Когда замрут отчаянье и злоба,

Нисходит сон. И крепко спим мы оба. На разных полюсах земли[16].

Агата не понимала, какая сила привела ее на место встречи. Только утром она взяла в руки конверт с билетом в театр и сейчас же велела Осипу выкинуть его. Паршивец, увидев фамилию и инициалы отправителя, отказался, а после принялся ерничать, так что девушке не оставалось ничего, кроме как оставить магазин на него и приняться за приготовления к выходу в свет. Тем вечером она как ужаленная выскочила с мансарды, пропустив пару ступеней, и покинула дом, не удосужившись поприветствовать Юлия. Вероятно, почувствовав некую неловкость, он решил исправить положение совместным походом в театр. Варенька, услышав о намечавшемся rendez-vous[17], будто лишилась ума и собралась бежать за платьями, оставшимися от предыдущей хозяйки. Их никто не носил уже примерно полвека, но бережливая Агата сразу после переписи книг взялась за гардероб покойной. Она заставила горничную пересмотреть все наряды, заботясь о том, чтобы дорогие ткани не оказались испорчены молью или пылью.

– Агата Львовна, а вы идете в театр с тем красивым господином, который заходил к нам накануне и книгу спрашивал какого-то француза Андрея?

Агата Львовна поначалу замешкалась, не понимая, над чем посмеяться в первую очередь.

– Значит, вместо уборки ты разговоры чужие подслушиваешь?

– Ах, я не хотела! Правда! Я встретила Осипа Львовича в коридоре, ну и, как всегда, сами понимаете, ну, я и побежала от него вниз, а там вы вдвоем… одни… и больше никого. – Сложно было понять, что раздражало больше: ее манера щебетать одно слово за другим или драматические паузы в конце каждой фразы. У Агаты от этой болтовни начинала кружиться голова.

– Ты мне надоела. Заладила одно и то же. Неси платья, не доводи до греха.

Девушка раздосадованно выдохнула, не добившись ответа, и вышла из комнаты. Проходя мимо широкой лестницы, ведущей вниз, в лавку, она неожиданно остановилась, заметив Осипа, игравшегося со счетами. Когда он поднял голову на стук ее каблучков, девушка пальцем поманила горе-работничка к себе. Пожалуй, одним из главных его достоинств были длинные ноги, которые не раз стремительно спасали его из разного рода переделок и сейчас позволили преодолеть лестницу за пару секунд.

– Соскучилась, голубушка? – Молодой человек слегка навис над ней, беспардонно становясь чересчур близко.

– Ну будет вам, Осип Львович. Скажите лучше, Агата Львовна идет в театр с тем господином с чудными волосами?

– А ты мне что за это?

– Уж ли вы совсем не джентльмен? Окажите услугу за просто так.

– За просто так ничего не бывает. Бесплатный сыр только в мышеловке, голубка.

– Ну ладно, но только раз! Скажите же, а то я лишусь сознания, ежели вы будете медлить.

– Да, Агата отправится на рандеву… – французскую «р» он выговаривать не умел, да и не то чтобы особо пытался, но Варенька всегда делала такое лицо, когда Осип притворялся частью интеллигенции, что иной раз молодой человек даже открывал словарь, – с тем самым господином. – Он наклонился совсем близко, чтобы Варенька могла его поцеловать. Губы расплылись в улыбке, стоило почувствовать мягкое касание на щеке. Осип быстро повернул лицо и схватил ее за талию, почти сразу же отпуская, чтобы поцеловаться по-настоящему, за что сразу же получил короткую очередь ударов трогательных маленьких кулачков о грудь.

– Развратник! Побойтесь Бога, все пред судом однажды предстанем.

– Надеюсь, вы по такому случаю наденете платье с вырезом поглубже, Варвара. – Вниз он спустился, скатившись по перилам. Его заливистый смех отскакивал от стен, широких витрин и задерживался в разноцветных стеклянных плафонах ламп.

Вареньке не оставалось ничего, кроме как бежать за платьями. К счастью, она ранее застала момент генеральной переписи туалета, так что представляла, что может соответствовать такому особому случаю. Скоро девушка уже стояла с парой атласных платьев, которые хоть и вышли из моды, но были из дорогой ткани прямиком из Парижа и вид имели воистину праздничный.

– Варя, я тебя за чем отправляла? Я в театр иду, а не в цирке выступать, ты видишь, что я траур соблюдаю, или ты глаза на первом этаже с Осипом оставила?

– Барышня, увольте, ну не всю же жизнь траур блюсти, а вам так бордовый пойдет, господин будет очарован.

– Господи, и какого там сознания вы так боялись лишиться… Дай сюда. – Варенька покраснела, осознав, что их беседу с Осипом слышала хозяйка, но ей так хотелось Агату Львовну рядом с тем красивым мужчиной увидеть, что она была готова стерпеть любые унижения. Ее госпожа была слишком хороша собой, чтобы оставаться затворницей, да и гордиться чем-то на рынке надо было перед служанками из других домов.

Агата отпустила девушку и сняла с большого зеркала простыню. Прижав платье к груди, она взглянула на свое отражение. Варя, может, и была простоватой, но в туалетах что-то да понимала. Бордовый подчеркивал большие темные глаза, обрамленные черными ресницами, и хорошо смотрелся с бледной кожей, которую Агата старалась беречь от солнца. Небольшие красные каменья на корсаже поблескивали в лучах, пробирающихся через одну-единственную щель в плотных занавесках. Как ни посмотри, такой наряд казался все же излишне торжественным. Юлий позвал ее, лишь чтобы уладить возникшее в тот вечер недоразумение, да и видеть его хотелось не особо. Она ведь сама вторглась в его мастерскую, сама искала встречи с ним в тот вечер, а теперь чувствовала себя неловко, словно дебютантка, отдавившая в танце ноги единственному кавалеру, что пригласил ее исключительно из жалости.

Спустя время, сидя в коляске и не решаясь выйти из нее, она думала, как было бы славно приказать кучеру поворачивать назад, чтобы поскорее прилечь дома с Мэри и какой-нибудь книгой. Услышав каблуки, глухо стучащие по брусчатке уже совсем близко, она оторвала взгляд от бархатных перчаток в цвет платья, за которыми Варечка побежала сразу же, стоило Агате огласить свой выбор туалета. Юлий был учтив ни больше ни меньше, чем всегда. Мужчина подал ей руку, а затем взял под локоть и повел в сторону входа. Он почти не смотрел на нее, но за столь короткую проходку от коляски до здания Машонкинского театра успел соблюсти все приличия и презентовать несколько комплиментов. Оба держались друг с другом так, будто ничего не произошло, однако рука Агаты в его ладони была напряжена, а голос Юлия звучал так, будто был воспроизведен в записи. Внутри здания им не приходилось разбавлять терпкую тишину, от которой горчило в горле, ровно до момента, пока они не оказались в зале.

– Отчего вы взяли билет в ложу, из партера же видно лучше. – Агату охватило легкое волнение. Театр, пожалуй, был лучшим местом, чтобы помолчать в компании друг друга, по отдельности наслаждаясь спектаклем. А обсудить увиденное, уж если действительно невтерпеж, можно было во время короткого антракта или за пару минут ожидания свободной коляски. К тому же находиться рядом в зрительном зале среди толпы людей – совершенно не то же самое, что возвышаться над остальными в ложе, где их только двое.

– Я думал, вам нравятся всякого рода ложи. Здесь мы можем быть без лишних глаз и ушей. – Представление началось, но они, хоть и смотрели на сцену, пропускали все реплики актеров.

– У вас что, вновь возникло непреодолимое желание порисовать?

– Если бы вы не выбежали из комнаты так скоро, то заметили бы, что художников было несколько.

– Так много мужчин, и ни одного мольберта. Загадка, достойная Шерлока Холмса.

– Это было теоретическое занятие. Я учил молодых творцов рисовать натуру. Вам нравится пьеса?

– Да, слава богу, все одеты.

– Не понимаю, чем я заслужил ваш гнев. Это была натурщица, я всего лишь поправлял складки на простыне…

– И, должно быть, все ваше естество жаждало оказаться под этой злосчастной простыней.

– Агата! Ради всего святого!

– Процесс живописи в вашей комнате едва ли был богоугодным делом.

– Я думал, что вы, как женщина образованная, не будете так узки в своих взглядах.

– Не хочу вас разочаровывать, но я темна как ночь. Посмотрим спектакль, авось я дотянусь до вашего уровня просвещенности.

– Еще чуть-чуть, и я подумаю, что вы ужасная ревнивица.

Все это время Агата не сводила глаз со сцены. Сначала девушка лишь старалась не смотреть на Юлия и тем более не выдавать, что слышала его последнюю фразу, адресованную ей и пугающе похожую на правду. Не то чтобы Агата когда-либо испытывала нечто подобное. Будучи живой, она чувствовала тоску, стоило ее подруге предпочесть кого-то другого для времяпрепровождения, – но это было чем-то само собой разумеющимся в силу различия их положений. Агате никогда не приходилось думать, что подруга может принадлежать только ей, оттого и на уныние она не имела ни должного права, ни соответствующего времени.

Сейчас ее бесконечно обижало, когда Мэрилин оказывала знаки внимания кому-то еще, потому что она привыкла мнить себя единственной опорой и надеждой беззащитного существа в этой жизни. Однако Юлий не был ни ее подругой, ни тем более кошкой, сколько бы схожих повадок с Мэри ни имел. Она не могла грустить оттого только, что он не сорвался вечером в Клуб приказчиков, чтобы увидеться с ней, а потом позже вечером не удосужился оторваться от своих занятий и спуститься хотя бы для приветствия. Агата не смела корить его за бездействие, не имела права винить в пренебрежительности в сторону ее скромной особы, и от этого она становилась лишь мрачнее. Каждая черта ее была напряжена: глаза почти не моргали и уж точно не пытались нащупать его силуэт в темноте ложи. Как назло, мужчина сидел по левую руку от нее, ближе к сцене, из-за чего, хотелось ей или нет, все это время он был в поле зрения.

О его присутствии не выходило забыть ни на мгновение. Она слышала шорох его одежды, улавливала каждое, даже мимолетное, телодвижение, поправлял ли он волосы или менял положение ног. Запах, исходящий от него, был настолько сильным, что заполнял все небольшое пространство между ними и пробирался дальше, укутывая и ее с головы до ног. Он расслаивался на аромат парфюма и дорогого мыла, и, наконец, на запах тела, который Агата чувствовала так явно, словно склонилась над его шеей и прижалась щекой к обнаженному плечу. Она не понимала, в какой момент его стало так много, что было трудно вынести. Душило ли ее небольшое пространство, в действительности ограниченное лишь двумя стенами по бокам да хлипкой портьерой сзади, или дело было в его присутствии после того, как он высказал, пусть и в шутку, догадку о ее, может, и надуманной им, заинтересованности.

В этом театре уже выступали и Айседора Дункан, и Владимир Маяковский, а теперь на сцене блистала местная труппа, безраздельно приковывая к себе внимание зрителей. Всех, кроме одного. Юлию нравилось наблюдать, как складки на задумчивом лбу наконец-то разглаживаются, как руки, сцепленные в замок, то поднимаются к губам, то прижимаются к тяжело вздымающейся от напряжения груди, то удивленно падают обратно на колени. Ее платье цвета вин из Бордо, что он распивал одинокими вечерами, гармонично сочеталось с антуражем зала. Агата была в этот вечер единственным рубиновым пионом, затесавшимся среди белых мотыльков.

– И как вам? – Мужчина склонился совсем рядом, выдохнув свой вопрос так, что он опалил ей ухо.

– Мне нравится. Каково же ваше мнение? В Париже, чай, вас потчевали опереттами.

– Они, несомненно, были хороши.

– Всего лишь хороши? Неужели вы слышали что-то более возвышенное?

Юлий закатил глаза: конечно, она все еще цеплялась за его слова об узких взглядах.

– Признаться честно, было дело. Ни один оперный певец в своем мастерстве так и не смог выразить то, что подвластно исторгнуть из груди донскому казаку в своей последней песне перед боем, из которого он не воротится.

– Вы до невозможного сентиментальны.

Юлий все еще был непозволительно близко, и, когда она повернулась, его тихий смех пощекотал ее губы. Тем временем спектакль подошел к своему завершению. Агата, увидев, что зрители в партере один за другим встают во время аплодисментов, повторила за ними. Когда занавес закрылся, она повернулась к выходу.

– Останьтесь. – Пальцы Юлия аккуратно легли на ее запястье. Мужчина не спешил так скоро отпускать ее руку. Мизинец как бы невзначай забрался под перчатку, остановился ровно в том месте, где бился пульс, прижался к коже и вслушался в ускоряющийся сердечный ритм. При всей выдержке и воспитанности жадность и давно забытая ребяческая избалованность вновь брали над Юлием верх и заставляли вести себя с этой девушкой так, как он бы не посмел, будь хоть немного сильнее его воля. Юлий давно не искал свободы и всю жизнь бежал вовсе не от мгновений душевной близости. Он был в бегах от себя и теперь страшился видеть в бархатной раме ее ресниц свое жалкое отражение.

Агата замерла. Вместе с ее силами из зала утекали зрители. За кулисами еще были слышны разговоры актеров, а потом послышались и голоса работников сцены. Отныне люстры светили лишь для них. Все это время ее пугало даже не столько сближение с Юлием, сколько то спокойствие, что охватывало ее подле него до злополучного вечера в доме Рацев. Агата давно для себя уяснила, что чувства могут обернуться бедой, когда находишься в зависимости от мужчины, но Юлий ее не неволил. Та близость, что установилась между ними, что была недопустима для нее в отношении других мужчин в силу своей скрытой угрозы, стала возможна, потому что она это позволила, ни разу не осадив его по-настоящему. И сейчас она не уходила не потому, что его хватка была по-купечески крепка, а лишь оттого, что такое прикосновение было нисколько не противно.

– Чего вы ожидаете, Юлий? Это конец.

– Вы так и не сказали, что больше не злитесь на меня. С моей стороны было некультурно не поприветствовать вас в тот день, лично спустившись из моей мастерской.

– А также других гостей…

– Какое мне дело до них? Я лишь не хочу, чтобы вы меня ненавидели. Шутите сколько угодно, насмехайтесь надо мной, только не таите молча обиду. Я не вынесу вашей холодности.

– Значит ли это, что вы желаете к себе особого отношения? Все эти встречи наедине, ваши прикосновения к моей руке. Чего вы хотите от меня на самом деле?

– Вы так ни разу и не возвратились на ипподром.

– Я вас не понимаю, Юлий. Чего вы хотите от меня?

– Вы отдаляетесь. Что бы я ни сказал и ни сделал, мой брат затащит вас в свой жестокий мир. Вы хоть знаете, как его зовут на самом деле? Иван. Он не представляется этим именем, потому что на самом деле никому не доверяет. Мой брат ждет предательства, ведь сам не раз причинял боль близким.

– Ох, Юлий, оглянитесь, весь мир – жестокий. Он весь и есть вампир. Пьет кровь, пока та не иссякнет, а слабые чахнут у него на пути. Так и что вы хотели этим сказать? – Агата словно и не слышала ничего про имя господина Раца. Ей ли с поддельным паспортом было его осуждать…

– И на эту непримиримую борьбу вы готовы угробить свою вечность? А как же книги? Театр? Музыка?

– Господин Рац, не знаю, в каких сферах вы обитаете, но здесь и сейчас… катитесь к черту.

Распахнув портьеру, она на краткое мгновение впустила свет, нимбом окруживший ее удаляющуюся тень. Его рука непроизвольно потянулась вперед, но наткнулась лишь на холодный парапет балкона. Чего вы хотите от меня на самом деле?

Он в совершенстве владел двумя языками, но этого все еще было недостаточно, чтобы подобрать определение той степени глупости, которая сопутствовала каждому его выбору, касавшемуся обхождению с Агатой. Юлий бесконечно жалел, что вообще начал сближаться с ней вопреки множеству препятствий, которые были ему давным-давно известны. Ему и в голову прийти не могло, что она задаст вопрос так прямо и ответить ему будет нечего, потому что слова по сути своей бесполезны, а в его устах могут стать еще и опасны. Теперь это все выглядело как одна сплошная жестокая шутка, и, как бы больно ему ни было признавать, теперь оставалось всего два варианта: либо Юлий расскажет ей правду, либо оставит все надежды этим вечером.

В доме с книжным магазином никого не было. Варенька была отпущена вместе с уходом хозяйки, Осип же должен был быть вместе с Обществом. Агата поверить не могла, что вместо того, чтобы отправиться в патруль вместе с остальными, решила растратить свой вечер на неловкие объяснения с мужчиной, который все это время не оказывал ей знаки внимания, а просто рассыпался в дружеских жестах. Девушка сняла осточертевшие, натирающие до кровавых мозолей туфли, бросила их в коробку с мусором и, босая, взбежала по ледяным ступенькам, направляясь в свою комнату.

Мэрилин, до отвала накормленная еще до ее ухода, лишь на мгновение приоткрыла глаза удостовериться, кто пожаловал в ее спокойную обитель, помыла лапу в своей привычной резкой манере неожиданно напускать вид занятости и опустила пушистый белый подбородок обратно на постель. Агата даже не стала нежничать с ней, просто свалилась в чем была на пол рядом с кроватью и спрятала раскрасневшееся лицо в прохладной простыне. Она была зла и на глупую Вареньку, которая уговаривала ее разодеться в пух и прах, и на Осипа, не выбросившего письмо по ее велению, и на самого Юлия, который вел себя столь фривольно, видимо не отдавая себе никакого отчета в том, как это может выглядеть со стороны. Больше же всех Агата не могла терпеть саму себя – в этом глупом платье, с чего-то решившую в кои-то веки, что может приглянуться столь искушенному красотой и богатством мужчине. Сколько бы она ни смеялась над светскими дурочками вроде Анны Петровны, в итоге оказалось, что сама ничуть не лучше. Какой позор.

Ее глаза жмурились до красной пелены, острые, словно лезвия, ногти впивались в постельное белье, прорываясь через бархатные новые перчатки, которым теперь была уготована та же участь, что постигла туфли. Накидку Агата и вовсе забыла в театре – и почувствовала себя такой же никому не нужной, как эта вещь. От избытка чувств казалось, что ее голова в огне и все внутри черепа плавится в языках пламени. Должно быть, кровь прилила в мозг и стала причиной нестерпимых мучений. Ей нужно было остудиться, сделать что угодно, чтобы унять этот болезненный жар.

Удары первых капель дождя об окна заставили ее поднять голову. Начинался октябрь с его холодными ливнями и утренними туманами. Завороженная видом воды, так отчаянно разбивающейся о стекло, она медленно подошла ближе к источнику успокаивающего звука. Агата открыла окно, вдохнула влажный воздух и, наконец, опершись о деревянную раму с трескающейся краской, и вовсе выглянула наружу, подставляя лицо под отрезвляющие холодные капли. Ее глаза блаженно прикрылись, губы растянулись в легкой улыбке: на всей земле остались лишь она и дождь, дружески похлопывавший ее по плечам. Стало легче, в какой-то момент она даже вспомнила, что голодна. Ночь еще не была окончена. Стоило ли тратить время зазря? Агата решилась. Сбросив жалкие остатки ткани с ладоней, она спрятала шрамы под новыми черными перчатками, обулась, достала из шкафа легкий плащ и вышла на улицу через запасной выход.

Вид, разумеется, Агата имела престранный. Зонта у нее было. Бордовое платье, не прикрытое накидкой, тяжелело и темнело, сливаясь с ночной мглой. Промокшие волосы прядями липли к одежде и тонкому фарфоровому лицу с посиневшими губами. Черные юркие глаза, поблескивающие золотом осенней листвы, которую она втаптывала сапожками в грязь, искали что-то, достойное внимания. В этот раз она решила обойти кабаки с местными забулдыгами и спуститься к набережной. На крайний случай, если не нашлось бы ничего привлекательного, скромный ужин в порту всегда был обеспечен. С этими мыслями она прошла по скользкому резкому спуску, обложенному булыжником, между рядами крючковатых деревьев.

Набережная даже после очередной реконструкции все еще оставалась в первую очередь местом промышленным. Портовые сооружения и склады слегка подвинулись, дали воздух для прогулок, но не до конца ушли в тень. Пройдя между ними, Агата наконец увидела Дон с его темными водами, кажущимися бездной с небольшим количеством мостов, перекинутых через нее. В нос ударил пьянящий запах реки, перемешанный с нотами прибитой дождем пыли, мокрого дерева и бетона. Среди этого букета неожиданно затесался еще один, еле пробивающийся через остальные, который едва ли она спутала бы с обычным металлом. Кровь. Кто-то прямо сейчас терял то, ради чего Агата выбралась на поздний променад. Был ли это побитый пьяный матрос или порезавшийся работник одного из складов, важной роли не играло. Каково же было ее удивление, когда она увидела знакомое лицо.

– Господин Рац, стало быть, патрулирование окончено?

– Ах, Агата, как приятно видеть вас в такой час. Бедняжка, вы промокли до нитки, отчего не нашли что-то поближе? В следующий раз пошлите весточку в мой дом, я вновь отправлю графин, чтобы вы не утруждали себя. – «Конечно, это был подарок от старшего Раца».

– Вы слишком щедры.

– С вами приятно делиться. Присоединитесь? – На скамейке, будто в трансе, сидел вполне опрятный для своего положения мужчина и нашептывал что-то себе под нос. С левой стороны его шеи тонкий алый ручей вытекал из ювелирно проделанного клыком отверстия и впадал в русло широко разлившейся реки пониже. – Правая сторона, так и быть, ваша.

Ее смятение не продлилось долго – жажда все же оказалась сильнее смущения. Агата, вторя старшему Рацу, присела со своей стороны скамьи и припала к слегка остывшей на холоде коже, прикладываясь щекой к мокрому плечу пальто. Голова мужчины, вероятно, потерявшего сознание, безжизненно упала вниз, на грудь, что с каждым моментом вздымалась все медленнее. Агата едва ли заметила это движение. Увлеченная вкусом чистой, без алкоголя и табака, крови, она припадала к ручейку вновь и вновь, опираясь одной рукой о спинку скамьи, а другой – о тело жертвы, когда ее пальцы внезапно переплелись с чужими. Она слегка отпрянула, и напротив, всего в каком-то десятке сантиметров, ее встретили такие же сверкающие золотом и желанием глаза. Господин Рац лишь улыбнулся, обнажая покрасневшие зубы, и вернулся к своему занятию. Девушка последовала его примеру.

Наконец дело было кончено. Иссушенный до последней капли мужчина походил на серебристый березовый лист. Вампиры какое-то время продолжали молча сидеть с двух сторон от него, будто компания из трех друзей после шумного вечера остановилась перевести дух, прежде чем пуститься в путь до дома. Один из них точно уже никогда не вернется. Невольно Агата задумалась, будет ли выглядеть так же, если в один день решит все закончить. Убить вампира, по сути, не так-то и сложно. Исцеление тела при всей своей неестественной скорости у них отнюдь не совершенно. Достаточно нанести урон, быстро лишающий живой крови, которая и держит их на этой земле. Стоит лишь не есть какое-то время, загнать нож поглубже…

– О чем вы думаете, Агата?

– О конце жизни.

– Мрачноватая тема после ужина.

– Вы никогда не думали однажды уйти?

– И растратить дар, который мне достался бесплатно? Вот что я вам скажу, Агата Львовна. Очень легко решить, что все вам уже в этом мире понятно и скучно, но в отличие от нас люди меняются столь стремительно, что каждый день предоставляют пищу для размышлений. Вы слышали о Танаисе?

– Древний город здесь недалеко.

– Да. Можете не верить мне, но в нем правили вампиры. Люди, как им и должно, несли службу, обеспечивая мудрых предводителей хлебом и зрелищами, и все было ладно, пока чернь не взбунтовалась. Они свергли своих царей, и что теперь? Одни руины. Пока мы существуем, Агата, этот мир хоть как-то держится. Смертные все извращаются, придумывая новые способы истребить свой род – чего стоит только это их новое химическое оружие. И что же нам, уподобляться им и умирать по собственной воле? Нет, я так не думаю. Еще столько великих дел и свершений впереди. Мне было бы приятно разделить их с вами, как и этот вечер. А теперь пора, что-то мы засиделись. – Вампиры поднялись с места. Господин Рац взял тело под мышки и потащил к реке.

– Подсобить?

– Что вы, не нужно марать свои милые ручки.

Господин Рац прямо у ограждения бросил то, что осталось от мужчины, словно тяжелый мешок, взял свою трость и потянул вверх набалдашник, продолжением которого оказался сверкающий в свете выглянувшей луны кинжал. Затем ее щедрый сотрапезник проткнул лезвием грудную клетку своей жертвы, после чего скинул бездыханное тело в дремлющий Дон.

– Пойдемте, нам еще столько всего стоит обсудить.

– Что же вы еще не рассказали мне?

– Вы умопомрачительны в этом платье.

Впервые за долгое время она искренне рассмеялась. Они еще долго прогуливались вдоль реки, разговаривая обо всем, о чем только можно, словно еще пару часов назад не совершили под робкий тихий плеск воды преступление. Оказалось, что господин Рац сотрудничает исключительно с бессмертными, так как люди в силу конечности своей жизни – не самые надежные партнеры. В Агате он неожиданно отыскал того, кто мог бы претендовать на роль компаньона, и даже пригласил их с братом на более закрытые вечера их Общества, уверившись, что их взгляды весьма схожи. Девушка более не была зла или грустна, не чувствовала себя брошенной. Удушающий вечер закончился приятной умиротворенной ночью, и занимающаяся кровавая заря над туманной рекой сулила новое начало.