, - Нет нужды рассказывать ободряющие сказки, здесь нет детей… Старый Гуннар, примчавший с утра во весь опор, сказал, что северян, вставших лагерем у Бриннебю, никак не меньше трех батальонов. А старый Гуннар служил с Альвом, - кивок в сторону первого лейтенанта МакХорна, - в одном полку, считать он умеет, да и что такое разведка – знает совсем не понаслышке, там, на границе Великого Леса, они совсем не заготовкой дров занимались почти двадцать лет… Ну и самое главное – после того, как уйдут гражданские… Мы прикроем Вашу переправу. Дать переправиться на тот берег слаженному воинскому подразделению – это разумнее, чем сидеть на берегу и гадать – успеют ли твои родные переправиться, или до них доберутся «медведи»… Решайте, полковник. С патронами… Если что, успеем переснарядить хотя бы по три-четыре штуки на ствол, из охотничьих… Винтовок бы нам, хоть сколько…

Меррид и МакУолт какое-то время меряются взглядами. Полковник отвел глаза первым.

- Хорошо, - произнес он, глядя куда-то на носки сапог старика. – Ведите своих людей, капитан. С винтовками мы… Поможем… Майор, сколько у нас имеется в запасе?

- От тех раненых, кто не дотянул до переправы, осталось тридцать семь штук…- произносит Люверс. – Вот с патронами – хуже, дать сможем лишь по пять-шесть штук на винтовку… В самом лучшем случае – десяток.

Капитан МакУолт снова невесело усмехнулся:

- Ничего, майор, нам хватит. Эти бы расстрелять успеть…

С этими словами старики привычно козырнули, хотя с винтовками на ремне могли этого не делать, и, повернувшись «кругом», пошли к берегу.

- Не было печали… - вполголоса пробормотал Меррид.

- Бросьте, полковник, - устало отозвался Люверс. – Они правы. Лишних людей, тем более, знающих, с какой стороны заряжается винтовка, не бывает. По крайней мере, не в нашем случае, учитывая, что их данные о численности противника совпадают с нашими…

- Их данные как бы даже не преуменьшены… - Меррид, сморщившись, как будто он хлебнул уксуса, вскинул лицо к мрачному небу, готовому вот-вот пролиться дождем. – Я знаю, что они правы, Люверс… Но мне от их правоты почему-то только хуже. Ладно, это все лирика, - полковник устало потер кулаком свой красный, слезящийся глаз. – Лейтенант, Вы закончили с позицией? Тогда перемещайтесь с вашими людьми на правый фланг, вон туда – Меррид махнул рукой в сторону крайнего, составленного из опрокинутых телег и фургонов, укрепления, - и начинайте окапываться. Ваша позиция будет там…

Когда мы начали окапываться на правом фланге, я увидел идущий к нам со стороны лагеря беженцев на берегу… Строй. Колеблющийся, неровно шагающий – те, кто в нем шел, не всегда попадали в ногу – но все же это был строй. Даже отсюда было видно, что люди и кобольды, шагающие в нем, успели прожить немало зим – старики не соврали, в нем явно не было никого моложе пятидесяти.

Движение строя сопровождал неумолчный гул – многих из идущих сопровождали женщины, дети… Кто-то лез обниматься, кто-то причитал… Но чем ближе строй стариков подходил к нашим позициям – тем больше плачущих родственников оставалось на обочине. Отрывая от себя обнимающие руки родни, коротко, а иногда и резко, прощаясь, старики твердо шагали на позиции…

- Деда! – раздается тонкий крик. Какая-то девчонка лет двенадцати вцепилась в седого, как лунь, старика. Рядом, размазывая кулачками слезы по щекам, топчутся двое детей помладше – мальчик и девочка, лет по семь-восемь. Лисы. Судя по узорам на рукавах шерстяной рубахи старика, что выглядывают из-под овчинной безрукавки – клан МакПерри… - Деда!! Куда ты?!!

- Со всеми. На бастионы. – Отвечает старик глухим голосом.

- Какие бастионы!.. Ты же старый!! Ты еле ходишь!!! КУДА ТЕБЯ НЕСЕТ, СТАРЫЙ ТЫ ХРЕН?!!! – голосит девчонка.

Старик останавливается, и, склонив голову, смотрит на девочку, как мне отсюда кажется, удивленно.

- «Старый хрен»… - глуховатый голос старика звучит укоризненно и… весело?!.. – Так-то ты, Виллю Эйнардоттир, разговариваешь со своим прадедом и хранителем памяти рода? Разве я этому тебя учил?

Девочка секунду смотрит старику в лицо, а затем ломается, утыкается лицом ему куда-то в овчинную безрукавку на животе, обхватывает руками. Плечи ее вздрагивают.

- Деда… - всхлипывает она. – Как же… Как же мы… Без тебя… Ведь мы… Ведь ты же…

- Я слишком стар, как ты и сказала, - качает головой старик. – Слишком стар – чтобы построить хижину, пахать землю, охотиться… Слишком стар, чтобы позаботиться о вас. Я слишком стар даже для того, чтобы нести на руках Хринга и Вигдис, когда они устанут…

- Я сама буду их нести, только не уходи!!! – девочка отчаянно вскидывается, смотрит в лицо старику. – Деда… У нас же никого кроме тебя… - младшие дети вцепляются в штаны старика, слышно, как они, всхлипывая, уверяют его, что они не устали, они сами пойдут, только…

Старик медленно поднимает руку и ласково гладит девочку по голове.

- Эххх, лисята… Виллю… Ты правильно сказала – я еле хожу. Пока у нас была повозка, это не имело такого значения, но теперь… Нам никто не позволит загнать повозку на паром…

- Мы можем привязать Обжору к плоту и пустить вплавь! Он сильный, он переплывет!!! А потом ты сядешь верхом…

Старик невесело засмеялся.

- Виллю, я никогда не ездил верхом. Даже если наш мерин позволит мне сесть ему на спину… Я слишком стар и бессилен. Сколько я продержусь? Час, день? А когда я, без седла и потника, намну ему холку? Что дальше?.. Нет, дети… Так или иначе… Но вам придется оставить меня. Так что лучше сделать это сейчас, когда вы можете проводить меня, как воина, уходящего в бой… А не тогда, когда оставите обессиленного на обочине дороги на расправу «медведям», и будете уходить, медля, поминутно оглядываясь и теряя драгоценное время на укоры себя самих за то, что не в силах изменить…

- Деда… - чувствуется, что девочка почти смирилась, но все равно, пытается найти хоть какую-то причину, чтобы заставить старика остаться с ними… Хотя бы на день или на час. – Деда… Ты же слепой почти…

- Для того, чтобы, как когда-то, бить соболя в глаз – да. – Пожимает плечами старик. – Но с этой старушкой, - старик поднимает руку, и становится виден древний кремневый мушкетон с расширяющимся раструбом дула, который он нес, - С этой старушкой мне и не нужно целиться – главное, выстрелить в сторону врага… А если Всеотец будет ко мне благосклонен – я успею перезарядить, благо глаза мне для этого и не нужны, и выстрелить еще раз…

Какая-то женщина – похоже, из клана МакБран, подходит к старику, кланяется, что-то негромко говорит ему. Старик кивает. Женщина приседает, гладит младших детей по головкам, берет их за руки.

- Деда! – вдруг отчаянно вскрикивает младшая, вырываясь. - Дедааа! Ты так и не рассказал мне историю нашего рода! Ты ведь обещааал!!!

Старик, опираясь на свой древний мушкетон, тяжело опустился на одно колено, затем положил руку на голову малышки. Та затихла, хлюпая носом.

- Обещал, - негромко произнес старик. – И Всеотец, когда я увижу его, спросит с меня за невыполненное обещание… Как и за все другие, что я оставлю неисполненными, уйдя сейчас. Но вы все, - старик обвел детей взглядом, - Должны понимать главное. С моей смертью наш род не умрет – умрет только старая история нашего рода. Исчезнут многие славные имена, это правда, и этого жаль – но вы, последние из нашего рода Кнута, ветви Краснобородого – вы уйдете для того, чтобы написать новую историю. Может быть, - старик кривовато усмехнулся, - вы начнете ее с того, что старый Торир, прежний хранитель памяти рода, остался на правом берегу Хэльфэльвена, дабы дать вам уйти подальше от наступающих на пятки «медведей», унеся с собой старые легенды рода… И ваши дети вспомнят с благодарностью и меня, и тех из наших предков, чьих имен они теперь не узнают, но которыми по праву могут гордиться! Так что идите – и не оглядывайтесь. И сделайте так, чтобы наш род жил и крепнул дальше!

С этими словами старик, кряхтя, поднялся и хотел было повернуться, но, что-то вспомнив, посмотрел на мальчика.

- Хринг, - произнес он. – Я не лишаю тебя права на месть… Но поклянись мне сейчас, копьем Всеотца и громовым молотом поклянись, что, если решишь встать на этот путь – то не раньше, чем вручишь скрам своему третьему сыну. Не раньше! – малыш, запинаясь, пробормотал слова клятвы. Старик кивнул. – Хорошо. Теперь я спокоен. Идите, дети. Идите… И не оглядывайтесь.

После чего старик выпрямился во весь рост – он оказался весьма высок для кобольда, да еще по-стариковски костляв, из-за чего казался еще выше, а худые руки его, в которых он нес мушкетон, казались непомерно длинными. Загребая ногами и подслеповато щурясь, он пошел куда-то к центру наших позиций.

Не оглядываясь.

…День уже клонился к вечеру, когда последние из беженцев вступили на паромы, и отправились на левый берег; тогда же примчался взмыленный патруль, донесший, что передовой отряд «северян» не далее, чем в двух милях от нас. Тогда старый МакУолт сказал, чтобы мы отходили к паромам, только орудия придется оставить – «у нас есть, кому за них встать», - сказал старик. – «Пуганем северных медведей напоследок, да остудим излишне горячие головы. Пока они подтянут пушки и будут расстреливать позиции – вы успеете уйти и сжечь паромы»…

…Мы действительно успели переправиться. Первые нестройные ружейные залпы мы услышали уже на левом берегу черной реки Хэльфэльвен, когда все три плота, обложенные хворостом, уже горели ярким пламенем. Затем, уже выйдя на дорогу, ведущую в Йоккехольм, мы услышали артиллерийскую канонаду; потом канонада стихла, громыхнула еще пара нестройных залпов, сменившаяся вспышкой частой пальбы; потом пальба сменилась несколькими одиночными выстрелами, а затем… Затем настала тишина…