Условное время! Но где же она?[12]

В эту ночь, полную событий, Софья Сулова наслаждалась обществом в доме Меркуловых. Папенька берег свою дочь как зеницу ока и в ночь патрулирования не мог оставить дома в одиночестве, так что по пути завез к ее друзьям, Дмитрию и Сусанне. Долгая дружба с этой благородной семьей вселяла уверенность в сохранности драгоценной Софи. Более того, пусть пока это и не придавалось огласке, почти каждый был уверен: Николай Сулов и Яков Меркулов давно договорились о союзе своих детей и лишь ждали наиболее удачного момента для венчания. Стоило же спросить о данных слухах самих виновников, как Дмитрий загадочно улыбался, а Софья отводила взгляд.

– Что вы думаете о новоявленном «Обществе летучих мышей»? – Дмитрий покручивал в ладони изысканный граненый бокал с узваром, напоминавшим своим цветом коньяк. В этой маленькой компании еще с детства закрепился обычай: стоило взрослым уйти, маленькие господа и дамы заводили великосветские разговоры за бокалами с компотом.

– Название у них, конечно, наимилейшее. Непонятно, кто страшнее, городские пьяницы, устраивающие беспорядки, или эти ночные создания, в честь которых себя назвали студенты. – Софья находила создание нового общества неким светом в непроглядной тьме заурядной ростовской жизни. Девушка уже предвкушала допрос, который сразу же устроит в коляске своему отцу-приставу, но излишнюю заинтересованность показывать друзьям стеснялась. Дмитрий, поди, еще и посмеется над ней.

– Меня интересует другое: когда же эти молодые люди будут учиться и отдыхать, если по ночам станут выполнять обязательства полиции? Не дай бог, сейчас по темноте лазят будущие врачи – а потом читаешь в газете, что ничего лучше ампутации придумать никто не может. – Жорж не понаслышке знал, как тяжел удел тех, кто принес клятву Гиппократа. – Если они хотят послужить обществу, пускай лучше отправляются на фронт. От того, что они будут просто подавать бинты, и то проку больше.

Никто возразить ему не смел: все знали, что сам Жорж порывался уехать на передовую, но отец не пустил.

– Те, кто принимает в этом участие, проявляют свою гражданскую позицию и показывают, что судьба города им небезразлична. Можем ли мы их винить в том, что они решили сделать хоть что-то? – Все глаза теперь были прикованы к Сусанне. Девушка редко высказывалась по поводу чего-то, не касавшегося новой моды, светских сплетен, а уж темы, как-то касавшейся войны и любого рода насилия, и вовсе старалась избегать – и вот неожиданно произнесла такую пылкую речь.

– Сестра, иногда лучше промолчать. Какое у тебя может быть мнение на сей счет? Или вычитала что-то этакое опять в своих книгах? Не дай бог, я опять эту чертовщину у тебя в руках увижу.

– Это была не чертовщина, а «Барышня-крестьянка» Александра Сергеевича Пушкина. А ты непроходимый тупица!

Присутствующие зрители не сдержали смеха. В этом доме, стоило старшим Меркуловым отлучиться, вечно показывали один и тот же жанр: трагикомедию с братом и сестрой в главных ролях.

– Очередная глупая сцена не делает тебе чести! Расскажу, как ты вела себя сегодня, маменька и в театр тебя перестанет с собой брать!

– Поскорее бы выйти замуж и забыть, как выглядит твое лицо.

– Не думаю, что ты со своими данными можешь претендовать на столичного франта. Далеко не уедешь. – Они сидели в креслах напротив друг друга и перекидывались оскорблениями, словно мячом в модной английской забаве, которую звали теннисом. Трибуна, длинный итальянский диван сбоку, был готов рукоплескать, но бархатный занавес не спешил закрываться.

– Да если бы вы не крутились вокруг меня каждый вечер с танцами, я бы давно была обручена.

– Если бы мы не крутились вокруг тебя каждый вечер, ты давно попала бы в какую-нибудь неприятную историю.

– Кто-нибудь идет на предстоящие скачки? – Софи решила сменить тему, так как все эти препирательства были не новы и откровенно скучны.

Все присутствующие ответили односложно. Как ни странно, у всех в этот день были дела. Сусанна глядела на пока еще ни разу в этом сезоне не топленный камин, вероятно про себя проклиная брата. Дмитрий крутил фамильный перстень на пальце, также мысленно пребывая где-то в другом месте. Жорж просто читал газету.

– Может, сыграем в прятки? – Предложение Софи было неожиданным и приятным, сестра и брат уже не могли даже дышать одним воздухом, так что ни у кого не было желания более препираться, выбирая развлечение на остаток вечера.

– Проигравший, как всегда, должен желание. – Стоило Дмитрию договорить, как друзья хором выкрикнули: «Чур, не я», оставляя младшего Меркулова водить.

Сусанна вскочила с кресла, пока Дмитрий еще возмущался и отказывался от уготованной ему роли, лишь бы удалиться из залы побыстрее. Они с братом и раньше часто бывали в разладе, но в последнее время ей все больше начинало казаться, что он терпеть ее не может, а прямо сказать честь не позволяет. Дмитрий умел держаться в обществе, но в ее присутствии становился невыносимым: язвил, унижал ее и всячески демонстрировал свое превосходство. «Нашел с кем соперничать, молодой Болконский». Сусанна с каждым днем все сильнее хотела вырваться из этого дома, в котором все так ею недовольны, но риск выпорхнуть из одной клетки и угодить в другую был слишком велик. Таков был жребий знатной дочери.

Софья тоже не была на последнем месте среди самых завидных невест, но все же голубая кровь в ее семье с каждым поколением разбавлялась и разбавлялась простыми, хоть и добропорядочными служителями общества. Стремление отца устроить ее брак с Дмитрием было более чем понятно, но от этого приятнее не становилось. Сейчас, когда Сусанна и Жорж уже скрылись в глубинах необъятного дома, она все еще сидела на диване, слушая, как Дмитрий считает до ста. В этом человеке было правильно все, кроме, пожалуй, издержек характера: аристократические черты светлого даже после лета лица, манеры поведения в высшем свете, родословная и связи, образованность и безупречная репутация среди учителей. И вот даже сейчас он не пытался жульничать, не ускорял счет, не подглядывал.

Когда прозвучит последняя цифра, Дмитрий начнет искать, не нацеливаясь на кого-то одного, а когда обнаружит ее, ни на мгновение не задержится наедине с ней, чтобы не бросить тени подозрения на ее честь. Она знала его слишком хорошо, до последней веснушки на румяной щеке. Мысль о том, что пройдет еще какое-то время и они будут обречены лицезреть друг друга каждую минуту своей жизни, не в силах полюбить то, что уже давно стало известно и порядком наскучило, удручала. Когда она думала, что придется видеть его вот так же в полумраке с закрытыми глазами, только рядом с собой в постели, становилось вконец худо. Наконец она на носочках покинула комнату, что, если честно, считала лишним, уверенная, что Дмитрий ее и под носом не заметит, – но таковы были правила игры. Молодой человек закончил счет. «Один». Однако он был уверен, что еще секунду назад их было двое. Дмитрий мог бы пойти по следам удаляющегося запаха жасмина, который так любил, но не стал.

Жорж сначала пошел в соседнюю комнату, но стоило Софье отвлечься на лицо считавшего, как он проскользнул на лестницу, поднялся на второй этаж и завернул направо. Вдоль всего коридора висели портреты в массивных позолоченных рамах. Каждый раз, когда он проходил мимо напыщенного изображения друга, его так и подмывало взять кисть и пририсовать просветленно гордому лицу черные, совсем не гусарские усы. Следующий же портрет то и дело заставлял невольно задержаться рядом. То ли художник был покинут музой в тот день, то ли Жорж был излишне придирчивым, но хоть убей, картина по сравнению с оригиналом казалась лишь блеклым призраком, не передававшим черты Сусанны со всей достоверностью. Сама изображенная так не считала и не раз спорила с ним насчет столь категоричной оценки, обыденно принимая недостатки на свой счет. Жорж же был уверен в своей правоте и, каждый раз замирая на одном и том же месте, улыбался сам себе, прежде чем продолжить путь. Дверь в комнату отворилась тихо, но тут же тишину прервала хозяйка спальни.

– Ах, Жорж, как же ты так быстро меня нашел? Я думала, водит Дмитрий.

– Ты не ошиблась. Я не думал, что ты спрячешься в месте, в которое, по правилам, заходить нельзя.

– Тогда что же такой правильный и хорошо воспитанный представитель интеллигенции делает здесь, раз нельзя?

Жорж не удержался и на короткое мгновение скривил губы: он отнюдь не жаловал упоминания о своем происхождении. Сын известнейшего в городе хирурга и пианистки – ему на роду было написано стать частью высшего света. Однако с каждым годом это самое общество все больше и больше претило ему. Светские ужимки, сплетни и ядовитые насмешки были слишком далеки от горькой действительности, которую он видел в палатах больницы, когда смерть в свой торжественный час одним мигом уравнивала всех без исключения.

Молодой человек находил даже потешным, что утешением среди этого мрака стало общение с той, кто была далека от настоящей жизни, пожалуй, больше всех. Младшая дочь именитого семейства, которую с таким бдением берегли и отец, и старший брат, в итоге стала наивнейшим и самым неподготовленным к взрослению созданием. Жорж не одобрял подобного подхода. Даже его мать, представительница творческой профессии, имела достаточно рациональности, чтобы, нежно поглаживая сына по лицу, до жестокости честно напоминать, что ему не позволить себе той роскоши, которой с детства были окружены его самые близкие друзья.

– Я кое-что принес тебе. – Жорж расстегнул свой пиджак. Из внутреннего кармана выглядывала часть аккуратной обложки. Не заставляя долго ждать, молодой человек протянул изумленной подруге книгу. – Боялся лишних свидетелей.

– Спасибо, спасибо, спасибо! – Мимолетный поцелуй в щеку в порыве чувств в этой тишине звучал отчаянно звонко, вторя сердцу, исполняющему тревожную песнь фортиссимо. – И ты все это время прятал ее под пиджаком? Безумец!

– Твой брат будет в ярости, если узнает.

– Он лично вынес часть моих книг! Папенька чудом уговорил maman пожертвовать их библиотеке, а не сжигать. Поверить не могу, что ты достал ее для меня. Ах, какой же ты замечательный, Жорж. – Все еще прижимая книгу к груди, она обняла его одной рукой, прильнув щекой к острым ключицам. Он замер и лишился каких бы то ни было сил. Большие и ставшие такими слабыми руки безжизненно зависли в воздухе не касаясь приникшей к нему девушки. – Оставайся всегда рядом со мной. Боюсь, у меня нет друга ближе, участливее и искреннее, чем ты.

– Всенепременно, Сусанна. – Собственный голос звучал так, будто принадлежал незнакомцу. Всего два слова, но сколько силы они имели над ним, сколько счастья и страданий могли принести. Словно самому себе в утешение, всего на несколько лихорадочно сладких в своем забытье мгновений он все же обнял ее в ответ и затем ушел. Жорж знал, что, прежде чем вернуться домой, вновь остановится у простенькой входной двери и взглянет на палисадник, в котором среди скучных, по мнению Сусанны, лечебных трав выращивал пару розовых кустов. Только для нее.

* * *

Спертый воздух, предвещавший грозу, словно давил на плечи ростовцев. Непогода была бы очень невыгодна в этот день, и все смотрели в пасмурное небо с легкой тревожностью, отдающей страхом услышать оглушающий шепот дождя вместо манящего шелеста выигранных купюр. Тяжелый запах пыли, лошадей и парфюма зрителей всех сортов оседал в легких. Для Осипа скачки стали неожиданным новым развлечением. В руках, подобно осенним листьям, шуршали пестрые боны[13] разного номинала, грея новыми надеждами. Если бы он знал о существовании такой легализированной азартной игры на деньги, не обременяемой укоряющим взглядом Агаты, то примкнул бы к Обществу гораздо раньше и с большей охотой.

Старшая Фаворова подобного восторга не испытывала – она то выглядывала кого-то в толпе, то смотрела себе под ноги и задумчиво молчала. Столь сложные проявления эмоций у женщин всегда пугали юношу, а когда дело касалось Агаты, он и вовсе чувствовал какую-то крайнюю степень беспомощности, так что предпочитал игнорировать любые странности в поведении. Чтобы отвратить свое внимание от греха подальше, он решил прошерстить толпу на предмет знакомых лиц. Озираясь по сторонам, Осип, конечно, имел глуповатый вид, но любопытство было сильнее правил хорошего тона. С мест в верхней части трибуны можно было видеть лишь соседей по бокам и нижнюю ложу, своей площадью полностью прикрывающую партер.

Он был не одинок в своих исканиях. Анна Петровна, в слишком открытом для столь ветреного дня платье, подавала какой-то необычный знак старшему Рацу: развернув ладони тыльными сторонами наружу, она изображала указательными и средними пальцами что-то, похожее на сердце. Всей этой сложной конструкцией Анна Петровна на миг кокетливо подперла подбородок перед тем, как перевести взгляд на готовящихся скакунов.

Донские лошади даже в лишенный света день лоснились, словно Дон, когда солнце в зените. Крупный рост, шелковые гривы – воплощение силы и грации. Они завораживали своей красотой и привлекали внимание всех пришедших, даже тех, которые имели исключительно коммерческий интерес. Юлий про себя решил, что видеть этих животных присмиренными в пыли, а к концу скачек еще и в мыле, бесконечно жалко. На фоне диких степей они бы смотрелись живее, и даже если бы у них были ездоки, то разве что казаки, свободный народ с горячей кровью, а не франты, борющиеся за титул, деньги и славу.

Он чувствовал, что Агата Львовна где-то рядом, и занимал свою голову чем угодно, лишь бы не мыслями о том, чтобы подойти и вновь показаться назойливым. Она не была похожа на парижских женщин, да и на русских дворянок и купчих походила пока мало. Что-то в ее поведении – в том, как сурово она умела глядеть, услышав что-то неприятное, как глубоко задумывалась с невыразимой словами тоской, – отдавало непобедимой русскостью, привкусом чая из листов смородины и бузины и сладостью малинового варенья поздним летним вечером в беседке благоухающего сада. При этом она же, в своем траурном тяжелом одеянии, не скрывающем тонкости рук и стана, напоминала ему чужестранный готический собор с его линиями, устремленными вверх, наружной строгостью и внутренним светом, проникающим через цветастые витражи. Агата оставалась загадкой и порождала в его воображении множество художественных образов, разных по своей сути, но при этом единых в сложности и естественности красоты.

Тем временем скачки начались. Юлий поставил на единственного представленного вороного, потому что среди рыжих донских тот казался белой вороной. Его старший брат сделал ставку на третий номер, который внушал в глазах остальных меньше всего надежд. Ход экстравагантный и попахивающий подвохом, как и авантюра с «Обществом летучих мышей». Юлий понимал брата чуть ли не лучше самого себя и уже не искал в каждом ящике двойное дно, опасаясь того, какие мотивы скрыты в глубине. Он вернулся из Франции в надежде, что заверения старшего о том, что он изменил свои взгляды, на этот раз правда. Но полного доверия не было, и получать удар в спину не хотелось. Юлий не понаслышке знал – даже если ты готов, все равно каждый раз до жути больно.

Погода вторила мрачным настроениям младшего Раца. Молнии угрожающе разрезали налитое свинцом небо хлесткими кнутами. Гром, казалось, грохотал с такой силой, что становилось непонятно, приводит в движение землю под ногами он или галоп лошадей. Вороной начал заметно отставать. Лошадь мотала головой из стороны в сторону, переходя на трусцу. Остальные участники уже пересекли финишную черту, преодолев круг, но лошадь, на которую ставил Юлий, казалось, окончательно перестала слушаться наездника. Шпоры остервенело врезались в уже израненные бока, но вороной продолжал плестись так же медленно, будто сопротивляясь неведомой силе – пока в одно мгновение вдруг не взбесился. Послышалось терзающее душу громкое ржание, в небе сверкнула молния, лошадь встала на дыбы и сбросила наездника, после чего направилась прямо на трибуну. Треск деревянной ограды смешался с криками и топотом людей, убегавших с ипподрома.

Хаос охватил весь партер, когда в сердце шторма показалась маленькая темная фигура. Лошадь, которая уже почти уничтожила перила, встала на дыбы и издавала жалобные звуки, кричащие о страхе перед чем-то ужасающе огромным, что не под силу одолеть даже столь сильному созданию. Девушка плавно подплыла к тому, что осталось от грани, разделявшей трибуны и поле, и подошла вплотную к животному, попутно ласково уверяя его в том, что бояться больше нечего. Пол ложи полностью закрывал партер, поэтому праздные зрители сверху, даже свесившись с перил, не могли понять, что происходит и почему лошадь внезапно отступила на несколько шагов назад, склоняя голову к земле. Совсем скоро в поле их зрения оказалась и укротительница. Агата проскользнула под оставшейся деревянной перекладиной, подбежала к вороному, прижалась щекой к шее и, вслушиваясь в замедляющееся биение пульса, продолжила ласково шептать слова успокоения. Стараясь не думать о ранке на боку, оставленной шпорами, что напоминала горячий алый сургуч, она гладила покорное создание и не видела ничего, кроме него.

– Ах ты ж тварь окаянная! А ну-ка иди сюда! Добегался, сволочь! – к ним приближался запыхавшийся конюх с кнутом. Агата встала между мужчиной и лошадью, препятствуя насилию. Еще не утихший животный страх, прочувствованный каждой клеточкой тела, и нелестные высказывания этого мужлана заставляли ее руки трястись от злости. Такая хрупкая в своем траурном платье, она почти сливалась с жеребцом, пытаясь скрыть его за своими плечами.

– Он просто испугался грозы. – Ее голос звучал тихо, но острые черты лица, попеременно подсвечиваемые молниями с разных сторон, и дикие темные глаза выдавали ярость и страх, которые переплелись и почти дошли до предела. Натянутая струна всегда кровожадна до удара.

– Сегодня он боится молнии, а завтра из-за каждого шороха наездника сбрасывает. На бойню его, и дело с концом! Не переживайте так барышня, всадник жить будет.

– Да черт бы побрал твоего всадника…

– Ну что же вы расстраиваете дорогую Агату Львовну? Любезная госпожа с ложи спустилась, коня остановила, а вы ей про такие страсти. – Среди оживленного партера стоял Юлий. Он залихватски перескочил через перила и оказался рядом, возвышаясь над конюхом на пядь. – Красивая животина, а я люблю все красивое и никогда не скуплюсь на содержание. – Бледные пальцы в сверкающих перстнях невесомо пробежались по черному шелку шерсти.

Его серо-голубые глаза теперь были прикованы лишь к Агате: прическу растрепало ветром, кудрявые пряди романтично ниспадали на до трогательности разрумяненные ланиты. Он мог бы поднять ее одной рукой, даже будучи смертным, и этот маленький оловянный солдатик был готов бороться за жизнь одинокой в своей боли лошади до конца. Юлий уже почти забыл, что секунду назад хотел свернуть шею конюху. Теперь он думал только о том, что, раз кровь прилила к ее щекам, значит, она не прозябает в голоде. Оказалось, что хоть какое-то достоинство у Общества брата все же было.

Конюх отступил – намек был понят предельно ясно. Юлий Рац в этот раз решил облагодетельствовать ипподром не только своим присутствием, но еще и средствами.

– Пойдемте, Агата Львовна. Жеребцу нужно отдохнуть после пережитого стресса. – Юлий взял девушку под локоть и повел обратно на место, где Осип отбивал чечетку ногой, опираясь локтями на парапет ложи и нервно сжимая боны.

– Чего жмешься? Хоть что-то выиграл? – Агата была благодарна Юлию за разрешение конфликта, но и раздражена, так как теперь имела долг перед ним. Жертвой вымещения накопленного напряжения, как всегда, был выбран Осип.

– Один рубль.

– Умеете ездить верхом? – Юлий не был готов отпускать Агату так скоро. Вопрос, как бы заданный обоим, всё же назначался ей одной.

– Что, если так? – Осип удивленно распахнул глаза. Он даже не знал, что более поразительно: узнать что-то новое об Агате, увидеть, как она говорит правду о себе, или услышать, как она фамильярничает с молодым мужчиной, явно заинтересованном в ней. Юноша молил всю Святую Троицу, чтобы она не стала и дальше грубить этому влюбленному бедолаге, но Небеса вновь остались глухи к его молитве.

– Хотите, спрошу дозволения, чтобы вы могли прогуливаться с этим конем?

Агате пришлось исчерпать последние силы, оставшиеся после сегодняшних скачек, чтобы унять свой восторг, но Юлий успел заметить, как после этих слов ее глаза всего на миг блеснули золотом.

– Вы сегодня невероятно щедры.

– Обижаете, Агата Львовна, я всегда такой. Но, может, ваше присутствие действительно вдохновляет на хорошие поступки. – Он невесомо поцеловал руку, привычно скрытую от него в перчатке, улыбнулся, как всегда, искренне и лучезарно и откланялся. Агата совсем не по-великосветски рухнула на сиденье, несмотря на то что все уже начали расходиться, чтобы разнести слух о сегодняшних событиях по всему городу. С каждым днем любезность младшего Раца, природы которой она не понимала, тревожила все больше. Словно лиса, загнанная борзой, Агата чувствовала, что медленно, но верно приближается к западне.

– Если это тебя хоть сколько-нибудь развеселит, посмотри, как Анна Петровна разозлилась, – попытался отвлечь ее Осип.

– Так пойди утешь, коли проявляешь столько участия.

– Да я не к тому. Просто думал, что она лебезит лишь перед одним Рацем, но, по ходу, ее аппетиты воистину необъятны.

Агата лишь покачала головой и тихо посмеялась, прекрасно понимая, на что такое «необъятное» в действительности нацелен его взгляд.

– Ну значит, нам доведется лицезреть, как у нее харя лопнет, – теперь разразился хохотом Осип, однако его веселье было недолгим.

Казалось, что ничего более не потревожит трибуны в этот день, но совсем скоро начал раздаваться приглушенный гул голосов, подобный приближающемуся жужжанию шершня. Очевидно, произошло еще какое-то событие, весьма неприятное и чреватое последствиями. Агата силилась не реагировать на всеобщее волнение и нарочито медленно моргала, не сводя глаз с перил трибуны. Ей хотелось поскорее смыть с себя всю пыль и внимание, прикованное к ней из-за ее же несдержанности, обнять Мэри и забыться долгим безмятежным сном. Осип, охотник до всякого рода беспорядка, успел вскочить с места и, ловко обскакав всех зевак, подобрался к сердцу толпы, где его встретила наискучнейшая оказия, не стоившая лишних движений тела и души.

– Бабуля чья-то в обморок упала, – пояснил он Агате по возвращении.

– Как же меня раздражают эти избалованные дамочки. Сбросили с лошади другого, а лишается чувств она. Пойдем, я больше не вынесу ни минуты нахождения в этом месте.

Удаляющийся женский силуэт провожали сразу несколько пар глаз. Одни глядели с тоской, другие – с интересом, третьи – с зарождающимся где-то глубоко внутри страхом. И, наконец, Анна Петровна. Она просто хотела плюнуть Агате в спину, но статус и свидетели вокруг не позволяли.

День все же закончился на приятной ноте. В восьмом часу в книжный магазин из поместья братьев Рац доставили большой хрустальный графин, полный свежей, отлично пахнувшей крови. Агата, принимавшая подарок, не могла сдержать улыбки, представляя, как Юлий передавал его посыльному.