Эпизод 21. Вероника. Точка отсчета

С похорон мамы мы с отцом вернулись около двух часов дня. Было непривычно тепло для октября, но меня била дрожь, как будто я все еще стою в зале для прощания в холодном и уродливом московском морге. И почему прощание должно проходить в таком омерзительном месте? Чтобы родственникам усопшего было не только грустно, но еще и гадко?

Зал был похож на пустой металлический барак, безликий и холодный. В центре стоял гроб, а в нем лежала моя мама.

Я не плакала. Женщина в гробу напоминала восковую куклу и почти не была похожа на маму. Она была накрашена по-другому. Лицо – абсолютно гладкое, без знакомых мне морщинок у глаз. Единственное, что я узнала, – это сережки с лунным камнем, которые мама очень любила. Я попросила надеть их на нее. Сейчас они висели на ушах чужого мне человека…

Отец произнес речь: кто-то должен был начать. Он сухо рассказал об их с мамой жизни, упомянув, что она была хорошим работником и женой и кем-то там еще. В глазах его не блестело ни слезинки. Мне показалось, что говорил отец механически, а в голове уже прокручивал, как будет жить дальше, без жены.

Потом отец обернулся ко мне, но я отвела глаза. Мне не хотелось ничего говорить при толпе посторонних людей, собравшихся у гроба. Кроме нескольких наших дальних родственников, я никого не узнавала. Видимо, это были коллеги мамы и какие-то знакомые. Я никогда не встречала их у нас дома, откуда они сейчас здесь взялись – непонятно… Кто-то даже плакал. Высокая худая женщина с букетом гвоздик произнесла прощальную речь. Но я так и не поняла, кем она приходилась маме. Я ее не слушала.

Когда мы вернулись домой, отец, не сказав мне ни слова, сделал себе на кухне чай и до вечера закрылся в спальне. В доме стало совсем тихо. Я представила себе, что так теперь будет всегда, и у меня заболела голова. Захотелось биться ей об стену, пока кто-нибудь не услышит, не придет и не спасет меня. Но разве я хоть кому-нибудь нужна?

Просидев полдня в своей комнате, к вечеру я все-таки выползла на кухню. Мне захотелось есть. Теперь приходилось готовить самой. Я поставила кастрюлю с водой на плиту и вынула из шкафа макароны. Услышала шаги и обернулась.

Отец, шаркая тапочками по полу, подошел к холодильнику. Не обращая на меня внимания, достал батон и масло и, усевшись за стол, принялся намазывать себе бутерброд.

Я выждала пару минут и все-таки окликнула его.

– Пап, макароны будешь?

– Нет, – сразу ответил отец, по-прежнему не глядя на меня.

– Как хочешь, я все равно себе варю…

Он с удивлением взглянул на меня, как будто я сказала какую-то глупость.

– Вари. Завтра, кстати, напомню, среда. Не забудь, что у тебя занятия по сольфеджио. И уроки не смей пропускать – я уже кучу денег на твою мажорскую школу спустил!

Меня как будто током дернуло. «Только что умерла мама, а он – про сольфеджио и школу?!»

– Мы вот так и собираемся теперь общаться до конца жизни?

Я еле сдержалась, чтобы не заорать. Теперь мне хотелось бить головой о стену его.

– Ты просто глупая еще. – Отец отхлебнул чай и откусил бутерброд. – И не понимаешь, что жизнь такая и есть. Все ждешь каких-то чудес, плакатики на стене рассматриваешь. Пора повзрослеть!

Его голос стал скучным и глухим, как будто со мной разговаривал чужой, далекий человек.

– Хватит! – На этот раз я действительно закричала, и мне самой стало страшно. Больше не было мамы, чтобы прикрывать меня.

– Дура! Мать твоя всю жизнь только и делала, что сводила меня с ума! – завизжал он, покрываясь пятнами. – Из-за нее я остался пустым местом, а теперь ты меня доканываешь! Заткнись и вали в свою комнату!

Нервы мои сбойнули. Я схватила со стола открытую пачку макарон и со всей силы швырнула ее на пол. Потом кинулась в свою комнату и хлопнула дверью.

Меня долго била дрожь, потом я понемногу успокоилась. Набрала на телефоне Венеркин номер. Как хорошо, что она ответила сразу. Когда я услышала ее голос, к горлу снова подступили рыдания.

Венерка заговорила тихо, будто прикрывая рот рукой:

– Погоди, я зайду в комнату, а то мама тебя услышит, начнет у меня все выспрашивать…

Я услышала шуршание и звук хлопнувшей двери.

– Венерка, я не знаю, что делать… Мамы больше нет, а с отцом я никак не смогу жить… Понимаешь, это вообще невозможно!

Вместо того чтобы хоть как-то меня успокоить, подруга надолго замолчала. Потом ответила серьезным голосом, так, будто ей сорок лет и она все знает про жизнь:

– Ты успокойся. Я понимаю, твой отец тяжелый человек… но у тебя какие есть варианты? Придется как-то уживаться. Ты подумай, как лучше с ним общаться… чтобы было не так невыносимо…

Венеркины слова меня поцарапали. И до этого все болело, а теперь как будто вообще пошла кровь. Почему я должна подстраиваться под отца?! Почему надо уживаться с человеком, рядом с которым так плохо?!

Я поняла, что больше ничего от подруги не добьюсь. Уживаться, притираться, терпеть и хитрить – это был Венеркин способ борьбы с трудностями, который мне совсем не подходил. С ее заботливой татарской семьей Венерка и представить себе не в состоянии, что родитель может не желать своему ребенку добра.

– Как мне с ним общаться?! Ты не понимаешь! Я не общаться хочу, а вообще уехать!

– Куда? Ну куда ты поедешь?

В Венеркином голосе я услышала раздражение, словно ей приходилось успокаивать неразумного ребенка.

– В Сеул, – без раздумий ответила я, и для меня самой вдруг всё стало просто и понятно. – Я уеду в Сеул.

В телефоне послышалось шуршание, и я поняла, что Венерка переодевается. Потом она зевнула.

– Давай ты поспишь, а утром мы еще раз поговорим, на свежую голову. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я нажала «отбой» и легла на кровать как была, в одежде. В моей голове сделалось удивительно пусто и тихо. Как будто я, наконец, выпустила изнутри свою мечту про отъезд, и она перестала карябать меня своими острыми краями.

На следующий день я не пошла в школу, а заполнила заявление на оформление визы. Пусть ответ от агентства пока не пришел: даже если он никогда не придет, я все равно сделаю первый шаг к своей свободе.

В середине дня мне прислала сообщение Татьяна Алексеевна: она просила, чтобы я хотя бы принесла домашку. Когда я зашла в школу, классная руководительница ждала меня в холле. Бросив на меня быстрый оценивающий взгляд, Татьяна Алексеевна кивнула в сторону своего кабинета.

– Зайдем на минутку.

Я послушно последовала за ней. Мы зашли внутрь, и Татьяна Алексеевна закрыла за нами дверь.

– Вероничка, садись.

Она усадила меня напротив своего стола и нажала на кнопку электрического чайника на подоконнике.

– Я хотела сказать, что очень сочувствую тебе. То, что с тобой произошло, – это слишком для ребенка. Мне очень-очень тебя жаль.

Татьяна Алексеевна подошла и, наклонившись ко мне, укутала своим ярким малиновым свитером и цветочным ароматом французских духов.

Я инстинктивно прижалась к ней, и в глазах сразу защекотало.

– Спасибо… – только и смогла произнести я.

Татьяна Алексеевна налила мне чаю и придвинула вазочку с шоколадными конфетами.

– Что меня больше всего огорчает… ты только конфеты бери… Тебе кажется, что ты одна осталась.

Я отхлебнула горячего чаю и уставилась на Татьяну Алексеевну в упор. Всегда удивлялась ее проницательности. Откуда она все обо всех знает? Меня ведь и правда больше всего пугает одиночество. Но ведь это так и есть: есть я, и больше никого.

– Так вот, что я хотела сказать… Я хочу помочь, чем смогу, – с уроками или если деньги тебе будут нужны… Обещай, что ты мне скажешь, если что!

Я сразу кивнула, хотя подумала, что вряд ли к ней обращусь. Но по-другому ответить было нельзя, иначе Татьяна Алексеевна начала бы серьезно за меня волноваться. Она и правда очень хорошая.

– Ты сейчас должна отвлечься. Займись тем, что тебе действительно нравится… – Тут Татьяна Алексеевна впилась в меня взглядом, и мне даже показалось, что она откуда-то знает про мои танцы.

– Хорошо. – Я снова кивнула. – Займусь.

Потом я съела почти все конфеты из вазочки.

На прощанье Татьяна Алексеевна, неожиданно задержав меня у двери, крепко обняла.

– Все пройдет, Вероничка, все выправится! Ты повзрослеешь и… выздоровеешь…

Я стиснула зубы, чтобы не заплакать, – моя жизнь может наладиться? Неужели и правда может случиться чудо?!

Оказавшись дома, я первым делом проверила почту. От менеджера «Ангелов» ничего не было. Пережив укол разочарования, я включила их трек на телефоне и достала из шкафа черные лосины. Я знала, что несмотря ни на что буду танцевать.

Когда я танцую, то чувствую абсолютную свободу – вот что мне нравится больше всего. Круто, что я сменила домашние треники на блестящие черные лосины. Плюс короткий белый топ, черные стрелки – это просто кайф! Впервые я нравлюсь себе в зеркале. Не знаю откуда, но у меня появилось ощущение, что «ангелы» стали ближе. Я чувствую их присутствие. Закрываю глаза и скрещиваю пальцы за спиной – на удачу.

Вечером я уселась за ноутбук и набрала в браузере сайт банка. Дрожащими руками ввела логин и пароль и зашла в личный кабинет – даже удивилась, что отец не успел их поменять… видимо, я оказалась быстрее. Наш семейный вклад был на месте. Я минуту раздумывала, имею ли право это делать. Потом вспомнила белое лицо мамы, ее умоляющий взгляд – она знала, что отец пропьет все до последнего рубля, это только вопрос времени… Еще пять минут потребовалось, чтобы оформить запрос на снятие наличности – ровно половину, остальное оставила отцу, чтобы было по-честному. Завтра смогу купить билеты в Сеул и подать заявку на оформление визы.

Я закрыла глаза и ощутила, как стены вокруг растворяются, а мои ноги миллиметр за миллиметром отрываются от земли.