Пророчица Кассандра! – тень твоя,

Путь совершив к благословенной Лете,

Не обрела утех небытия,

И здесь твои мечты горят огнем столетий[31].

Молнии раздирали небо на части, пока дождь разбивался о брусчатку и почву, делая их скользкими, неустойчивыми. Короткие вспышки света озаряли все вокруг только на несколько мгновений, побеждая мглу лишь затем, чтобы она снова смогла поглотить город.

В темноте их силуэты были едва различимы. Тонкая фигура держала два зонта: один – над собой, другой – над мужчиной, что сидел на корточках, с трудом удерживая равновесие, так как туфли хлюпали в грязи и постоянно разъезжались.

– Может, он успел выкопать накануне? Или нас кто-то опередил.

– Нет, вряд ли, земля нетронутая. Стефан, лучше копай дальше, чего ты там елозишь полчаса? Сейчас кто-нибудь выглянет в окно, и конец нашей охоте за сокровищами.

– Если ты будешь тарахтеть, Прасковья, то нас точно кто-то заметит. Гляди, какой-то сверток. Здесь что-то твердое. – Рука, казавшаяся абсолютно лишенной цвета среди мокрого чернозема, раскрыла слипшийся сверток и тут же выронила его. – Это мертвая кошка! И сбоку тоже чьи-то маленькие кости!

– Сенька очень любил всякое проявление жизни. Он с детства не мог пройти мимо мертвого животного, чтобы не похоронить его как надо. – До сих пор молчаливый наблюдатель дал о себе знать.

Осип все это время почти что не скрывался, следя за парой расхитителей гробниц из арки, ведущей во двор. Куда ни ступи в ту ночь, везде была тень, так что прятаться особо не приходилось. К тому же эти двое были так увлечены, что вряд ли бы даже услышали шорох чужого пальто. Золотые глаза, несмотря на красную пелену перед ними, видели все ясно. Больше доказательств не требовалось.

– Давно не видел тебя в Обществе. Кажется, мы не были друг другу как следует представлены… – Стефан прищурился, разглядывая Осипа.

– И хорошо, что так. И ради вот этого вы его убили? – Осип перевел взгляд на оскверненное захоронение и подошел ближе.

– Конечно же, нет. Мы убили его, потому что думали, что таракан тут прячет деньги.

Откуда-то из глубин груди вырвался болезненный хрип. В ночи сверкнули два ручейка слез.

– Этот человек за всю жизнь, вероятно, ни одного дождевого червя не раздавил, а вы убили его!

– Ну чего ты, в самом деле? Люди смертны… – Прасковья подошла и нежно погладила его по плечу. Прикосновение столь красивой молодой женщины оказалось невероятно мерзким. Осип схватил скользкую перчатку и притянул ненавистную убийцу ближе.

– Ты тоже умрешь. – «Перо» вонзилось между ребрами легко, словно приглашенный на бал гость.

Он беспощадно терзал их тела. Пронзал ножом так, будто забивал гвозди в крышку гроба. Поворачивался то к одной жертве отмщения, то к другой, продолжая открывать их крови новые пути, чтобы, смешавшись с дождевой водой, та покинула давно оскверненные тела. Чтобы вся она вытекла. Чтобы наверняка.

Чувство освобождения все не приходило. Наоборот, казалось, с каждым новым ударом его легкие наполнялись водой. В ушах звучал смех друга, дождь заливал глаза и оставался под веками пятнами его веснушек. Что бы он ни делал, Сенька мертв. Мертв.

Сквозь пелену послышались быстрые шлепки по лужам. Вот и за ним пришли.

– Ося ты Ося, ты меня не бойся… – Осип и правда не очень страшился оружия в руках пристава Сулова. – Одного соколика подстрелил и вошел во вкус?

Дожидаться команды смысла не было. Осип метнул нож в землю подальше от себя и поднял руки над головой. Двое крепких полицейских подошли ближе, до последнего не опуская пистолеты. Молодой вампир подождал, пока они подберутся поближе, прежде чем резко очертить ногой полосу в луже, пуская преследователям воду в глаза, и рвануть с места. Послышались выстрелы – пристав стрелял по ногам, но не попадал.

Осип бежал дворами, понимая, что совсем скоро придется вывернуть на Садовую, где он будет как на ладони. Душу грело то, что все распоряжения о похоронах Сеньки были отданы. Осип должен был удостовериться: даже если авантюра закончится полным провалом, все будет сделано как у людей. Пришлось заложить перстень с агатом, но если он не переживет эту ночь, то и смысла чахнуть над остатками роскоши нет.

Наконец показался розоватый фасад дома с горгульями. Смысла ломиться в парадную дверь не было, так что он сразу рванул к калитке во двор-колодец. Кованая дверца никак не подавалась и скользила в мокрых руках. Шаги были все ближе, скоро они остановятся и начнется стрельба. Осип налег всем телом и ввалился в темную арку, падая в лужу. Еще чуть-чуть.

– Осип, не дури. – Пристав Сулов едва дышал. Вампир скрылся за дверью подъезда и побежал по ступенькам. – Вот черт окаянный. Надо было сразу тебя пристрелить, чтоб не рыпался!

Бедным полицейским не оставалось ничего, кроме как последовать за ним. Стоило им ступить на лестницу, звук шагов сверху притих. Пристав Сулов повел за собой на последний этаж, все крепче сжимая пистолет в руках.

Впереди был коридор, полный дверей и странного мерзкого запаха. Пришлось открывать каждую наугад, рискуя тем, что преступник либо внезапно оглушит их, либо выбежит из другой.

Наконец осталась лишь последняя дверь. Пристав Сулов нервно сглотнул, мысленно моля Бога помочь ему вернуться этой ночью домой к дочери. Мужчины обступили дверь с двух сторон и резко открыли. Не услышав ни шороха, они ворвались внутрь и тут же закашлялись от удушливого запаха разложения. На кровати лежали две мертвые девушки – как и другие недавние жертвы, полностью обескровленные.

В комнате с открытым окном над письменным столом парили белые шторы. Стоило ветру усилиться, как они поднялись к потолку, приоткрывая оставленное письмо.

* * *

Собрания свиты Раца окончательно переместились в фамильное имение задолго до проникновения незваных гостей: дом с горгульями оказался слишком тесен для замыслов и долгоиграющих планов его владельца. Черта между вполне человеческим ремеслом старшего Раца и деятельностью ложи была проведена в момент, когда пристав Сулов почувствовал запах крови, но пока полиция не предпринимала никаких действий, выжидая подходящий момент.

Посему Общество продолжало пиршествовать. Поместье, как всегда, было полно гостей, и лишь одна из них с каждым днем относилась к словам и действиям радушного хозяина все с большей опаской. Кажется, только сейчас Агата заметила, как нелепо эти вечера выглядели со стороны. На глади длинного широкого стола с ажурной скатертью, достойной императорского двора, стояли только бокалы с кровью, кажущиеся особенно несуразными из-за своих тонких ножек. Дорогие гости притворялись, что пируют, но в действительности трапеза по своей сути едва ли отличалась от ночного перекуса в подворотне. Те, кто привык вгрызаться в чужие глотки и собственными руками забирать жизнь, растекавшуюся в жидком рубине, делали вид, что выше этого. Одетые в модные, чистые от грязи убийства одежды, они напыщенно наклоняли бокалы то в одну, то в другую сторону, размазывая тягучее содержимое по прозрачным стенкам, и пробовали для начала запах, словно пили вино на светском балу. Одна сплошная фальшь.

Агата Львовна изо всех сил старалась не выходить из роли: делала вид, что слушает собеседника напротив, поднимала бокал, чтобы лишь обмочить губы, пыталась не смотреть на Раца, оставляя мрачные мысли при себе. Ее персоной искренне интересовалось лишь небольшое количество вампиров, поэтому та холодная отстраненность, с которой женщина посматривала на часы за спиной хозяина дома, была замечена немногими.

– Господин Рац, нам всем интересно узнать, стоит ли надевать на бал темные платья или присутствующие полицейские будут мешать веселью? – Анна Петровна сидела слева от него. В том, как ее стан слегка наклонился в его сторону, открывая вид на напудренное декольте с мушкой, которой, Агата могла поклясться, до этого не было, считывалось явное желание оказаться к господину поближе.

– Никто не испортит праздник моим дорогим никтеридам[32]. Надевайте свои лучшие наряды, – благосклонно ответил Рац.

Общество процветало, даже несмотря на запрет полиции на патрулирование и возникшую в рядах людей смуту. Месье Рац держал все под контролем. Общественный статус, который он выстраивал столько лет, теперь затыкал рты тем, кто осмеливался мысленно бранить его. Сам же Рац с этой высоты недоброжелателей и вовсе не замечал. Чего только стоила идея предводителя Общества закатить бал в последний день октября, собрав под своей крышей весь высший свет Ростова. Пока он не спешил делиться подробностями предстоящего званого вечера, но Агата была почти уверена: город ждет новое потрясение. Между тем ее соседка справа завела с кем-то застольную беседу:

– А где Прасковья и Стефан?

– Убили какого-то человека во время патрулирования, а теперь пошли его клад искать.

– Да у кого из этих молодых людей могли быть деньги? Некоторые еще выглядят неплохо, но другие… Оборванцы, одним словом.

– Этот тоже был неказистый, рыжий такой, смешной, но они собственными глазами видели, как он закапывал что-то.

– Они убили Сеньку? – Первые слова, которые Агата произнесла этим вечером, звучали хрипло.

– Ой, я не запоминала, как зовут это отребье. Конопатый такой.

Внутри все скрутило. В ушах зашумело, и Агате показалось, что еще чуть-чуть, и ей станет плохо прямо за столом. Она старалась успокоить дыхание, при этом не создавая лишнего шума, хотя всю грудную клетку сдавило. Сверкавшие бокалы закружились перед глазами темными пятнами, но Агата продолжала дышать. Она не потеряет сознания при всех, не даст повода посмеяться. Перед глазами стояло бледное, осунувшееся лицо в веснушках. Сенька тогда зашел за Осипом к ним в лавку. Все нахваливал, как красиво. Шутил про кофе. Агата тогда ничего не поняла и велела налить ему кружку. И эти глаза, что в тот день от восторга стали круглыми, как пятикопеечные монеты, были насильно закрыты навечно?

– Агата Львовна! Как успехи с просветительской деятельностью? – от этих слов Агата Львовна пришла в себя. Во рту появился металлический привкус. – Еще немного, и я решу, что вам наскучила наша компания.

С ее губ сами собой сорвались дерзкие слова:

– Как можно? Мы так мало знакомы. Если бы вы представились мне еще тогда, полвека назад, вместо того чтобы нападать со спины, то, может… – Ножка бокала в руках господина Раца жалобно треснула, прерывая Агату.

– Кажется, вы чем-то очень расстроены. Пойдемте, душенька, поговорим тет-а-тет на свежем воздухе. – Холодные глаза цвета стали едва ли повторяли улыбку тонких губ. Все в его выражении лица теперь находилось в очевидном несогласии, которое свидетельствовало о зародившемся внутреннем разладе.

Агата играла с огнем, разговаривая с ним при всех в подобном тоне. Брошенная в лицо перчатка возымела бы на присутствующих тот же эффект. За их удалявшимися из залы спинами раздавались осторожные шепотки, и лишь Анна Петровна довольно ухмылялась, с наслаждением смакуя кровь из своего хрустального бокала и посматривая на опустевший стул фаворитки. Она займет его любой ценой. Ей было страшно. Широкие коридоры с картинами в золотых рамах, сверкавших в тусклом свете ламп, как будто сужались к двери кабинета, заставляя Агату чувствовать себя здесь лишней. Вот она – комната, в которой все решится. Рац пропустил девушку вперед, жестом приглашая пройти на балкон. Стоило застекленной двери за ними закрыться, Агата взялась за парапет, как за последнюю свою опору, и вдохнула холодный воздух. В голове появилась шальная мысль спрыгнуть с балкона вниз, в кусты шиповника. Ее догнала другая – возможно, месье Рац за подобные выходки убьет ее прежде, чем она успеет сделать хоть шаг вперед.

– Знаете, почему наш отец выбрал в качестве кабинета комнату с балконом?

– Страсть как любил курить?

– Он скорее спрыгнул бы с него на землю, чем провел бы с семьей времени больше, чем требуют приличия.

– Что ж, кажется, его сыновья более общительны.

– И местами чересчур болтливы. Что же рассказал вам мой неугомонный брат?

– Что вы обратили меня в вампира, чтобы забрать у него, а потом приблизили с целью привязать Юлия к себе.

– Ну, будет вам, не все вращается вокруг Юлия. Признаюсь, еще недавно я питал надежды вернуть его в семью, но, как видите, все мои попытки достучаться до брата оказались неудачными. Вы же, Агата, совершенно другое дело. Мы так хорошо с вами начали, мне даже стало казаться, что вы единственная, кто наконец понял меня.

Месье Рац даже не смотрел на нее, всем видом показывая, что ничего стоящего размолвки между ними в словах Юлия быть не могло. Его рука плавно приподнялась в воздухе ладонью вниз. На какое-то мгновение Агата решила, что между бледными пальцами перекатываются блестящие маленькие монеты, но, присмотревшись, разглядела перламутр крыльев мотыльков. Рац играл с ними, направлял их, неожиданно преграждая путь танцующим парам кистью второй руки. Казалось, маленький бал будет длиться вечно, но, вероятно, хозяина все же одолела тоска. Ловушка захлопнулась. Прощальный шелест смятых крылышек был заглушен поднявшимся ветром. Мужчина небрежно отряхнул руки за мраморной оградой балкона, вытер белоснежным платком пыльцу с фамильного перстня, улыбнулся и посмотрел на свою спутницу.

– Даром управления животными обладаете вы, а не Анна Петровна. К чему было врать? – тихо сказала Агата.

– Вас так обеспокоило благополучие того коня, мне показалось, что наша маленькая шалость вам не понравится. Хотелось сохранить хорошее впечатление о себе.

– Вам не удалось.

– Юлий ненамного моложе меня. И значительно слабее, и беднее. Что бы он ни предложил, в этом не будет выгоды. Все его обаяние лишь скрытые избалованность и инфантилизм, которые мною были утеряны. Он так цепляется за вас единственно потому, что однажды не смог заполучить. И то я не заметил особого усердия. Мой брат просто убивает своей нерешительностью. – Агата раздражено дернула плечом. Смысла препираться не было – она не могла быть уверена в том, что он не прав насчет Юлия. Однако слышать это все равно было неприятно.

– Ах, я не хотел терзать вам сердце. Простите мне эту неучтивость. Если мы с братом в чем-то и похожи, так это в том, что готовы пойти на что угодно, чтобы заполучить желаемое. В этих стенах вы одна не лебезите предо мной, одна задаетесь вопросами вечности вместо того, чтобы недальновидно упиваться сытым сегодня. – Его пальцы, совсем недавно смявшие несколько маленьких жизней, легли на ее дрожащую руку, хватавшуюся за парапет.

– Оставаться подле вас – значит беспрекословно следовать приказам?

– Признаю, я не терплю непослушания.

– Простите, месье Рац. Боюсь, я сбежала от своих хозяев уже много лет назад.

Против его желания черты лица исказились от злости. Он отдернул свою ладонь и поздно, спохватившись, сделал вид, что поправляет перстень.

– Не спешите уходить, Агата. Подумайте над моим предложением еще раз и посмотрите на то, что можете потерять. Как хозяйка книжного магазина оцените все риски. Побудьте с нами до конца вечера.

– Вы, как всегда, любезны. Хорошо. – Что-то подсказывало, что у нее нет выбора и, если нужно, ее нагонят в дверях и вернут силой. Агата и сама не понимала, в какой момент его присутствие начало ощущаться как нечто тревожное и опасное. Решив, что один вечер ничего не изменит, она вернулась за стол.

Месье Рац вернулся чуть позже, задержанный на лестнице одним из вампиров. Сев на свое место, он улыбнулся, будто одержал победу. По спине Агаты пробежал холодок. Последующие полчаса она буквально считала секунды до того, как сможет спокойно покинуть этот дом и больше не возвращаться в него.

* * *

Агата, позабыв всякую осторожность, слишком ловко для знатной дамы в платье выпрыгнула из экипажа и побежала к дому, извергающему клубы черного дыма и красные сгустки пламени. Никто не обратил внимания на хозяйку: столпившиеся люди лишь качали головами и сетовали на незавидную участь книг, ожидая подмогу. Некоторые сердобольные граждане пытались потушить огонь, таская ведра, но этого было недостаточно. Жители соседнего дома высовывались из окон и орошали стены водой из всего, что подвернется под руку, до последнего не желая верить, что судная ночь настала и для них. Они оказались беззащитны перед случайным злом, сперва нацеленным всего на одну грешную душу, но теперь, разыгравшись, намеренным уничтожить все, до чего только достанет.

Хозяйка книжной лавки пробиралась сквозь толпу, толкаясь локтями. Она не видела ничего, кроме двери, за которой в огненной ловушке оказалось все, что ей было дорого. Каждый всполох, каждый взрыв стекла, каждый грохот от надломившейся дощечки в полу отзывался в ее теле, словно все осколки и щепки распадались, чтобы вонзиться ей в сердце. Она пыталась прислушаться и понять, в какой части дома могла оказаться Мэрилин, чтобы найти ее, но не могла нащупать среди этого ада ни сердцебиения, ни писка, ни крика о помощи. В голове за одно мгновение пронеслись самые ужасающие картины: ее кошка, испачканная в копоти, задыхается или на нее падает наполовину сгоревший стеллаж с книгами, своим весом раздавливая маленькое тело. Глаза Агаты бегали из стороны в сторону в истерическом припадке, не стараясь найти помощь, но пытаясь отыскать в пространстве хоть что-то, за что могло бы зацепиться ее существование. Она была почти уверена, что Мэрилин мертва, но все равно бросилась к двери, провернула ключ и закрыла лицо руками, когда на нее из дома пахнуло жаром смерти, а затем отбросило в сторону. От неожиданности Агата осела на землю, успев блеснувшими золотом глазами увидеть копну светлых волос, казавшихся рыжими в отсветах пламени.

– Куда, малахольный?! Ах, как жаль, если сгинет, какой же красивый господин. – Женщины охали, хватались руками за голову, не замечая ту, что распласталась на земле.

– Он похож… на ангела. – Маленькая девочка рядом с тучной женщиной стояла, завороженная этим ужасающим театром света и теней, окрашивающим небо в красный. И среди ада, поднявшегося на землю, Юлий со своими светлыми помыслами и одеждами казался ей сошедшим с фрески небожителем, коих она немало видела в Рождественском соборе. Его волосы сияли, словно нимб, а звезды, сверкавшие в эту ночь особенно ярко, обещали чудо. Наивное сердце просто не могло поверить, что бесстрашный ангел сгинет в огне.

Агата же продолжала сидеть на земле, пока ее мир неумолимо сужался до проема двери, в котором исчез Юлий. Теперь она могла думать лишь о его широкой спине, пропавшей в темноте дома, и бедной Мэрилин, попавшей в беду, потому что хозяйки не было рядом. Ей хотелось посмотреть на любимицу хоть еще разок. Пусть тело, что вынесет Юлий, будет бездыханным, но Агата должна увидеть его. Она обязана коснуться ускользающего тепла существа, которое подвела, которое обрекла на смерть. По щекам потекли слезы, казавшиеся из-за окружающего жара прохладными. Агата не пыталась скрыть их. Женщина знала: она заслужила каждую каплю горя и не могла просить об искуплении. Оставалось лишь страдать и в мучительном ожидании разрешения умирать снова и снова, пока не послышится звук шагов.

– Чудом не угорела. Забилась, взбалмошная, в угол, боится, трясется вся, а сама ни звука. Еще и руки мне расцарапала! Сразу видно, по чьему подобию воспитана. – Юлий опустился на корточки и передал измазанную шипящую кошку сидящей на земле Агате. Готовая к худшему, она не заметила, как мимо них пробежали пожарные, и даже не сразу протянула руки, непонимающе глядя в свое заплаканное отражение в расширенных зрачках испуганной Мэрилин.

Наконец женщина пришла в себя, забрала кошку и, словно обезумевшая, несмотря на протест животного, осыпала испачканную сажей мордочку быстрыми поцелуями, с упоением вслушиваясь в каждый звук, что издает чумазая пушистая туча с когтями. Они отошли подальше от толпы. У самой дороги лежало дорогое тяжелое пальто и застрявший рукавами в нем пиджак с выделанной атласной подкладкой, которые Юлий скинул на ходу, увидев решимость Агаты шагнуть в пламя. Мужчина непринужденно присел на брошенную одежду, будто они были на пикнике и за их спинами не орудовали пожарные, пытаясь спасти хоть что-то. Бывшая хозяйка книжного магазина, казалось, была совсем не в себе и после вспышки радости и облегчения от встречи с живой кошкой уже не чувствовала ничего, готовая беспрекословно следовать за ним, куда бы ни повел. В конце-то концов, ничего другого ей и не оставалось. Крыша над головой пока была, но все еще горела, а значит, Агате в эту ночь некуда было податься. Она обессиленно опустилась рядом с Юлием, продолжая сжимать в руках Мэрилин, давно позабывшую жизнь на улице и теперь настороженно озиравшуюся.

Через оглушающее сердцебиение, отдающее в виски, она слышала отрывки фраз праздных зевак. Все наперебой обсуждали, как быстро горят книги. Агата же знала, что в лавке осталось еще одно неплохое горючее – ее деньги. Все, что она скопила, что берегла для создания лучшей жизни, теперь пожирало ненасытное пламя, злобно облизываясь и намереваясь перейти к следующему блюду – зданию рядом, а владелица имущества просто смотрела, как нищета вновь обрушивается на ее жизнь, и, оглушенная очередным предательством, ничего не чувствовала. Теперь она думала лишь о том, что вовремя выгнала Вареньку и той не пришлось горевать о сгоревшей старинной мебели, которую она так старательно полировала, не жалея своих маленьких рук. То, что Осипа не оказалось рядом, тоже было весьма кстати. В любом случае, насколько Агате было известно, здесь ничего принадлежавшего ему, кроме фамилии, уже не было.

Что-то, отдаленно похожее на тоску, подобралось к горлу неприятным комом. Она отказалась от Осипа, выставила за дверь Вареньку, но у нее хотя бы оставался этот дом с его плиткой, похожей на шахматную доску, и запахом книг, отпечатывавшимся на одежде. Это было доходным делом, а кроме того памятью о женщине, что ее призрела, ее домом, который Агата опрометчиво никогда не боялась потерять. Теперь, кроме Мэрилин, оставлявшей затяжки на платье и воющей от страха, у нее ничего не было. Она потеряла почти все.

* * *

Даже в полной темноте, нарушаемой спокойным блеском полумесяца, глаза цеплялись за сверкающие предметы. Величественная люстра, слишком помпезная для обычной спальни, сияла, словно только выпавший снег на солнце. Золотые канделябры, серебряное зеркало, бронзовые статуэтки… В таком обилии драгоценностей любая светская дама, безоружная перед всепоглощающей ночью, потеряла бы свой лоск. Что же оставалось бедной Агате, еле отмывшейся от копоти и запаха гари? Юлий, немного подождав, окликнул извозчика и привез ее, молчаливо кроткую, ступавшую за ним шаг в шаг, в свой дом, где мог держаться подальше от опасных воззрений брата и заниматься искусством, не знающим понятий власти, крови и денег.

– Я могу поспать и в обычной спальне, отчего вы предложили самую лучшую?

– Оттого, что она моя.

С искусанных бледных губ сорвался истерический смешок. Она совсем не великосветски потерла глаза, покрасневшие от слез, и наконец посмотрела прямо ему в лицо.

– Должно быть, вы издеваетесь надо мной. Вам же известна моя подноготная. Зачем вам бывшая крепостная? В этом блеске я кажусь еще более ущербной, а вы так любите красоту… Поверьте, такой расклад обидит больше вас, чем меня. – Голос, пропитанный отчаянием, доводил его до исступления. Он так долго лелеял в памяти ее лик, что, когда черты начали стираться, Юлию показалось, что теряется какая-то неотъемлемая часть его самого. – Я уже потускнела в этих хоромах. Все так блестит, сверкает…

– Потому что все – фальшивое. Люстра – из стекла, золото на подсвечниках – лишь напыление, только ты настоящая.

Эти препирательства лишь распаляли ее гнев, едва утихший вместе с пожаром. В чем-то Юлий был определенно прав. По большому счету это все – слова. Так, пустое. Если ему нужны более весомые доказательства, дабы оставить пустые надежды, что ж, она готова их предоставить. Агата остервенело стащила с рук сдавливающие запястья перчатки и, повернувшись к нему спиной, начала расшнуровывать корсет. Пальцы, подернутые нервной дрожью, запутывались в скользких атласных шнурках, стягивающих ее стан, словно ужи. Локти ломило от ноющей боли, но она продолжала упорствовать, пока не дрогнула, застигнутая холодным прикосновением к ладони.

– Не надо. Я не для этого тебя сюда привел.

– Нет, надо. Посмотришь, какую стекляшку взял по цене бриллианта. – Юлий крепко, но не сдавливая до боли, взял в руки ее запястья и отвел вперед, приобнимая со спины и зарываясь носом во влажные волосы, сохранившие запах огня и дыма.

– Тогда позволь мне самому. – Агата желала закончить со всем как можно быстрее, но Юлий, будто нарочно, продлевал ее мучения, осторожно расшнуровывая корсет. Ее глаза отчаянно искали в темноте что-то достаточно интересное, что бы могло отвлечь от тяготившего ожидания конца. Прежде чем ей удалось найти заветный канцелярский нож, отчего-то сверкавший на ковре, обнаженная кожа спины почувствовала холод, будто деревянные оконные рамы вдруг перестали сдерживать осенний ветер. Ледяное касание пальцев, выводя причудливые морозные узоры на бледном полотне, испещренном грубыми красными мазками, обжигало. Шорох упавших на пол тканей был подобен резкому взмаху крыльев ночной птицы.

– Как видишь, холст подпорчен.

Что бы он ни сказал сейчас в ответ на эти слова, любое утверждение вызвало бы отпор с ее стороны, так что он продолжал хранить молчание и глазами изучать каждый шрам, каждую родинку, пытаясь запечатлеть их в памяти навсегда, чтобы больше не испытать боли утраты, даже когда время начнет стирать полюбившийся образ. Ее сжатые лопатки, скованная страхом и неловкостью спина обратились в одну сплошную суровую твердь, через которую было не пробиться просто так. Но теплое дыхание чувствовалось совсем близко и вызывало дрожь. Ощущение мягких губ на плотном рубце и вовсе сбивало дыхание, заставляло мертвое сердце биться подобно мотыльку, что наконец добрался до столь желанного света, но оказался в ловушке за толстым стеклом и потерял свой шанс на спасение.

– Останься со мной.

– Почему ты не сказал этого раньше?

– Жизнь непредсказуема, завтра кто-нибудь забавы ради вонзит мне в сердце кинжал, и я умру, так и не испытав радости.

– Сегодня ты сделал все, чтобы это сбылось. Твой брат уничтожит этот город и нас двоих. Вот и возрадуемся.

– Что ж, умереть подле тебя – благодать, на которую я уже не надеялся. – Агата хотела сказать что-то еще, возвращая Юлия к реальности, в которой они оставались в опасности каждый миг, что еще дышат, но осеклась. Его губы сомкнулись на ее шее, клыки слегка поцарапали кожу, собирая капли крови, пока ранка не затянулась. Крепкие руки прижали к себе так сильно, что показалось, что ребра треснут под таким натиском. «Умереть подле тебя – благодать». Теперь Агате казалось, что она готова.