Я видела в каждой былинке

Дорогое лицо его страшное…[30]

Запахи спирта и хлора в комнате Дмитрия жгли нос. Остальная часть дома Меркуловых выглядела все так же роскошно и вселяла чувство благополучия, но даже там, перед парадной лестницей, Софи ощущала сегодня холод и отчужденность. Мать семейства продолжала улыбаться ей, встречая лично в дверях, однако гостеприимство это казалось неестественным, впрочем, как и любая улыбка в доме, в котором кто-то тяжело болен. Может, Ольга Степановна никогда и не была рада дружбе Софьи с ее детьми… Признаться, и вид у нее был странный. Наряженная, словно вот-вот выпорхнет из дома, скованного отчаянием, в фамильных драгоценностях, она выглядела бесконечно далекой от того, что произошло с ее сыном. От этого становилось вконец жутко.

Сусанна не вышла к ней, не согрела стылую прихожую своим мягким голосом. Вероятно, решила, что сгоревший мост между ними если не обдаст жаром взаимной обиды, то как минимум подбросит долго тлеющие угольки сомнений в душу. Даже если бы подруга смилостивилась, вряд ли бы ее великодушия хватило, чтобы составить гостье компанию и наведаться с нею к брату. Так что Софья стояла одна, вдыхая запахи лекарств и заламывая руки за спиной, пока Дмитрий продолжал молчать. Сама заговорить она тоже не решалась, неловко переминаясь с ноги на ногу у слегка приоткрытой двери. Внезапно окно распахнулось. Все тело Софьи передернуло от дрожи: осенние утра все больше и больше пахли морозом и гниющими листьями. Девушка рванулась к окну неестественно быстро, за несколько широких шагов преодолевая комнату. В глазах потемнело. Она уткнулась лбом в деревянную раму и жадно вдохнула колючий воздух, оборачивавший легкие терновым венцом, прежде чем нащупать пальцами створку и закрыть ее.

– Мне нужно было умереть, чтобы ты полюбила меня? – Соня вздрогнула и, собирая последние силы, повернулась к нему. Разве она смогла превозмочь унизительную слабость и явилась к нему не для того, чтобы позволить обругать себя? Если ярость отравляет его кровь, терзает его сердце, то она пришла выпить эту чашу яда до дна.

Его обычно бархатный голос охрип и в спальне с высоким потолком терялся среди тяжелых штор и едва излучавших свет торшеров, но Соня не могла не услышать. Она внимала каждому шороху, с замиранием сердца ожидая следующий удар.

– Он заигрывал в одно время и с тобой, и с моей бедной сестрой, скрывал свое происхождение… Интересный молодой человек, появившийся в интересное время. Люди в этом городе мрут как мухи, и я не удивлюсь, если он как-то причастен к этому… Теперь впору, стало быть, вам венчаться. Или, может быть, я уже запоздал с поздравлениями?

– И ты позволишь этому случиться? – Софи пришла, чтобы он кричал на нее, корил во всех несчастьях, выпавших на его долю, но Дмитрий вместо этого улыбался, говорил так, будто ее и вовсе не было рядом. Он не звал ее по имени, смотрел на картину напротив и делал паузы после каждого предложения, будто размышлял сам с собой. В эти моменты торжества тишины она ощущала себя на краю обрыва. Словно его слова могут либо спасти ее, либо ввергнуть в пучину тоски, но молчание заставляло ее колебаться между его ненавистью и любовью и каждое мгновение малодушно бояться конца.

– Я не в силах одержать победу над тобой, так что скажу отцу, что намерен жениться на другой. А теперь оставь меня, я смертельно устал.

– Кто она? На ком ты собрался жениться?

– Право, на ком угодно, кто не ты. – Его тяжелый взгляд и та манера, с которой он отвечал ей, оказались самой мучительной казнью. Соня слишком привыкла полагаться на его благосклонность, которая будто сама собой ей причиталась, и, утратив былую приязнь, была в растерянности.

Ей хотелось сказать что-то еще. Отныне просто получить наказание и отпущение было недостаточно, она желала урвать хоть один взгляд, излучавший пусть всего каплю надежды… Но в комнату зашел Жорж. Прислуга должна была сообщить о том, что у Дмитрия гостья, Ольга Степановна тоже бы не преминула об этом упомянуть, если бы они встретились. В конце концов, молодой человек совершенно точно сначала постоял у двери, прислушиваясь, не спит ли больной, чтобы ненароком не нарушить покой. Жорж не мог не знать, что она здесь, но и он отказал ей в любезности.

– Софи? Не думал, что встречу тебя тут. Доброе утро. – Вошедший неловко улыбнулся, и Софья наконец прозрела. Они дружили вчетвером всю свою жизнь, но в момент, когда она потеряла любовь Дмитрия и Сусанны, ее участь в компании была решена. Жорж любил детей Меркуловых беззаветно и, даже если и хотел, вряд ли бы смог пойти против сердца, что болит за тех, кому Софья принесла столько боли. То, что он ее поприветствовал, было заслугой лишь доброго нрава и хорошего воспитания. В остальном же он не хотел ее видеть в той же степени, что и брат с сестрой.

– Я уже ухожу. До свидания, Дмитрий, я буду молиться о твоем выздоровлении.

– Прощайте, Софья Николаевна.

Она тихо проскользнула в щель между дверью и проемом, оставленную Жоржем с намеком или совершенно случайно. Софья видела враждебность теперь в каждом жесте, слове, полутоне. Она знала, что заслужила, и пришла, не надеясь получить прощение, так что придержала извинения до того момента, когда выразить их было уже невозможно. Преодолев коридор, она понеслась по лестнице, даже не приподняв юбку. Решила, если суждено кубарем полететь вниз и свернуть шею, – так тому и быть. Софья даже не справилась о его самочувствии… Ее так задело его безразличие, что вместо того, чтобы смиренно опустить голову, она попыталась вызвать вспышку гнева. Такой невыносимо глупой и эгоистичной Софья не чувствовала себя уже давно.

Теперь было ясно. Она заслужила порицание, заслужила неприязнь. Софья была готова к горькой расплате. Но как можно свыкнуться с мыслью, что она осталась одна?

* * *

Жорж застал дом Меркуловых таким же, как и всегда. Холодный, суматошный. Без родной души рядом и вовсе невыносимый. Чуть не столкнувшись с матерью семейства, разодетой в пух и прах, он в привычной манере был встречен ею без особой радости, к тому же уведомлен, что «Дмитрий занят, у него важный гость».

– Как бы все эти визиты не повлияли на выздоровление. – Ольга Степановна стояла в дверях, будто специально не пуская внутрь. Легкий ветер развевал мех ее соболиной шубы. – Может, придете в другой раз?

– Не волнуйтесь, я ненадолго. Посмотрю, все ли в порядке с бинтами. А вы, я вижу, уходите? – Хозяйка дома зло сверкнула глазами, но ничего не ответила: воспитание некогда благородной девицы. Они распрощались, и каждый пошел своим путем: Жорж – к Дмитрию, госпожа Меркулова – подальше от семейных дрязг.

Прежде чем ступить на парадную лестницу, он решил уведомить Сусанну о своем приходе. Согласно его предположению, за то время, что он проведет у Дмитрия, девушка должна успеть несколько раз придумать себе занятие, которое обязано помешать их встрече, затем решить, что в своем доме она может и не выдумывать маленькую ложь, просто сказав, что занята, и, к чему бы ни привели ее думы, к моменту, когда он все равно постучит в ее дверь, ее гнев поутихнет, и они смогут примириться.

– Любовь Алексеевна, можете передать Сусанне, что я пришел говорить с ней и буду крайне благодарен, если она выйдет в гостиную, когда я проведаю ее брата?

– Барин, я бы с радостью. Вот только нет нашей Сусанны Яковлевны дома.

– Что значит нет?

– Так завеялась куда-то ни свет ни заря. Вы же знаете нашу барышню… Она такая… с интересами. – Ни для кого в поместье не было секретом странное увлечение молодой девушки ходить каждые выходные на кладбище и украшать цветами давно забытые, неухоженные могилы. Мать семейства привыкла к причудам дочери и сдалась, надеясь выдать ее замуж поскорее, пока все эти маленькие особенности не заметили остальные. – Вы уж дождитесь ее, пожалуйста. Ангел в последнее время сама не своя. Может, хоть вас послушает и успокоится. Подстрелили брата, но он ведь жив, зачем же так убиваться?

Могла ли мать отправиться на ее поиски? Вряд ли. В своих романтических изысканиях Сусанна не особо заботилась о мнении maman, а Ольга Степановна в свою очередь не лезла в дела дочери, пока они не вызывали слухов и не подрывали репутацию. Подобной тактики женщина придерживалась и со всеми остальными членами семьи, поэтому вряд ли доподлинно знала причину дуэли, на которой ее сын потерял столько крови. Зато госпожа Меркулова была осведомлена о том, что кровь для переливания брали у Жоржа, чем, конечно, была не очень довольна. Такие кровосмешения ей казались нелепыми, но вслух свои мысли она выразить не могла, чтобы не прогневать свет. Эта женщина вообще старалась поменьше говорить на компрометирующие темы – всякая осторожность забывалась, лишь когда речь заходила о том или ином браке или новом фасоне платья.

Странно, что она вообще сообщила Жоржу о важном посетителе в комнате сына. Жорж в принципе был уверен, что кто угодно в этом доме будет казаться этой женщине достойным доброго обхождения, кроме него, постоянно мешавшего Сусанне «обрести счастье с достойным мужчиной». Он догадывался, кем мог быть этот упомянутый гость, но, приложив ухо к двери и услышав знакомый голос, все равно опешил. Беседа заходила в тупик или же набирала обороты – так или иначе, Жорж должен был вмешаться. На самом деле он пришел узнать, стоит ли повысить дозировку обезболивающего, ведь раненый Дмитрий и без своей мучительницы засыпал с трудом. Все эти разбирательства могли подождать лучших времен. Как врач Жорж чувствовал, что обязан прервать объяснения. Как друг Жорж все больше разочаровывался в Софье, и пусть обходиться с ней так было неловко, где-то в глубине души он представлял ее отдаление от Дмитрия и Сусанны в качестве болезненной, но жизненно необходимой операции.

Поздоровавшись с другом, Дмитрий продолжал меланхолично глядеть в окно и говорить о чем-то отвлеченном, будто с ним произошел несчастный случай на охоте, а не дуэль с Осипом, вознамерившимся претендовать на руку и сердце Софьи Суловой. О совсем недавнем появлении последней они не говорили, но та легкая улыбка, что появилась с ее приходом на бледных потрескавшихся губах раненого, не покинула их и после прощания. Дмитрий, судя по его неизменному просветленно-удрученному состоянию, был ни сном ни духом о странном исчезновении сестры. Наигранный смех друга заставил Жоржа стушеваться, а рассуждения о войне – пожелать поскорее откланяться.

– Представляешь, они проливают кровь во имя мира, а я получил пулю, исполняя дворянский долг. Дворянский долг… Одно название. Глупость какая-то несусветная… Ничего, рана зарастет, и отправлюсь добровольцем на фронт… А кстати про кровь… Нас можно теперь считать братьями? Я думал, это случится при других обстоятельствах, но c’est la vie…

– Дмитрий, раз уж ты заговорил про сестру, она, случайно, не заходила к тебе с утра?

– Нет, наверно, читает свои дурацкие книжки, пока я не в силах встать на ноги и вышвырнуть их на мусорную кучу. Если застанешь ее за прочтением какой-нибудь интересной сцены, то можешь воспользоваться случаем и пригласить в театр. Так и быть, на дуэль звать тебя не буду.

Его решимость оставаться сильным вселяла уверенность в скорое выздоровление, но все то, из чего эта решимость была сложена, ощущалось фальшивым и причинявшим невыносимую боль, а потому вызывало отторжение. К тому же часть души Жоржа находилась не здесь, с ним, а с Сусанной, что исчезла в утреннем тумане в поиске новых бед на свою голову.

* * *

На кладбище ее не оказалось. В ближайшей книжной лавке – тоже. Жорж поднял взгляд на словно налитое свинцом небо и задумался, куда в такую погоду могла подеваться Сусанна. Парк казался для ее печали слишком людным местом. Святые обители она без спутников не посещала. К тому же если девушка ушла из дома, никого не предупредив, значит, искала уединения в месте, где ее не стали бы искать.

Жорж старался не поддаваться эмоциям, а мыслить трезво, чтобы поскорее найти ее и унять волнение, сковавшее грудную клетку. До всех этих событий ему не приходилось думать о том, что в какой-то день Сусанны может не оказаться рядом. Нежная голубка в своей золотой клетке была в полной безопасности, даже если порой это пристанище казалось ей невыносимым. Этой осенью все изменилось. Будто кто-то встряхнул землю под ними и пожелтевшая резная листва, прикрывавшая собой все напасти, разлетелась, шелестя об утраченных беззаботных днях.

Самое страшное, что прежде мог себе представить Жорж, – ее брак с каким-нибудь состоятельным мужчиной, которого заботливо подобрала маменька. Потеря, которая рано или поздно все равно вонзится в его сердце. Он старался не думать об этом слишком много, чтобы наслаждаться каждым отведенным моментом совместной юности, пока свет в их глазах не погас, но с каждым балом пропасть между ними становилась все больше. Казалось, еще немного, и он провалится в эту бездну.

На недавней охоте он почувствовал, что, возможно, уже находится на дне. И ему стало страшно. Сначала ее странная ночная прогулка, о которой Сусанна не стала ему говорить. Потом попытка сорвать дуэль и то, как она смотрела на Осипа, который ничем не лучше его по своему положению. Сколько несправедливой злости испытал Жорж и как сорвался при ней… Был ли он вообще с кем-то столь же искренен в своих чувствах?

Охваченный мрачными мыслями, он сам не заметил, как оказался на середине моста. По привычке кинув беглый взгляд на реку, Жорж поразился ее темноте. «Словно запекшаяся кровь». Среди этой сплошной черноты у левого берега обозначилась белая точка, которая по мере его приближения становилась все выше и тоньше. Очки слегка запотели, и Жорж сначала было решил, что заметил лебедя, но продолжал идти, глядя не под ноги, а вдаль. В душе зародилась необъяснимая тревога. Он не понимал, чего именно опасается, но не отрывал взгляда от маячившей перед глазами белой фигуры, пока она не обрела женские, до боли знакомые и узнаваемые даже изменчивым зрением черты.

Все вокруг потеряло привычные краски. Золотистый камыш в этой темноте казался бесцветным и сливался в одно полотно. Исхудавшая Сусанна в светлой одежде была похожа на тонкий тростник, колеблемый жестокими порывами ветра. Черные воды Дона, отражавшие и ее тоску, и хмурое небо, обволакивали со всех сторон, аккуратно подталкивая забыть земные волнения и отдать себя на волю течения.

– Суса… Сусанна! Сусанна, что ты там делаешь? Вернись на берег, простудишься. Надумала лезть в воду в октябре… – Он подбежал к водной кромке, согнулся, опираясь на колени в попытке отдышаться. Стоило признать в сгустке света подругу, и он бросился к ней что есть сил. Под ребрами теперь нещадно кололо, и сердце оглушительно громко стучало в ушах.

– Жорж?

– Тебя все обыскались, выходи скорее, чем быстрее попадешь домой, тем быстрее отогреешься.

– Ты всегда был так добр ко мне, что не раз решался на ложь. И теперь говоришь неправду. – Она опустила глаза к водной глади. Не смотреть на собеседника, вероятно, было некой семейной чертой. – Никто меня не ищет и особо горевать не станет. После той охоты все стало наконец-то ясно. – Девушка грустно улыбнулась и сделала еще шаг, погружаясь в воду все больше. Страх, не отпускавший Жоржа, с каждым всплеском воды отдавался уколом в сердце. Стоявшие на песке сапожки отчего-то заставили глаза слезиться. Жорж проглотил мерзкий ком в горле, попытался заставить голос звучать твердо.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, ну же, выходи. Поиграла, и хватит. Я был не прав в прошлый раз, прошу меня простить. Ты последняя, кого я хотел бы ранить. В тот день все попали в плен «дворянской чести», но сейчас, одумавшись, никто не находит твое поведение неподобающим…

– Ты думаешь, их так задело мое нежелание способствовать убийству? – Даже с расстояния в несколько метров он чувствовал, как стучат ее зубы от холода, но от этого голос не становился мягче. – Или моя любовь к брату? Нет, они не могут простить мне, что я поступила не так, как велит дворянский долг, а так, как мне велело сердце! Я притупила вкус их сплетней к завтраку. Тем утром я была той, кто получил пулю, но для них я всего лишь муха, попавшая в бокал, до последнего цепляющаяся за жизнь!

– Сусанна, выходи уже на берег.

Но она не послушалась, наоборот, сделала еще шаг, не спуская с него сверкающих глаз. Теперь разозлился и Жорж. Он все утро сдерживал себя, слушая больные бредни друга, и надеялся, что разговор с Сусанной будет вынести проще, но вместо этого стал свидетелем очередной глупости, которая могла привести к плачевным последствиям.

– Да что ты, в конце концов, вытворяешь? Немедленно выходи уже. Иди сюда!

Девушка сделала еще пару шагов, отдаляясь от него. Теперь вода ласкала ее маленький подбородок. Жорж сорвался с места и сам вошел в реку, громко расплескивая ее в стороны. Он схватил Сусанну за руку и потянул за собой, вырывая из объятий холодной толщи.

– Отпусти меня! Всем же будет лучше, если я уйду!

– Умалишенная! Следи за своими словами! Ты подумала о своей… о брате? Обо мне, в конце концов!

– Вы оба считаете меня глупой и никчемной! – Девушка со всем присущим ей упрямством продолжала упираться, пока ее голые ступни утопали в речном иле. Кожа скользила в вязкой смеси, а хватка Жоржа была так крепка, что запястье ныло от боли.

– А топиться в Дону, по-твоему, умно? Завтра отведу тебя в одно интересное место – посмотришь, как выглядят утопленники, когда их вылавливают и привозят в лечебницу.

Они почти вышли на берег. Сусанна уже не сопротивлялась, послушно плетясь следом за ним. По щекам текли горячие слезы. Так глупо. Она прожила такую никчемную, серую жизнь, стараясь понравиться людям, которые смотрят на дуэли как на утреннюю газету. Ей не достались ни искренняя дружба, ни безусловная любовь родителей, ни мужчина, который бы видел только ее.

Минутной слабости хватило, чтобы усыпить бдительность и быстро вытянуть мокрую тонкую руку. Она рванулась обратно, борясь с сопротивлением тяжелой холодной воды, которая не спешила никого впускать и выпускать. Однако в тонком слабом теле оказалось недостаточно сил, чтобы убежать далеко: Сусанна через несколько шагов попала в сети рук, обвивших ее талию, прижавших вплотную так, что она чувствовала спиной, как вздымается от тяжелого дыхания его грудь.

– Умирать одиноко, Сусанна. Если так хочешь, пойдем вместе. Твоя маменька будет в восторге, когда наши тела найдут в один день. Тогда уже будет неважно, знатен я или нет… Оба будем страшные, как смерть. – Он горько усмехнулся и зарылся носом в волосы, что пахли чаем с жасмином.

– Я не хочу, чтобы с тобой случилось такое. Отпусти меня, Жорж. Не надо…

Он устал. Смертельно устал от абсурдности водоворота событий, что закрутил их и теперь наполнял легкие ощущением бессилия. Жорж захлебывался им, пока тело сдавливало холодной толщей воды.

Сусанна продолжала трепыхаться в его руках, иной раз попадая острыми локтями по ребрам, но Жорж уже ничего не чувствовал. Он обхватил ее талию покрепче и понес на берег. Мышцы ног ныли от ходьбы в воде. Он отпустил ее, только когда мокрые башмаки захлюпали по влажному песку.

– Зачем ты вообще пошел искать меня? Я ушла еще ранним утром, никто палец о палец с тех пор не ударил. Чего же ты так стараешься? – прошептала Сусанна.

Жорж присел на одно колено, достал из чудом не промокшего верхнего кармана пиджака платок и начал вытирать им ее стопы, прежде чем сапожки, в которые были спрятаны снятые чулки. Невольно его пальцы задержались на нежной холодной щиколотке, глаза метнулись к пальцам. Не приди он вовремя на мост, на них бы оказалась бирка.

– Я никого никогда не любил так, как тебя. И больше не буду.

– Что? – Начался ливень, стеной упавший на двух и без того продрогших в холодной воде молодых людей. Сусанна решила, что ослышалась, и рассеянно надела теплые чулки. Жорж быстро обул ее, вскочил на ноги, не отряхивая штанов, и, взяв под локоть, буквально поволок за собой.

– Я люблю тебя, Сусанна. Так долго люблю, что уже не помню, когда осознал это. Ты и сама все прекрасно видела, но продолжала упрямиться до последнего, предпочитая мне смерть. Можешь говорить о своей горькой участи что угодно, но из нас двоих я всегда буду нуждаться в тебе больше, чем ты – во мне. Поэтому не смей бросаться подобными словами. Ты слишком добра, чтобы так мучить меня.

Больше он не обронил ни слова. В карете, которую, к счастью, удалось поймать достаточно быстро – извозчики неплохо зарабатывали в дождливые дни, – Сусанна потеряла сознание. В дом Жорж занес ее на руках, с порога крикнув Любови Алексеевне нести полотенца и теплые одеяла.

К вечеру у Сусанны началась лихорадка.