Эпизод 20. Дженни. «Увидимся в следующей жизни»

Через несколько дней Дженни выписали. Никому не позвонив, она покинула больницу и отправилась домой за машиной. Дженни знала, куда поедет. Когда она была маленькой и папа еще не ушел из дома, мама часто возила ее в это место, и теперь оно всегда вызывало в ней ощущение мира и спокойствия.

Деревня Андон расположилась на окраине Пусана в самом живописном зеленом районе. Издалека она казалась диковинным лабиринтом из коричневых плиток, выложенных на траве. Вскоре показались глиняные невысокие стены, покрытые пышными пучками соломы. Дженни припарковалась на специальной площадке для туристов недалеко от входа. Машин было мало: в будни историческая деревня обычно оставалась пустой.

Пройдя через высокие деревянные ворота с круглой чугунной бляшкой на них в виде сурового лица, Дженни медленно двинулась вдоль узкой улицы, на которой ей встретилась лишь пара семей с детьми и несколько потерянных одиночек вроде нее самой.

Бутафорские домики стояли пустыми, как будто даже актеры, которые должны были имитировать для любознательных туристов реалии деревенской жизни, взяли сегодня выходной. Помедлив, Дженни зашагала к деревянной сцене, видневшейся в самом конце улицы. Она уселась в первом ряду и подумала, что здесь совсем ничего не изменилось с того времени, когда она была ребенком.

После трех ударов гонга на сцену выплыли пятеро актеров в разноцветных костюмах эпохи Чосон и в ярких масках. Одна актриса изображала надежду, вторая – удивление, другие – ярость, печаль, стыд. У Дженни возникло странное ощущение того, что эти маски и были настоящими лицами актеров. Подними маску – а под ней пустота…

Дженни сразу узнала сюжет: один из национальных мифов, сказание о Тхеджагви. На границе эпох Корё и Чосон корейский народ жил бедно и серо. Науки и медицина еще не начали развиваться. Люди жили в землянках и выдолбленных в горах пещерах, а болезни и эпидемии уносили в одночасье жизни сотен, а то и тысяч людей.

Однажды небесный владыка Хванин спустился в одну из бедных деревень Чончжу. Он полюбил местную женщину и соединился с ней, и та произвела на свет девочку с голубыми, как небо, глазами. Спустя время Хванин вынужден был подняться обратно на небо, чтобы продолжить свою работу правителя, пообещав, что позаботится о своей дочери, которую нарек Тхеджагви.

Тхеджагви росла послушным и разумным ребенком, но жители деревни возненавидели ее за незаконное происхождение. Никто не поверил ее матери, что Тхеджагви – дочь самого небесного владыки. Мать растила девочку одна, а по ночам плакала в подушку и просила своего небесного мужа помочь их ребенку. В ответ небесный владыка благословил Тхеджагви даром предвидения, и та смогла предсказывать судьбу. Девочка увидела, какое будущее ее ждет, и успокоила свою мать.

Когда Тхеджагви исполнилось девять, на деревню напал дух оспы. Он пришел в образе огромного длинноволосого великана и мясистыми ручищами разломал жизни половины жителей деревни. Тогда те обратились к маленькой прорицательнице с просьбой предсказать, как скоро закончится эпидемия и что ждет их впереди. Тхеджагви закрыла глаза и явственно увидела, что больше смертей не будет. Страшный великан насытился и собрался уходить из деревни. Тхеджагви сообщила счастливую весть жителям, и те, возрадовавшись, наконец приняли ее.

Спустя неделю оказалось, что Тхеджагви сама больна оспой. Ее мать в слезах обратилась к Хванину, прося его спасти дочь. Однако небесный владыка ответил, что такова плата за дар Тхеджагви. Он хочет забрать дочь к себе и сделать ее богиней – покровительницей всех страдающих девочек и женщин. Ее предназначением будет спасать их от страшных болезней. Спустя короткое время так и произошло.

Дженни погрузилась в свои мысли, рассеянно следя за спектаклем. Она и не заметила, как фигура Тхеджагви оказалась у самого края сцены.

– Удалось ли тебе отыскать свою сестру? – послышался звонкий детский голосок.

– Что?.. – вздрогнув, очнулась Дженни.

– Твою сестру… Вы так давно не виделись, что, наверное, забыли друг друга…

Дженни, не поверив своим ушам, внимательнее вгляделась в персонажа на сцене. Невысокая, словно в самом деле детская фигура Тхеджагви наклонялась прямо к ней.

– Вы – мне? – в недоумении переспросила Дженни. – Но у меня никогда не было сестры…

Маска печально качнулась. Под лучами весеннего солнца заблестели нарисованные слезы.

– Я понимаю, слишком много веков прошло… Но ты должна верить мне, Минсу, мое обещание не имеет срока давности, и скоро вы с Каюн встретитесь.

Дженни задержала взгляд на маске Тхеджагви, и ей снова показалось, что под ней нет человеческого лица. Стало страшно: она ощутила, как горячий шар разрастается в центре ее живота, распространяя горячие лучи по всему ее телу.

Тем временем актеры, закончив представление и получив свою порцию жидких аплодисментов, принялись пятиться назад за ширму, ежесекундно кланяясь. Тхеджагви собиралась уйти, ничего ей не объяснив!

Дженни пробил пот. Она вскочила с низкой скамьи и побежала в обход сцены, чтобы пробраться за кулисы. Нужно было отыскать актрису, исполнявшую роль маленькой прорицательницы, и спросить у нее, зачем ей вздумалось так подшутить и откуда она знает настоящее имя Дженни.

За кулисами было пусто. В темных простенках не виднелось ни театрального реквизита, ни старых ханбоков. Растерянная Дженни выбежала на сцену. Зрители уже ушли, а прямо перед ней колыхалась на ветру старая потрепанная ширма, будто успевшая побывать под семью ветрами.

Конференция для журналистов была назначена на следующее утро в большом зале для заседаний агентства Hype Co. Дженни собиралась при ехать заранее, но получилось иначе. Утром она поняла, что страшно нервничает. Ей всегда казалось, что она сильная, особенно когда уверена в своей правоте. Сейчас же она сомневалась в том, что осознание собственной правоты поможет ей уверенно чувствовать себя на пресс-конференции. Формально в том, что произошло с Дженни, не было ее вины, но ведь это не остановит журналистов! Они пойдут на все, чтобы очернить солистку «Ангелов»!

Дженни помнила, что писали в подобных случаях другим айдолам в соцсетях: «С хорошими девушками такого не случается» и «Если бы ты прилагала усилия, чтобы контролировать ситуацию, то не пала бы так низко». Сейчас то же самое будут говорить ей. Дженни почувствовала, как снова саднит родинка на шее.

Они с агентом решили сделать открытую конференцию, чтобы показать, что не боятся огласки – ведь Дженни ничего плохого не сделала. Сейчас же ей казалось, что это была ужасная идея. У нее просто не хватит выносливости, чтобы выдержать их гнев. Она не сумеет…

Дженни выпила таблетку успокоительного. Всего полчаса – и она начнет действовать. Ей нужно продержаться два часа. Только два часа, и можно будет выдохнуть.

Когда, сопровождаемая охранником, Дженни зашла в конференц-зал, он уже был забит до отказа. Сотни жадных зрачков впились в нее, и Дженни задрожала: она чувствовала себя раздетой, ей захотелось с ног до головы закутаться в теплое одеяло и зажмуриться. Но Дженни заставила себя приветливо улыбнуться и заняла свое место за столом рядом с господином Каном.

Журналисты, сидевшие на стульях перед столом, выглядели голодными гончими псами на низком старте, готовыми сорваться с места при виде добычи. У Дженни к горлу подкатила тошнота. Борясь со страхом, она постаралась расфокусировать взгляд, чтобы смотреть не на журналистов, а в глубь толпы, в размытое пятно лиц.

Первым выступил агент Кан. Он обрисовал ситуацию (хотя вряд ли кто-то из репортеров не удосужился изучить ее вдоль и поперек), затем озвучил их общее видение проблемы. Дженни оно показалось деликатным, но слишком уж формальным: «Вы все понимаете, что солистка “Ангелов” не имеет отношения к тиражированию данного видео, будучи наименее в этом заинтересованной, и все же ей очень стыдно перед своими поклонниками…»

Дженни пыталась сохранять нейтральное выражение лица. Ей и правда было стыдно – при том что она – пострадавшая сторона! Разве это справедливо?..

Господин Кан повернулся к ней и чуть заметно кивнул. Это означало: «Теперь твоя очередь, ты должна извиниться». Так было принято в индустрии, и Дженни прекрасно об этом знала: если что-то пошло не так, айдол обязан был принести поклонникам извинения, неважно, имел он к случившемуся отношение или нет. Считалось, что дыма без огня не бывает.

С задних рядов поднялась рука. Модератор передала микрофон корреспонденту ежедневной газеты.

– У меня вопрос. Дженни, сейчас ты начнешь оправдываться, что не знала об этой съемке, но зачем встречаться с человеком, который может так с тобой поступить?

В тот же момент Дженни почувствовала, что не собирается оправдываться. Все в ней сжалось в комок. Ее тело превратилось в множество раскаленных пучков энергии, готовых взорваться в любую секунду.

«Я не буду перед ними извиняться. Я ничего им не должна».

Накануне они договорились с агентом, что Дженни не будет сыпать обвинениями в адрес Тэхёна, а если возникнет вопрос – ответит как можно нейтральнее, чтобы не выглядеть истеричкой. Она должна была создать впечатление спокойной, разумной девушки, тогда обвинения автоматически польются в сторону ее бойфренда. Но Дженни не будет их инициировать – она должна оставаться «хорошей».

Дженни скрепя сердце согласилась на такой вариант: она и правда хорошая и разумная. Но при этом она еще и нормальная, а нормальные люди не скрывают того, что с ними поступили плохо, и не стыдятся этого.

Дженни молчала, продолжая смотреть в зал невидящим взглядом, а обстановка понемногу накалялась. Господин Кан, заметив, что его подопечная не собирается отвечать, принялся сам невнятно бурчать что-то в ответ журналисту. Дженни даже не слышала его.

– Она прекрасно знала, что ее снимают, – вдруг отчетливо произнес кто-то из центра зала в микрофон. – На том видео она даже смотрит в камеру, разве вы не заметили?

Голос журналиста гремел у Дженни в ушах, как огромные барабаны, заглушая все остальные звуки.

«Ничего не простят, как ты и думала», – засмеялся кто-то внутри нее. – Они сейчас обсуждают то, насколько ужасно ее участие в этом ролике, хотя должны обвинить во всем Тэхёна и тащить его в суд! Но никто из них даже не думает в эту сторону!»

– Нет, – поспешно отозвался агент, – если вы внимательно смотрели видео…

Дженни вдруг стало ужасно противно. Они препарировали ее как навозного жука, будто сами ходили в белых одеждах…

– Подождите, – вдруг неожиданно даже для себя подала она голос, – встаньте!

Дженни вышла из-за стола, несмотря на протестующие взгляды Кана, и подошла к самому краю сцены. Она указала на толстого журналиста в очках в массивной оправе с микрофоном в руках, сидевшего с краю.

– Да, вы! Это же вы задали вопрос? Я прошу вас встать.

По залу прокатился возглас изумления, и сразу стало тихо. Журналист с микрофоном и бейджем, на котором было написано «Чок Гуен», кряхтя, неохотно поднялся с места.

– Так что вы хотели спросить?

Голос Дженни звучал пронзительно, и она наконец почувствовала себя в знакомой боевой позиции – одна против всех.

Чок Гуен замешкался, снял очки, потер переносицу и уже не так уверенно продолжил:

– Да я просто хотел спросить, госпожа Дженни… хотел заметить… в том видео…

Дженни стояла на сцене неподвижно, как скала, не сводя с него глаз. В ее голове гремел гром и сверкали молнии, в груди бушевал ураган, но она продолжала улыбаться всем милой вежливой улыбкой.

– Я внимательно слушаю, господин Чок.

От своего имени, произнесенного на всю аудиторию, журналист заметно дернулся, и силы, казалось, совсем покинули его.

– Просто это видео… Оно ужасное… это так унизительно…

Кровь ударила Дженни в голову. Она собрала последние силы и посмотрела на Чока в упор.

– Абсолютно верно, господин Чок. Так чувствуете даже вы, а представляете, что это значит для меня?

В зале стало так тихо, будто все одновременно перестали дышать.

– Думаю, что, к сожалению, нет, – почти одними губами проговорила Дженни. Ее голос был слышен на каждом квадратном сантиметре огромного зала.

– Сейчас мне нужно от вас только одно, господин Чок. Я хотела бы, чтобы вы были добрее ко мне. Просто добрее ко мне отнеслись.

После окончания конференции Дженни сразу бросилась к выходу. Она задыхалась, ей не хватало кислорода. Несколько журналистов, заметив ее стремительное движение, попытались добраться до звезды со своими микрофонами. Но два охранника агентства на этот раз сработали быстро, преградив им путь. Дженни беспрепятственно покинула конференц-зал и быстро зашагала к парковке. Она уселась на водительское сиденье и сразу выдохнула. От напряжения у нее разболелась голова. Ничего, ей уже лучше… Все кончилось.

Минсу подняла опухшие от слез веки и оглядела внутренний двор. Его дальний край уже терялся в вечернем сумраке, и бесприютные тени бросало от стены к стене под неверным светом факела.

Чуть помедлив, Минсу поднялась на ноги и расправила пышную накрахмаленную юбку. В темноте юбка казалась не фиолетовой, а совсем черной, и пыли на ней почти не было видно. Целых полчаса Минсу рыдала, стоя на коленях во внутреннем дворе – там, где ее никто не увидит. Сейчас она войдет в дом, в комнату, где лежит Каюн, но мать даже не заметит, что ханбок Минсу испачкан. Она сейчас ничего не замечает, кроме своей несчастной младшей дочери.

Минсу снова уставилась в темноту и сжала кулаки. Потом решительно повернулась на своих намаксинах, отчего деревянный пол крыльца жалобно скрипнул.

«Чего не желаешь себе, того не делай другим». Так постоянно повторял отец. Если бы сама Минсу была больна, она бы ни за что не хотела, чтобы другие жалели ее и так убивались, даже ее семья.

Минсу вошла в дом. Несмотря на выходной день на отцовской половине – саранче было тихо. Непривычно. Обычно в выходные дни мужскую часть их богатого ханока заполняли гости – старые друзья и товарищи отца по службе. Вся жизнь протекала в этой части. Сейчас же в ней жизни не было. Все, что от нее осталось, незримо существовало на женской половине – аранче. Там уже несколько дней у кровати Каюн сидела мать. Минсу разрешили заходить в комнату сестры несколько раз в день, чтобы проведать ее.

В аранче несколько раз в день заходил и отец. С самого понедельника он не был на службе и проводил почти все время в садане – комнате почитания умерших родителей. Там он просил предков дать его младшей дочери сил для выздоровления или принять ее в свои небесные объятия: ведь смерть – всего лишь продолжение жизни.

Минсу тихо толкнула низкую деревянную дверь в комнату матери и шагнула внутрь. Рисовая бумага под ее голыми ступнями еле слышно скрипнула, и мать сразу обернулась. Минсу не видела мать всего несколько часов с обеда, но та показалась ей постаревшей на десять лет. Минсу ритуально поклонилась. Потом медленно подошла к кровати сестры, стараясь ступать как можно тише.

Каюн лежала на циновке, укрытая до шеи шелковым покрывалом. Глаза ее были закрыты, а кожа, освещенная яркой свечой, казалась белой, как снег. Ее веки, казалось, не двигались, но кожа будто дышала. Это все еще было лицо живого человека.

– Мама… – Минсу не хотела ничего говорить матери, которой и без того было тяжело, но сейчас не могла сдержаться. – Ты думаешь, Каюн поправится?

Мать вздохнула. Подняла глаза к небольшому квадратному окошку и беззвучно зашептала молитву.

– Доктор сказал, мы должны верить, Минсу… Все в руках небесного владыки, надо уповать на его милость к нашей девочке…

Минсу заметила горечь и обиду в глазах матери. Она поняла, что мать не верит врачу и думает, что ее младшая дочь умрет. Минсу вновь захлестнули обида и ярость.

– Каюн выздоровеет, мама! Все равно выздоровеет! – громким шепотом произнесла она.

Мать сделала сердитый жест рукой: у постели больной не следовало громко говорить. Сейчас они должны были слушать голос небесного владыки и предков, чтобы помочь Каюн.

Минсу перевела взгляд на окно. Прослойка из рисовой бумаги пропускала свежий осенний ветер и возвещала о начале самого красивого и приятного времени года. Если бы Каюн была здорова, сестры играли бы сейчас во внутреннем дворе, а мать строгим голосом просила бы их вести себя потише, чтобы не мешать гостям отца…

Вдруг Минсу почудилось, что за окном проскользнула тень. Темная фигура замерла на секунду прямо напротив нее, а потом скользнула вбок и исчезла из виду. Минсу прищурилась – вдруг тень снова появится в поле зрения? Но силуэт словно испарился. Минсу перевела взгляд на мать. Та склонилась над кроватью своего больного ребенка, снова став глухой и слепой к окружающему миру. Тогда Минсу тихо поднялась с колен, поклонилась материнской спине и, пятясь крохотными шажками, вышла на улицу.

Спустившись с деревянного крыльца, она сразу направилась в глубину прямоугольного внутреннего двора – туда, куда убежала тень. Посмотрела по сторонам. Танцующее пламя продолжало гонять темноту, рисуя замысловатые фигуры на стенах. Минсу с детства не боялась темноты. Но та тень не появилась из-за игры света и тьмы, она была существом – существом из иного мира!

Повинуясь внезапному порыву, Минсу обернулась. От западной стены ханока отделилась женская фигура. В сумраке она выглядела темно-серой, но Минсу знала, что и в свете огня она останется такой же блеклой, потому что в мире живых цвета у нее нет. Минсу не испугалась. Она привыкла прислушиваться к своим ощущениям, которые не обманывали ее. И сейчас внутренний голос сказал ей, что бояться нечего.

Фигура была невысокой, из чего Минсу сделала вывод, что перед ней – ребенок. Самой Минсу недавно исполнилось четырнадцать, она скоро собиралась выйти замуж и поэтому считала себя совсем взрослой. Она вопросительно посмотрела на серую девочку в пышном ханбоке. В ответ тень качнулась, как от ветра качаются кроны деревьев, и неожиданно звонким и живым голосом заговорила:

– Минсу, я знала, что ты выйдешь ко мне! Ты всегда слышала меня сердцем, даже когда не знала, кто я. Наверное, внутренне ты была готова к нашей встрече.

– Тхеджагви! – сразу догадалась Минсу и опустила глаза, чтобы не показать слез.

В ее семье чтили девочку-прорицательницу, покровительницу болеющих девочек и женщин, дарующую им свет. Но Минсу была уже достаточно взрослой, чтобы знать, что не всегда свет доставался им в этой, земной жизни.

– Ты верно догадалась, Минсу… – печально сказала Тхеджагви. – Каюн уйдет… и тебе придется прожить всю твою долгую земную жизнь без сестры, оплакивая ее и помогая родителям… Но не спеши отчаиваться! Ведь верно же говорят: «Чего не желаешь себе, того не делай другим». Я горевала, когда прозрела конец вашей текущей земной истории: слишком крепкая нить связывает ваши судьбы, вы очень близки и не должны были так быстро расстаться…

Минсу не могла больше казаться сильной. Ноги не держали ее. Она опустилась прямо на холодную бугристую землю и закрыла лицо руками. Слезы беззвучно текли на шелковый подол юбки, и она не пыталась их сдерживать.

– Постой же! – В звонком голосе Тхеджагви послышались нотки раздражения. – Ты была избрана, потому что сильна духом и мыслишь дальше, чем на десять чоков вперед, и, значит, способна выйти за пределы своего текущего земного горизонта. Ты сможешь понять и поверить!

Тень Тхеджагви подвинулась ближе к Минсу и оказалась под светом факела, но цвета своего не изменила.

– Я упросила небесного владыку соединить вас в следующей жизни! – Детский голос зазвенел радостью. – Ты должна быть довольна, Минсу! Такой шанс даруется не каждому! Вы с Каюн встретитесь снова, спустя, может быть, сто или двести лет, и сможете узнать друг друга в любом обличье! Вы еще будете вместе, Минсу!

Звонкий детский голос умолк, и до Минсу донесся свист ветра в высоких травах. Она подняла голову. Тхеджагви исчезла, оставив вместо себя зеленый росток молодой сакуры под желтым светом ночного факела.

Каюн скоро уйдет. Минсу снова села на землю, поджав под себя ноги, и беззвучно заплакала.