Глава 17

Час пополудни. Полчаса назад мы с капитаном затащили в мою комнату в гостинице тюки с барахлом, после чего капитан еще раз напомнил, что завтра у нас визит на морской завод, он заедет в девять, и распрощался, оставив меня разбираться с вопросом – что брать с собой, а что отправлять почтовой службой от греха подалее – самостоятельно. Последующие полчаса я просидел, пялясь на тюки и ломая голову, что же брать, учитывая предстоящий пеший переход, пока меня не озарила простая идея – а что я брал на полевые выходы в академии? Логично же предположить, что то, что я брал с собой тогда – пригодится и сейчас, и наоборот? С этими мыслями я, наконец, взялся за дело…

Как говорил в свое время О’Дуайт – «начинайте с ног, джентльмены». С ног… Сапоги. Распотрошив два тюка, я, наконец, нашел искомое. Выданные мне добротные сапоги коричневой кожи… Да, солдатские, но, судя по тому, что я уже увидел, на такие вещи здесь не обращают внимания… Сапоги для похода – вещь крайне удобная и практичная, но у конкретно этих сапог есть серьезный минус – они новые. В чем же тут минус? Да хотя бы в том, что при длительном переходе, как бы я ни мотал портянки (кстати, тканью на портянки тоже надо озаботиться!), ноги я сотру, как пить дать… Тогда что же, оставлять мои башмаки? Либо необходимо разносить сапоги до перехода. А что для этого надо? Правильно, крепкий алкоголь, как делал дядюшка. Смачиваешь кожу сапога изнутри – и на ногу… Хм. Можно попробовать.

Так, надо записывать – что я беру с собой, и что надо докупить… Я полез в ранец и достал закупленные в Грейстоуне пачку бумаги, тетради, походный письменный прибор… Кстати! Вот это все мне в походе нужно? А зачем? В академии мы вполне обходились тетрадью, в которой вели вообще все конспекты, карандашом и ластиком. А сейчас? Хотя… В роли кого я буду в походе? Скорее всего – МакРейв поставит меня командовать взводом, ну и, попутно, сделает своим заместителем. То есть, как минимум, где-то записать поименный список рекрутов мне понадобится… С этими мыслями беру одну тетрадь, открываю свою офицерскую сумку и убираю ее туда, следом за ней туда отправляются карандаш, ластик и перочинный нож. Остальное – на стол, это поедет почтой… Только пару листов бумаги взять, буду записывать – что докупить, чтобы не забыть…

Так, с обувью – решено, буду разнашивать сапоги, тем более, что до похода мне предстоит поездка к месту сбора рекрутов, пока обмундируем, пока вооружим… Время будет. Так, ткань на портянки (носок в походе не напасешься, портянки поудобней будут), крепкий алкоголь или вообще – спирт… Дальше. Белье… Пару в запас, и будет. Остальное – в кучу, предназначенную на отправку. Брюки! Где? Так, лезем в следующий тюк… Вот они. Мундир, летний. Кепи – увы, но мое академическое имеет иные выпушки, можно их спороть, конечно… Но зачем? Так что – берем новое. Ремень… Свой, купленный в Грейстоуне – он поудобней и помягче выданных, да и привык я к нему в дороге. Про ранец я еще на складе сказал – мой удобней и вместительней. Фляга… Фляга однозначно нужна, ее – с собой. Шинель? С собой, обязательно – в походе шинель тебе – и навес, и одеяло, так что – в скатку. Оружие… Револьвер – с собой, это даже не обсуждается, кстати – необходимо найти лавку оружейника и озаботиться порохом и свинцом – до этого таскать с собой заряженный револьвер надобности не было, а сейчас – мы идем в расположение полка, который дислоцирован ближе всех к первой линии фортов… Так что – «порох, свинец» - записываем… Запасные барабаны, подсумок, минимальную принадлежность – в ранец. Шкатулка от револьвера поедет почтой. Винтовка? С одной стороны, зачем мне здесь, во внутреннем Баккеланде (куда уж внутренней – побережье!), винтовка? С другой – я сам сказал, что конечный пункт назначения весьма близок к нашей северо-восточной границе. Да и новости, которые я слышал еще в Арании… Нет уж, лучше с винтовкой, чем без нее… Вот и еще один пункт – патронами к ней надо озаботиться… Хотя… Мы же будем получать оружие на каком-то там арсенале? А Айронсайд говорил, что купленный мной карабин прекрасно «кушает» штатный хорпсовский бумажный патрон? Да и пули тридцатого калибра тоже прекрасно переваривает? Вот там и разживусь…

Остаются подарок Наля и моя шпага… Увы. В походе каждая унция веса будет на счету. Поэтому поедут они в крепость №9 почтовым отправлением…

Я азартно сортировал свои вещи, руководствуясь простым принципом – если я обходился без этого в поле, будучи кадетом, то зачем это мне сейчас? К некоторым вещам возвращался, прикидывал – действительно, нужно, или нет… Что-то оставлял, что-то откладывал во все увеличивающуюся кучу вещей, которые отправятся по почте… Наконец, закончил, и с удивлением обнаружил, что вес моей поклажи изменился в меньшую сторону. Это хорошо. Еще раз осмотрев поклажу, усмехнулся – для привычного кадетского набора вещей не хватало только ложки, кружки да котелка… Кстати! Пожалуй, стоит озаботиться, не лезвие же «перочинника» в качестве утвари использовать?..

Ну вот, более-менее определился. Судя по стуку в дверь – хозяйка пришла звать на обед, то есть – сейчас два часа… Отлично, после обеда соберу мундир, брюки, шинель – и отправлюсь искать портного, чтобы завтра, по выражению МакРейва, предстать «в виде, соответствующем офицеру девятого пехотного»… Хотя – чего его искать? У хозяев спрошу, наверняка посоветуют кого-нибудь. Заодно и свои брюки починю… Ну, и за намеченными покупками пройдусь.

…Иногда бывает так – день хороший, солнце светит, ничего не предвещает беды – а вдруг – бац! – и настроение твое падает ниже уровня морского дна. И все – жизнь – компостная яма, солнце – полупотухший факел, женщины… Про женщин лучше даже не упоминать… И все это – на совершенно ровном месте, без каких бы то ни было причин. А бывает наоборот – вроде и проблем куча, и будущее мраком покрыто – а ты идешь, выставив клыки в улыбке, все восемь, просто потому, что настроение отличное – и тоже непонятно, почему.

Вот в таком хорошем настроении я сейчас и пребывал. И действительно – вроде особо не с чего… Наоборот, уже четыре часа мотаюсь по городу, вывалив язык. Сначала – к портному, которого посоветовали хозяева гостиницы, где за пятнадцать минут по мне подогнали новые брюки, и взяли на переделку мундир и шинель… Ну и старые брюки в починку, хотя мастер, глядя на мои швейные потуги под левым коленом, лишь вздохнул укоризненно да головой покачал. А вот кепи не взял, отправил в шляпную мастерскую… И сказал – через два часа все готово будет… Зато с льняной тканью на портянки помог, просто спросил – сколько нужно, и отрезал от своих запасов… Да… В шляпной мастерской сдал кепи, чтобы верх обшили алым галуном, как в полку положено, и сразу же, пока ждал – в замеченную рядом винную лавку. Хозяин лавки, когда уяснил, что, а главное, для чего мне нужно, посмотрел на меня, как вахмистр на свежую кучу конского навоза посреди спального расположения казармы, но зато дал дельный совет, в смысле, адрес аптеки, в которой имелся гномий перегонный куб. В ходе беседы с хозяином аптеки я совершенно случайно узнал адрес оружейной лавки (ага, конечно…). Оружейник вполне ожидаемо оказался гномом, который, узнав, что мне нужны порох, капсюли и свинец, хмыкнул, выразил сомнения, что люди, кобольды, орки – да кто бы то ни был, смогут правильно отлить в нужник, а не то, что пули, после чего спросил – для какого именно оружия и сколько мне нужно. Узнав, что мне нужно десятка три пуль для Хорпса №4, а также револьверных того же калибра с полсотни, гном уточнил – какой именно револьвер, и, когда я с гордостью продемонстрировал свой «Воблан-Грейн», уважительно кивнул головой и сказал – да, эти дело знают. В общем, с тебя две марки задатка, за заказом зайдешь завтра вечером, будут тебе и пули, и порох, и бумажные патроны для Хорпса… И еще три марки за работу не забудь. Пока бегал в аптеку и оружейную лавку, настала пора идти забирать кепи и мундир – и вот теперь я неспешно иду по городской улочке, перекинув за спину через плечо упакованные в аккуратный тючок мундир, шинель и мои старые брюки и кепи, и кручу головой, наслаждаясь видами старого города. Старый город… Не знаю, сколько этим домам и мостовым лет… Кто-то скажет – узкая унылая улочка, даже сейчас, когда где-то в небе еще горит вечернее солнце – здесь уже сумрак из-за почти сходящихся вверху крышами домов… Да, для тех, кто здесь живет, кто каждый день ходит по этим, стесавшимся от бесчисленных ног прохожих, плитам мостовой – наверное, так и есть… Но… Достаточно просто посмотреть вокруг – на стесанную мостовую, на выветренные камни домовых стен, на старые, толстые двери из дубовых досок, окованных железом… И ты понимаешь, что сумрак этот вовсе не уныл – он таинственен и волшебен; эти камни – дышат стариной, сколько им? Триста? Пятьсот лет? А может, они и времена Гаральда Свирепого помнят, кто знает?.. Кажется – прикоснись к ним, и… И провалишься сквозь эту старую стену прямиком в те времена, когда звенели мечи, боевые топоры со звонким треском врубались в доски щитов, ветер свистел в снастях кораблей кринов, а на горизонте маячили бело-синие паруса аранийской эскадры… Да даже и прикасаться не надо – и так все время чудится, что раздастся неторопливый цокот копыт, и из-за угла выедет рыцарь в полном доспехе, прямиком из отряда графа Лоукостнера, с копьем поперек седла – коим когда-то ширина улицы и регламентировалась…

Надо отдать должное нынешним городским властям – они, похоже, понимают таинственное очарование этих улиц, и всячески стараются его подчеркивать – вон, даже газовые фонари на стенах – и то под средневековые факелодержатели замаскированы… Вид газовых фонарей несколько приглушает очарование момента, выдергивая меня в день сегодняшний, но даже так – я продолжаю неторопливо шагать, втягивая грудью воздух средневековья…

Совершенно седой кобольд, курящий трубку на невысоком крыльце и щурящий слезящиеся глаза на свет фонаря, на секунду тоже показался мне выходцем из тех древних времен. Хмыкнув таким мыслям, я совсем почти собрался пройти мимо, как вдруг мой взгляд зацепился за одну деталь… Тем более, что деталь была весьма внушительных размеров, а именно – вывеска. Вывеска, на которой были изображены молот, клещи и подкова, и которая гласила – «кузница мастера Оддмунда». Но самым примечательным было не это. Самым примечательным было поле вывески – в черно-зеленую клетку, и маленький стилизованный волчий след в правом верхнем углу…

Будь передо мной лис из клана МакРейв… Или рысь из МакБелл… Или куница из МакХоттэ… Я бы кивнул головой, взял под козырек – в общем, поприветствовал бы, и пошел своей дорогой, но пройти так мимо сородича… Да еще и куда как старше меня по возрасту… Стыдно. Поэтому я остановился, и, сняв кепи, поклонился старику, как младший – старшему.

Тот, щурясь, посмотрел на меня, медленно кивнул, и произнес:

- Оддмунд Бьорнссон из клана МакДин, ветвь Легконогого…

- Торвард Магнуссон из клана МакДин, ветвь Черного когтя. – Видимо, старик подслеповат, и не понял, что перед ним сородич.

Старик пожевал губами, кивнул, и негромко сказал:

- Enn enkelle stu og enn tydellig stu for deg, ung ullve (Легкой тебе тропы и ясного следа, молодой волк), - наше традиционное приветствие старшим – младшего. А я вдруг понимаю, что почти четыре года не разговаривал на родном языке… Просто негде и не с кем было… Да я даже с МакРейвом вчера – и то на аранийском разговаривал!

- Skarpe hoggtenner til deg, gamle lederre (Острых клыков тебе, старый вожак), - отвечаю я, и чувствую, как начинают гореть щеки, потому что мой язык, оказывается, отвык от родной речи…

Старик удивленно приподнял брови, услышав мой ответ, но продолжил согласно обычая:

- Konn inn og la Geri og Freki vokte dette husett (Войди, и пусть Гери и Фреки хранят этот дом).

Закон гостеприимства, тем более по отношению к сородичу… Старик чтит традиции. Я ему благодарен, но… Мы хоть и сородичи, но не родственники; не хочу навязываться, не хочу сидеть у него в гостях и давать дежурные ответы на дежурные вопросы его и его семьи… Да и… Честно говоря, чувствую я себя не в своей тарелке… Из-за того, что, оказывается, успел отвыкнуть от родной речи… Потому отказываю, максимально почтительно и уважительно:

- Takk skalle du ha, la Allfarderen for altid beskytte dette husett mot sykdommerre med sitt spyd, men skjebnens ravn harr allerede vist meg veien… (Благодарю тебя, пусть Всеотец всегда ограждает копьем своим твой дом от бед; но ворон судьбы уже указал мой путь…) – надеюсь, не обидится.

Старик кивает, принимая мой отказ, потом, затянувшись трубкой и выпустив дым, покачав головой, ворчит:

- Эхххх, молодые… Все время куда-то торопитесь, нет бы посидеть, поговорить по душам… - все, похоже, с официальной частью покончено.

- Прости, почтенный Оддмунд, но я действительно не могу – получил назначение, завтра уезжаю… - небольшая ложь… Но для уважительной причины – сойдет, а старику, по большому счету, все равно.

- Черный коготь, значит, - задумчиво тянет старик. – Из Хеттенборга?

- В Хеттенборге живут многие из нашей ветви, но сам я из Роумсвальбе…

- Роумсвальбе… Близко от Хеттенборга, но бывать не довелось… Я давненько здесь осел… Вот в Хеттенборге – там родни много… А у тебя там кто из родных?

- Семья дяди… Он умер давно, почти восемь лет назад. Мастер Ингвар Хорудссон, что держал кожевенную мастерскую…

- Не тот, что на рыбалке зимой под лед провалился?.. – спрашивает старик, и, увидев мой слегка удивленный кивок, поясняет: - Сам я его не знал, а вот сын мой, средний, что в Хеттенборге живет, дела с ним вел… И до сих пор с его наследниками ведет… Жалел очень, когда дядя твой умер, говорил – хороший мастер был… А ты сам откуда сейчас? Акцент у тебя, как у тех наших, что из-за моря после службы возвращаются… И погоны офицерские, хотя для офицера ты больно молод…

- Учился в Арании, в военной академии… - видя недоумение на лице старого Оддмунда, вкратце поясняю – что за академия такая, и как я в ней оказался… ну и как (и почему) оказался на родине снова.

- Вон даже как… - щурится на фонарь старик. – Что ж… Удачной тебе охоты, волк. Куда ты теперь?

- В Йоккехольм, в девятый полк…

Старик поворачивается и внимательно оглядывает меня с головы до ног. Я невольно напрягся, перебирая в уме, что я мог сделать или сказать не так?

- А где твой скрам? – вдруг спрашивает Оддмунд.

- Дома, - несколько сбитый с панталыку таким вопросом, отвечаю я. – Не тащить же было его с собой за море, не положено это…

- Всеотец им там, за морем, судья, что им там положено, а что – нет, - хмуро ворчит старик. – Здесь – наши обычаи! Ты идешь на войну! Как можно без скрама? Если падешь на поле боя, и встанешь у врат чертогов Всеотца – что ты ему покажешь? Вот эту пукалку? – тут старый Оддмунд ткнул мундштуком трубки в кобуру у меня на поясе… В то время, когда я мысленно желал ему типун на язык за такие, пардон за тавтологию, пожелания…

- Пошли со мной! – с этими словами старик решительно распахнул дверь, входя внутрь лавки. За дверью обнаружилась небольшая комната, изрядную часть которой занимал П-образный прилавок, на котором были разложены плоды трудов мастера Оддмунда – в основном, ножи. Много ножей. За прилавком стоял кобольд – по виду, мой ровесник, может, чуть младше.

- Вытяни руку, - потребовал старик, затем, когда я исполнил его требование, чуть не обнюхал мои кисть и предплечье, а потом обернулся к юноше: - Атли, дай-ка тот, что мы отковали на прошлой неделе, который в пятницу закончили…

Атли кивнул, нырнул куда-то под прилавок, и достал оттуда скрам в простых кожаных ножнах, со светлой деревянной рукоятью – по-моему, из березового капа.

- Ну-ка, попробуй, - говорит Оддмунд, протягивая скрам мне.

Беру скрам в руки, осторожно извлекаю из ножен. По ощущениям – он длиннее моего, того, что остался у дяди. Того… Который я очень не люблю, потому как он для меня неразрывно связан со смертью отца…

Сжимаю пальцы на рукояти, пытаясь, что называется, «почувствовать» оружие. Нет, меня никто не учил владеть скрамом. Умельцы, владеющие этим искусством, есть в наших кланах, и их немало… Пока. Но чем дальше, тем больше это искусство уходит в прошлое. Вот и мой дед, Хоруд, в свое время махнул рукой на обучение сыновей, хотя сам, по папиным и дядиным воспоминаниям, владел этим оружием очень даже неплохо… Так что приходится положиться на уроки Карпентера. Провожу несколько скупых, от локтя, режущих движений, пару коротких уколов… Удобно. Скрам весьма увесист, но, не смотря на это – управляем. Вкладываю его в ножны и, полупоклонившись, возвращаю старику.

Старик смотрит на меня, удивленно выгнув бровь и сложив руки на груди. Я стою все в той же позе, со скрамом в вытянутых руках. Пауза затягивается. Наконец старый Оддмунд вздыхает, и ворчливо произносит:

- Эхххх, молодежь… Куда катится этот мир? Совсем обычаев не знаете… Когда вернешься домой, скажи своим старшим, чтобы как следует надрали тебе уши – за незнание обычаев. Хотя, судя по тому, что я вижу, им бы тоже уши надрать не мешало… Ты же сам сказал, что завтра отправляешься на войну. А я, между прочим – старейшина «совета ветвей» нашего клана в Драгефьордене… Вот и выходит, что я здесь – самый старший твой родич, который тебя на эту войну провожает, сынок…

Я чувствую, как нервно дергается мое левое ухо… Старейшина совета ветвей?.. Ой, ма-ма-ааа… Если я действительно что-то нарушил… Да еще и грубо нарушил… А это возможно – обычаям меня учили, но обычаев у нас много, а вот свободного времени в наших семьях на их изучение – не очень… Так что что-то вполне мог… Я мало того, что сам могу попасть под прилюдное наказание в «кругу клана», так еще и дядю под него подвести!.. Ой, стыд-то какой будет…

Слышу негромкий смешок.

- Встань, - говорит Оддмунд. Глаза его смеются, похоже, его мое состояние изрядно веселит. Я выпрямляюсь. Чувствую, что моя физиономия горит ярким пламенем.

Оддмунд подходит, берет из моих рук скрам, затем снова вкладывает его в мою правую руку, и, обхватив своей рукой мою, заставляет пальцы сомкнуться на рукояти.

- «Возьми это оружие и иди», - цитирует он «волчьи хроники». – «Будь храбр в бою, будь честен – даже с врагом, будь стойким – даже в огне… Иди, и не опозорь своих предков жестокостью и вероломством»…

Беру скрам двумя руками, глубоко кланяюсь старику. Когда разгибаюсь, с трудом заставляю себя взглянуть ему в лицо. Старый Оддмунд широко щерится, выставив напоказ все свои, вполне еще крепкие для его возраста, зубы. Потом вдруг перестает улыбаться, и произносит:

- Ну-ка, стой… Не годится так. – После чего бросает через плечо: - Атли, выломай-ка клык из черепушки… Ты же старший в семье? – молча киваю. – Дай-ка…

Берет скрам, заходит за прилавок, и откуда-то из-под него выуживает шнурок наших клановых цветов. Затем берет у Атли (Кто он ему? Внук? А может, уже правнук?) волчий клык и аккуратно оплетает его шнурком, затем продевает шнур в отверстие рукояти и аккуратно связывает концы.

- Ну вот, - говорит он, передавая скрам мне, - Теперь все по обычаю. Теперь – и на войну можно…

- Мастер Оддмунд, - выдавливаю я из себя. – А Вы… Думаете, война все же будет?..

Вопрос звучит глупо… Наверное. Однако старый Оддмунд не смеется, он глядит на меня серьезно, и, вздохнув, отвечает:

- Я не думаю, сынок… Я – чую. Чую большую кровь. Вы, молодые, смеетесь над этим… И абсолютно зря. Мы, старики, знаем больше… Скажу тебе так – шесть десятков лет назад… Тогда до войны не дошло… Мы удержались… Может быть – зря, но… Только Всеотцу ведомо, к лучшему или к худшему все сложилось… Мы удержались – но не забыли. И они – тоже. Сейчас… Там, близ Йомсвика… Это лишь первый укус. Будет кровь, будет… - старик смотрит на меня, потом невесело усмехается и говорит: - Иди, сынок. Как там говорил кто-то из всех этих, аранийских… То ли святых, то ли императоров? «Делай, что должен, и пусть будет, что будет»? Вот и ты – делай, что должен… И что можешь. Твоим-то весточку не передать? У меня младший как раз завтра в Хеттенборг едет, передадим твоим все, что скажешь…

Если раньше мое лицо просто горело, то сейчас оно, должно быть, напоминает цветом спелую малину. Почему? Да потому, что я только сейчас понимаю, ЧТО я должен был сделать сразу же, как только сошел с корабля на твердую землю! Я уже вторые сутки здесь… В Баккеланде!.. ДОМА!.. И до сих пор не подал о себе весточки своей семье!!! Да я должен был первым делом кинуться почтовую контору искать и письмо домой строчить, а не в штаб нестись… Ой, как стыдно-то…

- Все-таки отпишу я, пожалуй, мастеру Хогни в Роумсвальбе, чтобы надрал тебе уши, - произносит старый Оддмунд, и, увидев мой изумленно-испуганный взгляд, поясняет: - Что? То, что я не бывал в Роумсвальбе… И не знал лично твоего дядю Ингвара, еще не значит, что я вообще не знаю про своих пусть очень дальних, но родственников, из рода Хоруда. Это вы, молодые, все куда-то спешите… И вечно не помните, кто кому и кем приходится. Вот ты мне скажи – кем надо быть, чтобы не знать своего, пусть и четырехъюродного, но – деда по матери?..

В общем, несмотря на все обычаи и мой вежливый отказ (а так же то, что старый Оддмунд этот самый отказ принял) – я просидел в гостях еще два часа, и сейчас, когда уже изрядно стемнело, шагаю по улицам, освещенным газовыми фонарями. За плечом – тючок с обмундированием, на ремне – скрам, на шее – платок клановой расцветки, с которым опять-таки помог старый Оддмунд – просто выгнул бровь, и Атли откуда-то принес… Клянусь, как только выберусь в Роумсвальбе – вызнаю у дядюшки с тетушкой, как, по нашим обычаям, можно выразить свою глубочайшую благодарность и почтение старику, приеду сюда – и отдарюсь!.. А то и так стыдно…

Меж тем, улочки вокруг меня изменили свой вид, расширились, высокие, сложенные из камня дома незаметно разошлись в стороны и уступили место особнякам – тоже старым, так строили лет сто назад, но все же чувствуется, что старый город остался позади.

Улица становится все шире, пересекается с другой такой же широкой улицей, и, наконец, выводит меня на площадь, главной достопримечательностью которой является ярко освещенный фронтон какого-то большого здания – причем, освещенный электричеством, а не газом, что само по себе примечательно.

Я к этому моменту уже подустал от прогулки… и общения, потому площади обрадовался, как морской конунг – долгожданному берегу, ведь площадь – это почти наверняка – стоянка извозчиков, а значит, остаток пути до гостиницы я проделаю уже не на своих двоих. Да, собственно, вон, чуть в стороне от широкой лестницы освещенного здания, стоят коляски. В стороне – потому что ко входу здания то и дело подкатывают экипажи, высаживая своих весьма небедно одетых пассажиров. Интересно, что за здание? А-а-аа… Вон, над колоннадой – обширный барельеф, изображающий женщин в просторных ниспадающих одеждах, почему-то с крыльями, держащих в руках – кто перо, кто кифару, кто улыбчивую маску… Театр! Хотя… Что удивляться, столица наших земель все же…

Не спеша иду через площадь по направлению к извозчикам. Площадь, кстати, весьма обширная… Круглая… В центре – шпиль какого-то обелиска, стоящего посреди не то большой круглой клумбы, не то маленького скверика, рассеченного аккуратно замощенными плиткой тропинками, расходящимися от обелиска к краям. Другие здания, выходящие фасадами на площадь, выглядят не так монументально, как театральное, но тоже производят впечатление… особенно вон то… В стиле «гномий ампир»… Или их же барокко… Большое здание с узкими окнами-бойницами, кованой мощной оградой по периметру, башенками на углах и просто-таки неимоверным числом охраны перед входом, облаченной в блестящие доспехи… Ну, в общем – явный гномий банк. Может, даже филиал памятного мне по Грейстоуну «сберегательного дома Балина»…

Я прохожу недалеко от парадного входа в театр, и тут одна из колясок привлекает мое внимание. Точнее, не коляска, а выходящие из нее пассажиры… Нет, одеты они сейчас совершенно не так, как на корабле или в порту… Платья… Их нельзя назвать вычурными или богато украшенными, они вообще – черного цвета! Но при этом… У меня нет слов, чтобы описать – как они выглядят, в моей голове проносятся какие-то обрывки мыслей… Вы пробовали описать рассвет высоко в горах, когда находитесь выше облаков? Или сияние дождевых капель, дрожащих на тончайших паутиновых нитях, когда после стремительно пронесшегося летнего дождя вновь вспыхнет полуденное солнце? Есть вещи, которые не получается описать – только увидеть, нет, даже не увидеть – впитать в себя… Как все же одежда может изменить человека и наше восприятие его!..

Я гляжу на выходящих из коляски сестер Ченни, невольно изумляясь про себя – как у меня хватило дерзости и наглости так вчера с ними разговаривать?.. Особенно вон с тем чудным видением, что чуть повыше ростом?.. А эта маленькая фея из сказки – неужто Абигайль?.. А… А это что за хлыщ в драгунском вицмундире?! Тот, что выпрыгнул первым, и теперь подает руку этим небесным созданиям, помогая выбраться из экипажа? Белобрысый, синеглазый – я даже отсюда вижу… Капитан Прайд?!!

На секунду глаза застилает красным, а затем… А затем, также мгновенно, приходит отрезвление. Чего это я?.. Ну, устроили себе мои случайные попутчицы и такие же случайные знакомые выход в свет, вернее, в театр… Ну, сопровождает их в этом мероприятии не являющийся сторонником излишнего формализма капитан Прайд… (Ему что, мисс Форсайт недостаточно?!!) Я-то кто такой, чтобы беситься из-за этого? Так что все, господин второй лейтенант, сейчас тихонько разворачиваемся, идем к стоянке, берем извозчика – и домой, в смысле, в гостиницу, у нас куча дел еще…

- Мистер МакДи-и-ин! – раздается за моей спиной знакомый звонкий голосок.

Неспешно оборачиваюсь. Абигайль радостно машет мне рукой, стоя у коляски. Как она смогла меня заметить – она на ярко освещенной лестнице, а я в полумраке площади – фонари ее освещают, конечно, но не настолько же… Вот ведь глазастая…

Просто махнуть рукой в ответ, откозырять и уйти? Верх невежливости… Придется подойти… Поминая про себя Хлойн Черную и продолжая удивляться острому зрению Абигайль, подхожу к троице у коляски, вежливо здороваюсь с сестрами Ченни, затем приветствую капитана. По идее, надо бы наоборот, но капитан же сам мне вчера сказал о вреде излишнего формализма?..

Надо отдать должное мисс Кристине – ее эмоции по отношению ко мне стали значительно менее… Отчетливыми. То ли учла мой вчерашний совет, то ли просто «перегорела» - здесь с моими сородичами дело иметь приходится на каждом шагу – то ли еще по какой причине, но от нее исходит ощущение легкого недовольства, и только. Абигайль испытывает любопытство и радость… Вот кто крайне раздражен, так это мистер Прайд – мне даже не нужно к собственным ощущениям прислушиваться, и так все прекрасно на его лице читается. Он, конечно, пытается это скрыть, но удается ему… Не очень.

- Мистер МакДин! – Абигайль просто-таки лучится радостью. С чего бы вдруг? Нет, мне, конечно, очень приятно, но мы и знакомы-то мельком, у нее совершенно не было времени проникнуться ко мне настолько теплыми дружескими чувствами… - Мы идем в театр! Здесь, оказывается, есть театр, и мистер Прайд пригласил нас с Кристиной! А Вы тоже идете в театр? Это было бы прекрасно, мы могли бы сесть рядом… - а-а-а, вон, в чем дело… При упоминании «мистера Прайда» от Абигайль повеяло неприязнью, хотя внешне это никак не проявилось. Хммм… Похоже, я не единственный, у кого капитан не вызывает симпатии, и это меня… Радует? Но какова Абигайль – похоже, она заметила не самые приязненные чувства, что капитан испытывает ко мне (интересно, почему? Я, вроде, не успел ему так насолить, всего-то – был свидетелем разговора между ним и Сильвером вчера в холле, причем Сильвер не сказал чего-либо такого, из-за чего капитана при виде меня форменным образом перекашивает…), и теперь вовсю использует ситуацию, чтобы поиграть у него на нервах.

- Увы, мисс Абигайль, но посещение театра в мои планы не входило. Я здесь оказался случайно – улаживаю дела перед отправлением в полк, я получил назначение…

- Право, жаль, - Абигайль очаровательно морщит носик. – Но, может быть, еще не поздно… Переиграть планы на вечер?.. – Всеотец великий, помоги мне… Так лукаво улыбаться умеют все женщины, или только младшая из сестер Ченни?.. Потому как старшая выражением лица сейчас напоминает те женские фигуры с театрального фронтона – прекрасна и абсолютно безэмоциональна…

- Не думаю, что это возможно, мисс Абигайль, - вмешивается Прайд. При словах «мисс Абигайль» я чувствую со стороны Абигайль вспышку раздражения… - Боюсь, что мистер МакДин вряд ли сможет попасть на премьеру – билеты обычно раскупаются заранее…

- Сожалею, мисс Абигайль, но капитан прав – дела, - развожу руками я.

- Жаль, - Абигайль выглядит такой поникшей, что, мне кажется, разжалобила бы даже каменного тролля. Но тут же я чувствую с ее стороны вспышку вполне искреннего любопытства, и голосок Абигайль снова становится живым и веселым: - Ой, мистер МакДин!.. А что это за нож?..

- Это так называемый «скрам», мисс Абигайль, - снова вмешивается Прайд, что, кстати, весьма невежливо – ведь вопрос адресовался не ему. – Ритуальный нож местных жителей… - Ага, то есть себя к «местным жителям» капитан не относит… Учту…

- Скорее, традиционный нож… Сэр. У нас нет каких бы то ни было ритуалов, центральное место в которых занимало бы это оружие. Просто оружие, которое носят взрослые воины.

- А можно… Посмотреть? – спрашивает Абигайль.

- У нас считается верхом неприличия обнажать оружие в присутствии дамы, - беззастенчиво вру я. Нет у нас таких норм приличия, просто… Порежется еще, чего доброго, старый Оддмунд отковал и заточил клинок на совесть… Да и вообще… Давать оружие юной девушке… Как-то это…

- Прошу Вас исполнить просьбу моей сестры, мистер… Мистер МакДин, - неожиданно раздается голос старшей из сестер Ченни. Ого!.. Статуя заговорила?!. И… Мне почудилось, или от нее тоже слегка повеяло любопытством?..

Молча извлекаю скрам из ножен и протягиваю Абигайль. Та хватает его, чуть не роняет, чем на мгновение вызывает у меня вспышку паники, и жадно начинает рассматривать.

- Красивый, - говорит Абигайль, возвращая клинок мне. – А что это за зуб на шнурке?

- Это волчий клык, мисс Абигайль. – отвечаю я. – Значит, что я – глава семьи…

- Ой!.. – Абигайль изумленно смотрит на меня. – Вы… Вы женаты, мистер МакДин?..

- Абигайль!.. – возмущенный писк… Именно – писк, Кристины.

Я стою, с трудом удерживаясь от того, чтобы не заржать, подобно лошади… точнее – боевому рыцарскому коню, я ж офицер, все-таки. Нет, решительно, женщины и выверты их логики для меня – загадка. Как можно связать между собой женитьбу и клык на скраме – мне, наверное, никогда не понять.

- Нет, мисс Абигайль, - я все таки не удержался, и издал легкий смешок, - В моем случае это лишь значит, что я – единственный мужчина в одной из семей моего рода. Просто… Мой отец пять лет назад был убит в бою на границе. – Говоря это, я почему-то смотрю на Прайда.

…Я впервые сказал про отца так – «убит в бою». Всегда до этого я говорил – погиб. Но сейчас, в присутствии Прайда… Погибнуть можно и случайно – от упавшей на голову сосульки, попав под колеса поезда, или, как дядя Ингвар – простудившись на рыбалке; убивают же – всегда намеренно. Мой отец – смог. Он – знал, на что идет, когда оставался в прикрытии, и все равно принял тот бой. А вот Прайд так сможет, интересно?..

…Прайду, похоже – в высшей степени плевать. Прайд раздражен, но раздражен – так, задержкой перед вожделенной премьерой… Во время которой он будет сидеть рядом с мисс Кристиной…

- Ой, - раздается виноватый голосок Абигайль, - Простите…

- Ничего страшного, мисс Абигайль…

Любые дальнейшие разговоры прервала трель электрического звонка, донесшаяся из театра. Прайд сразу же заторопился, заторопилась и мисс Кристина. Абигайль с видимым сожалением попрощалась, и сестры Ченни, сопровождаемые капитаном, отправились в театр. Капитан предложил Кристине руку, та ее приняла…

Я смотрел им вслед, и пытался найти для себя ответ на вопрос – почему меня ТАК БЕСИТ капитан Прайд? Нет, вернее будет – почему он меня так взбесил, предложив руку мисс Кристине?..