Ревниво теплю безответную

Неугасимую свечу.

И эту ненависть заветную

Люблю… но мести не хочу[18].

На первый взгляд ничего особенного в этом вечере не было. Осип вновь оказался внутри дома с горгульями, поцокал каблуками по той же плитке и очутился в той же зале с приглушенным светом и бильярдными столами, в уже знакомом ему обществе.

В его руке оказалась записка с приглашением от Анны Петровны уединиться в одной из комнат для весьма деликатного разговора, который ей не хотелось бы заводить при других. Осип слабо верил в столь зыбкое объяснение. Весь этот антураж с передачей послания, пахнувшего ее духами, и просьбой провести время с ней вдали от посторонних глаз наводил на мысли о простой женской уловке. Едва ли молодой человек когда-либо отказывал дамам в подобных шалостях. «Не съест же она меня, в конце концов».

Однако в указанном месте ее не было. Комната оказалась со вкусом убранной спальней с большой кроватью и внушительным бархатным балдахином. Слегка разочаровавшись, он уже был готов вернуться назад, когда услышал тихий плеск и тяжелый металлический запах. Все его естество сжалось от тревожного предчувствия. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта и приковывала взгляд, как бы приглашая войти, но ноги будто вросли в землю и не желали слушаться. Дело было даже не в том, что он поступал как тот самый «Дон Жуан ростовского розлива», как посмела себе заметить Надин. У него не было желания ей что-то доказывать. Однако здесь точно было что-то не то.

– Осип, вы ждете еще какого-нибудь особенного приглашения? Заходите быстрее и закрывайте за собой дверь, сквозняком же тянет.

В ванной не было окон, оттого в ней царил полумрак. Осип послушался и, входя, повернулся к двери, чтобы закрыть ее, до последнего оттягивая момент встречи с этой женщиной. Запах тающего воска сливался с удушающим сильным запахом стали. Наконец он набрался смелости посмотреть ужасу в лицо. Свечи высветляли в темноте крепкий женский силуэт в ванне, играли бликами на светлой плитке и белоснежной раковине, напоминавшей перламутровую ракушку. В полутьме виднелся напудренный на европейский манер торжественный высокий парик, который Анна Петровна отчего-то решила надеть именно сегодня. Ее накрашенные губы казались более пухлыми, а глаза более томными, чем обычно. Напудренное лицо даже в таком ничтожном освещении было бледнее, чем шея, округлые мягкие плечи и виднеющиеся полукружия пышной груди. Женщина, до этого полулежащая в ванне, поднялась и оперлась локтями о стенку ванны. Все ее тело словно было перетянуто жидким багровым корсетом. Наконец Осип признался самому себе, что никакой ошибки тут не было. Анна Петровна принимала ванну с человеческой кровью.

– Присоединитесь? – Испачканная нежная рука с длинными ногтями потянулась к нему навстречу. Осипа стошнило прямо на том месте, где он все это время стоял. Он давно не ел человеческую пищу, так что на полу лишь появилось еще какое-то количество красной вязкой жидкости, казавшейся жалкой каплей в море того преступления, что совершила эта страшная женщина. В ушах звенело, словно его затащили под колокол и взялись бить набат. Смех Анны Петровны казался оглушающим, нападающим со всех сторон. Осип сбежал, стараясь выкинуть увиденное из головы.

«Черт дернул меня повестись на ее уловки, неужели мало женщин вокруг. Я вконец спятил». Оказавшись на одном из балконов, он вцепился руками в парапет и жадно втянул носом вечерний воздух. Внизу по Большой Садовой сновали ростовцы, проезжали коляски с лошадьми. Люди спешили домой с работы, прогуливались со своими детьми, праздновали конец очередной тяжелой недели. Они смеялись, угрюмо хмурились, целовались, ссорились и мирились, буйствовали и мирно провожали конец дня. Жизнь, которая была втоптана в грязь и обесчещена в той злосчастной ванной. Осип не знал, что делать. Липкий страх, подобно обморочному июньскому зною, покрыл испариной тело и сделал волю излишне вялой. Он может доверять одной Агате, да, кроме нее, его никто никогда все равно бы не смог понять. Сил не было даже на стыд за свою робость. «Нужно просто найти Агату. Мне нужна Агата. Агата уйдет со мной отсюда. Агата». Ноги еле плелись, ступая по дорожке из ковра, которая, как назло, цеплялась за обувь каждой ворсинкой. Мужчины вокруг выдыхали клубы дыма, скрывая части зала в вязком голубоватом тумане. Женщины смеялись, раскладывая пасьянс и выслушивая очередные предсказания Жюли. Неужели они не чувствовали этого смрада? Отчего их лица были так расслаблены, а движения ленивы? Почему один Осип чувствовал, что все перевернулось вверх дном? Глаза судорожно искали Агату, но не находили. На мгновение он понял, что даже не может вспомнить цвет ее платья. Перед глазами были лишь багровые разводы на животе Анны Петровны и палец, с которого кровь капала прямо на светлый коврик. Теперь было непонятно, мутило его больше от бесчеловечности разыгравшейся перед ним мизансцены или от того момента, когда он пусть и на долю секунды, но все же почувствовал жажду.

Привкус железа на языке и соответствующий запах преследовали его и здесь вместе с щекочущим горло чувством, что он что-то упустил. Казалось, этот зал также переменился с прошлого раза, но в чем? Все тот же высокий потолок, лестница, ведущая на второй этаж жилой части дома, перила из лакированного темного дерева, бильярдные столы… Вот оно. Сукно, которым были они отделаны, теперь были не изумрудно-зеленого цвета, а глубокого оттенка бордо. Осип подошел, пробираясь через дымовую завесу, и, не обращая внимания на разыгрывающуюся партию и громоподобный стук шаров, протянул руку, вдавливая ее в ткань. Обтекая очертания ладони, выступила кровь, словно нажали на свежую рану. Юноша резко отшатнулся. Его оскверненные чужой жестокой забавой пальцы дрожали, но ночной кошмар все так и не рассеивался утренними лучами, несущими надежду. Стоя в центре хаоса, теперь он мог объять его ужасающую широту. По комнате расхаживали едва одетые нимфы, опороченные следами укусов на светлых длинных шеях, с подносами, на которых сверкали бокалы, полные до краев живительным рубиновым нектаром. В углу дамы обхаживали белокурого юнца, чьи кристально чистые глаза встречали свой закат. Их длинные когти разрывали тонкую ткань рубахи и оставляли на коже покрытые красным бисером лески царапин.

– Да что же это такое…

Лица игравших в бильярд теперь были обращены в его сторону. Они злобно насмехались, видя смесь замешательства и ужаса, отражавшуюся в каждом его жесте. Хищники, учуявшие страх. Никто не спешил заговорить с ним, никто не был намерен помогать. В темноте улыбки тех, кто поначалу был так любезен с ним, походили на оскалы. По молчаливому безучастному присутствию мужской части общества он понял, что вечер только разгорался, и, задерживаясь в этом омуте, Осип и Агата рисковали стать свидетелями чего-то еще более омерзительного.

– Осип. – Холодное обращение прозвенело, точно колокольчик в морозное утро. Такой далекий голос, словно Агата стояла не в нескольких метрах от него, а в противоположном здании. Должно быть, эти суровые черные глаза достали бы его из огненной геенны, оставаясь при этом обыденно лишенными какого-либо намека на искру. В своем небесно-голубом платье она выглядела как добрая фея из тех сказок, под которые он засыпал, будучи одиноким ребенком в приюте.

На душе сразу сделалось легко, ноги стали ватными настолько, что он чуть не упал. Совсем как в тот день, когда несколько лет назад Агата спасла его от душегуба и укрыла в своей обители от нищеты. Теперь пришло его время вытаскивать ее из логова дьявола. Хватка на ее локте была столь крепка, что шла вразрез с тем затравленным взглядом, каким он глядел на всех вокруг еще некоторое время назад. Осип не чувствовал ее попыток вырваться и волок за собой по высоким крутым ступенькам вниз, подальше от кошмара, воплотившегося наяву.

– Осип! – Он не ответил, движимый лишь одной мыслью: сбежать подальше. – Да отпусти же ты меня! – Агата вырвалась, стоя на последней ступеньке лестницы. Еще один шаг, и они бы вместе вырвались на все еще оживленную улицу, слились бы со смертными и вернулись в свой маленький спокойный уголок, раньше претивший ему своей тишиной, но теперь самый желанный и дорогой сердцу.

– Агата, ты своими глазами видела этот ад. Да и в аду вряд ли увидишь то, что они сотворили на земле. Идем домой и забудем это дурацкое Общество. Нам ведь и без них было так хорошо. Я займусь серьезно делом, будем мирно торговать книгами. Мы…

– Ты рассуждаешь как человек, Осип, если не сказать ребенок. Какие такие мы? С чего ты решил, что я имею что-то против происходящего?

– Агата, ты просто бредишь. Я тоже шокирован не меньше тебя. Пойдем, ты попьешь чаю с вареньем, почитаешь свои занудные книжки и придешь в себя.

– Если кого и бьет лихорадка, то только тебя. Повзрослей уже, Осип. Нет никаких нас. Я приютила тебя, дала возможность выйти в люди, и как ты воспользовался моими дарами? Продолжаешь волочиться за каждой юбкой, это ладно, но из всех ты увлекся именно дочерью пристава, который может весьма затруднить наше положение. Я велела тебе бросить эту идею, но ты все еще упорствуешь.

– Я оставлю ее в покое, только уйдем отсюда! Ну же, не стой столбом.

– А что, ты уже успел что-то украсть и пора давать деру? Говорят, в приютах чаще всего оставляют своих детей преступники. Что, Ося, кровь не водица?

– Как ты можешь? Возьми свои слова обратно. – Но она молчала и смотрела куда-то сквозь него. Осип думал, что все самое страшное осталось на верхних этажах, и как же больно было получать удар от той, кого он чтил больше всех. – Агата…

Девушка развернулась и медленно зашагала вверх, возвращая контроль над своими эмоциями и жизнью, которую больше полувека приводила в порядок. Осип мыслил как человек, и это должно было стать его концом. Вот только ей идти на дно вместе с ним было совершенно необязательно. Теперь, когда на ее стороне был господин Рац, Агата закрепляла свое положение в обществе и могла больше не бояться в один момент потерять все. Осип, сколько бы ни было ему отведено, не должен был зачахнуть от одиночества – в конце концов, он всегда был окружен дамами и любителями азартных игр. Девушка могла отпустить его в свободное плавание, не чувствуя ни капли вины.

Впервые в жизни сердце Осипа было разбито. Все вокруг пришло в движение: коридоры сужались, потолок падал и поднимался вновь. Кровь стучала в его висках, пульсировала где-то внутри черепа. Его разрывало на части, и некоторые из них все еще стремились к ней. Вампир бросился туда, куда повело тело. Осип выбросил всего себя на улицу, до конца не соображая, в какую из дверей вылетел. Замкнутый двор-колодец напоминал глубокую свежую могилу, выход из которой был невозможно высоко, и звезды, снисходительно смотревшие на него сверху вниз, высокомерно насмехались, вместо того чтобы указывать путь. Словно загнанный зверь, он вращался на одном месте, но никак не мог вырваться из холодных тисков дома с горгульями. Откуда-то из черных глубин его груди вырвался нечеловеческий крик, утонувший в загробном хохоте.