Боюсь души моей двуликой

И осторожно хороню

Свой образ дьявольский и дикий

В сию священную броню[29].

Ладан. В храме этим запахом было пропитано все. Он забирался под кожу и заставлял людей думать о вечном, пока они разглядывали росписи где-то там, недосягаемо высоко. В святой обители было тихо. Никто уже не молился, не зажигал свечу, не шелестел одеждами, осеняя себя крестом и преклоняя голову, чтобы приложиться к иконе. Надин была откровенно далека от благодати и потому сейчас ждала встречи не внутри, а сверху, у колокола, где тление кадил не могло ее настичь. Что ж, если она и была ангелом, то скорее карающим во имя справедливости.

Похоть. Тяжкий грех, которому предавались на ее глазах многие мужчины, чем вызывали, как она считала, праведный гнев. В любом случае себя она ни в чем виноватой не считала и в святые места наведывалась с высоко поднятой головой, чтобы взвесить сердца тех, кто так стремился стать ближе к Нему.

Там, где обходились малым, питались пустой похлебкой обещаний исправно соблюдать заповеди, Надин чаще всего находила пир нарушенных клятв, которому предавалась, не стесняясь святынь. Встретить робкий отпор, обещавший голод, было интересно, но только в первый раз. Та сцена с попом определенно ударила по самолюбию. Искусству искушения она училась дольше, чем этот священник существовал на земле, и быть побежденной им? Нет, как можно. В конце концов, все они, даже если начинали по-разному, заканчивали одинаково – в ее руках.

Острые ногти заскрежетали о колокол, оставляя пять тоненьких, как нить, царапин. По ее воле покой святой обители был нарушен. Надин очень любила, когда случалось именно так, как ей хотелось, и поэтому, если мужчины показывали пример добродетели, начинала раздражаться и напирать с новой силой, вместо того чтобы поверить во что-то чистое. Ее клыки вонзались смертельной хваткой и не оставляли жертву до последнего вздоха.

– Брат Илия. Отчего не встретил гостью в прошлый раз? Я ведь приходила к тебе. – Ее голос доносился сверху, звенел, разбиваясь о колокол, и летел в него осколками, пока юноша несся по бесконечным ступенькам к Небесам.

Наконец семинарист в черных одеяниях оказался на крыше. Надин любовалась суровыми голубыми глазами и сжатыми губами. Неужели упрямец продолжит противиться?

– Священник рассказал мне все про моего ангела. Вы напрасно ищете грех под этими сводами. Час уж поздний.

– И правда. Так темно, боюсь, без вас мне никак не спуститься.

– Что ж, идемте, сестра.

Надин прыснула от смеха и подошла к спуску.

– Ничего не видно, вам придется подать мне руку. – Бледные тонкие пальчики потянулись к черному рукаву. Юный семинарист не противился. Лишь улыбнулся и покачал головой, продолжая путь.

Мертвое сердце безудержно колотилось, предчувствуя, что эта встреча – последняя. Надин не собиралась сдаваться так просто. В непоколебимость добродетели юноши, который так рано решил отказаться от мирских удовольствий, толком не вкусив их, верилось с трудом. Раз уж больше им не встретиться, Надин должна сделать все, что в ее силах, в эту ночь.

– Разве я нисколечко вам не нравлюсь?

– Вы созданы по Его подобию, как вы можете мне не нравиться?

Упорство Илии начинало порядком надоедать. Надин, находившая его самым красивым из всех семинаристов, что успела повидать за свою долгую жизнь, с досады оступилась и пропустила ступеньку.

Наконец на его лице отразились признаки внутренней борьбы, которые были столь занятны, что Надин почти не обращала внимания на свою уродливую душу, отпечатавшуюся в зеркале голубых глаз. Ее сладострастные уста все приближались

– Не надо. Уж не знаю, кто вы. Уверен только в том, что искушений ангела стоит избегать так же, как и демона. Я решил посвятить жизнь Богу.

– А что, если это Его подарок за верность?

– За верность воздается только в другой жизни.

– За отступничество тоже. И слава Богу. – Надин рассмеялась. Бесконечные ступеньки закончились, как и борьба, из которой она вышла побежденной. Чувство, незнакомое и волнующее, очистило мысли.

– На прощание. – Белокурый ангел обхватила его руку и прильнула к ней устами. Надин много раз видела этот обычай и никогда не думала, что однажды сама повторит его.

Губы обожгло. Ее испуганные, широко распахнутые глаза метнулись к просветленному лицу.

В церкви послышался шум. Брат Илия бросился туда, желая узнать, в чем причина беспорядка. Ошарашенная Надин невольно поплелась за ним, не готовая отпускать то, во что наконец поверила.

* * *

В кухне под светом лампы все искажалось до тонов охры. Редкие светлые предметы обихода выделялись пятнами ярких одуванчиков, но в остальном все пространство накрывала легкая теплая полутень. Николай Сулов, не успевший прочитать газету с утра, теперь был полностью погружен в это занятие, пока Софья наливала им чай. Ее отец взял кружку не глядя и лишь слегка обмакнул губы, пробуя на температуру. Николай Сулов не любил кипяток. Всяко приятнее пить чай большими глотками, чувствуя вместо онемения языка легкий привкус чайного листа. Когда же к чаю были баранки, в его душе царил праздник: щеки наливались румянцем, и закрученные на концах усы подрагивали в блаженной улыбке. Привыкнув к беспорядку на работе, он искал покоя в таких маленьких моментах благодати, даже если это значило закрывать глаза на что-то важное. Приятное неведение, к которому он так пристрастился, не позволяло проблеснуть мысли о надвигающейся буре ни на мгновение. К тому же его Сонечка уже в детстве была умна не по годам, что же могло с ней статься по взрослению? Дочь после смерти жены осталась в его жизни последней отрадой, которую ничто не могло омрачить.

– Папенька, Дмитрий и Осип стрелялись.

Мужчина не отнял от лица газеты, даже наоборот, ненароком закопался в нее еще глубже, с досадой отпивая чай: варенье закончилось.

– Им должно быть известно, что дуэли запрещены. На этот раз закрою глаза, но в следующий раз окажутся в тюрьме, – буркнул он.

– Оба ранены… – Софи смотрела на отца в упор, но, как бы ни силилась, не могла своими покрасневшими глазами найти его взгляд.

– Повезло, что живы. – Николай Сулов тяжко выдохнул, как делал всегда, когда хотел сменить тему разговора. Беседовать с дочерью становилось с каждым годом только сложнее. Ей нужна была материнская любовь и забота, покойная жена бы нашлась с ответом, но бедный мужчина, справившийся с таким количеством преступников, тут уж был бессилен.

– Они из-за меня дрались… – Ей бы хватило всего одного взгляда. Он бы понял, что что-то не так, подал бы ей знак остановиться. Как ей хотелось, чтобы отец сейчас разозлился, запер ее дома, сделал хоть что-нибудь, ведь этого было бы достаточно. Софи не пришлось бы поступать с ним так, не пришлось бы скрывать что-то.

– Снова кого-то затопило в подвале из-за этого чертова ливня. То экипажи под землю проваливаются, то еще какие происшествия. А что дальше? Город гореть начнет? Право, мракобесие какое-то. – Девушка опустила взгляд на свои руки: на левой кровоточила кожа у обкусанного ногтя. – А все-таки, Сонечка, в следующий раз не доводи до греха, рассуди молодых людей сама. Не жди меня сегодня, дай бог, вернусь только под утро.

– Да, папенька, так и поступлю.

Допив свой чай, он встал из-за стола и поцеловал Сонечку в лоб. Прошел мимо, смотря как бы сквозь нее, занятый мыслями об очередном проклятом дежурстве, и удалился к себе собираться.

Вот и все. Если и был шанс что-то изменить, он был утрачен – входная дверь захлопнулась. Софья постояла в коридоре у вешалки еще немного. Вдруг отец что-то забыл и сейчас вернется, запыхавшись после пробежки по ступеням? Но он не вернулся. Зубатая пасть ночи сомкнулась над городом, и Софье тоже было пора выходить. Все перед глазами сначала поплыло, а потом стало невероятно четким. Ей казалось, что это происходит не с ней, что бурное течение подхватило кого-то другого. В попытке вернуть хоть часть власти над своей и без того тоскливой жизнью она влетела в дальнюю комнату, обычно тихую, словно кладбище. Помещение служило складом ненужных вещей, что больше не помещались в сундуки, но среди всего этого забытого хлама в чехлах было кое-что особенное: темный дубовый шкаф, который, стоило стянуть с него бледную ткань, поражал своим блеском, словно кто-то бережно полировал его каждую неделю. Внутри была всего одна вещь – подвенечное платье матери, которое теперь должно было спасти Соню, вырвать из лап кошмара. Если судьбе суждено свершиться в эту ночь, то она примет свою участь пред глазами Бога, не ропща.

На улице уже было по-зимнему холодно. Длинное пальто и шерстяной платок скрывали подвенечное платье. Присланный Осипом извозчик не задавал лишних вопросов и был даже по-своему обходителен, сохраняя молчание от начала до конца поездки. Выйдя из экипажа, Софья сразу же заметила его – темную фигуру на фоне белых стен святой обители. Для того, кому пуля пробила плечо, он держался до жути прямо.

Все шло так, как надо. Молодые люди дрались на дуэли за ее руку, и пусть где-то глубоко внутри она понимала, что это не до конца правда, пусть все знали, что это не совсем так, но теперь, согласно с данным обстоятельством, сколько бы лукавства в нем ни таилось, она должна была обвенчаться с Осипом.

Сам жених стоял ни жив ни мертв. Его щеки, белый налив, не краснели даже от холода, не говоря уже о каком-либо волнении влюбленного молодого человека. На бледных потрескавшихся губах не было и тени улыбки. Стоило Софье подойти, он молча двинулся вперед, не смотря, идет ли девушка следом, приотворил дверь, впуская невесту внутрь, и наконец прошел сам.

Блеск золотого алтаря в темноте казался Софье зловещим. Она была уверена, что Богу все равно, связывают свои души перед ним днем или ночью, но завеса тайны тяжелым грузом падала на плечи, делая каждый шаг все более трудным. Молодой священник, озиравшийся по сторонам, лишь умножал сомнения. Наконец Софья призналась самой себе, что с того самого дня, когда их увидели вместе в беседке, боялась неотвратимости этого момента. То, что она испытывала к Осипу, было ближе к светской тоскливой жажде перемен, чем к священному чувству любви.

Софья то и дело оборачивалась на закрытую дверь, но Осип видел лишь священника впереди и свою цель, благодаря которой сможет заручиться влиятельным союзником в виде пристава. Возможно, понадобится какое-то время, чтобы новоиспеченный тесть простил ему «юношескую горячность» и чрезмерную поспешность, но дело будет сделано, и совсем скоро найдется способ натравить полицию на господина Раца.

Молодые люди остановились у алтаря. Оба толком не слышали того, что говорил священник. Софья смотрела на распятие и безмолвно плакала. Будь на его месте Дмитрий, они бы венчались с утра. Церковь была бы полна их друзей и близких, желавших им счастья. К алтарю бы ее привел отец – он бы, разумеется, быстро смахнул скупую слезу, чтобы никто не заметил слабости того, кто стоял на защите города. Дмитрий бы не спускал с нее глаз, как делал это каждый раз, думая, что она не замечает.

Слеза, упавшая на каменный пол, в этой тишине для Осипа прозвучала подобно удару колокола. Он наконец-то увидел Софью: явно сжимавшую кулаки в карманах пальто, старавшуюся не шмыгать покрасневшим носом, смотревшую строго перед собой – мужаясь и не отступаясь от цели, как и он сам. Осип наконец-то увидел, что натворил.

– Имеешь ли ты, Иосиф, намерение доброе и непринужденное и крепкую мысль взять себе в жены эту Софью, которую здесь пред собою видишь?

– Нет, не имею.

– Не давал ли обещания иной… Иосиф, вы должны были ответить: «Имею, честный отче».

– Но Господь нам завещал не лгать. – Он выдохнул и повернулся к той, чью жизнь чуть только что окончательно не разрушил. – Ты свободна от меня, Софья.

– Спасибо. – У Софьи чуть было не подкосились ноги. Сил осталось лишь на тихую благодарность. Она кое-как прошла до середины рядов и только тогда осознала, что спасена. На душе стало так легко и одновременно боязно, что, позабыв о былой усталости, несостоявшаяся невеста сорвалась с места, звонко стуча каблуками о камень, чуть приотворила тяжелую скрипучую дверь и ускользнула, прежде чем та захлопнулась.

– Но как же так… – Опешивший священник, продолжавший с опаской смотреть, не идет ли кто-нибудь к ним, захлопнул требник. – Что же это за игры пред лицом Господа? Уходите быстрее, не гневите Бога своей нерешительностью. – Осип не собирался требовать обратно те жалкие рубли, что пожертвовал церкви за тайное венчание, и уже был готов удалиться вслед за сбежавшей невестой, когда его настиг знакомый голос.

– Люблю высокие соборы, душой смиряясь, посещать… – Надин думала, что вечер не мог стать еще радостнее, но вот уже в очередной раз ошиблась. Теперь она хохотала что есть мочи, не страшась кого-нибудь потревожить: оказалось, эта ночь была беспокойной и без нее.

– Отец Иоанн? – Илия наблюдал за развернувшейся сценой, настолько изумленный, что не решался вмешаться.

– Пойдем, Иосиф, не будем им мешать. – Надин продолжала посмеиваться до рези в боку, проходя мимо виновника торжества, и не останавливалась до самого выхода из церкви.

* * *

Кухня квартиры Надин кричала о дворянском прошлом ее владелицы. Вероятно, дом был слишком большим гнездом для такой редкой перелетной птицы, так что комнатушке приходилось вмещать в себе тяжкое бремя размаха владелицы. Странно, но никакой кухарки Осип не заметил. Хозяйка сама достала графин с кровью и две хрустальные рюмки.

– И как же ты оказался в церкви?

– Притворяешься, что не опускаешься до сплетен? Весь город знает: я сильно ранил ее жениха на дуэли.

– Действительно приглянулась?

– Нет, просто я правда сплоховал. Мне не стоило ранить человека, чей век и так короток. Это все было глупостью.

– Неужели ладана успел надышаться?

Осип смотрел на нее с недоумением. Как же было странно сидеть на кухне и исповедоваться именно той, кто в обычное время была как кусочек мяса, застрявший между зубами.

– Ну ладно тебе, не хмурь бровей, – усмехнулась Надин. – Сегодня ты меня поразил до глубины души. Такой красивый, молодой, злой. Девушка уже почти в твоих руках, замужество с ней взбесит не одного человека, вызовет переполох и заставит вновь приглядеться к тебе. Владелец книжного магазина, муж дочери пристава. Все как у людей. Но нет, ты отпустил ее.

– Решил, что хватит уже заставлять окружающих страдать. Я приношу всем одни несчастья.

– Раз так, то выбери тех, кто их заслужил. Смерть освободила нас от оков добродетели, Осип. Больше нет смысла гадать, попадем мы в ад или в рай. Теперь ты волен сам решать, кто достоин твоей доброты, а кто нет. Так выбирай с умом. – Надин протянула красивую рюмку: – Ну же, поухаживай за дамой. Выпьем за наших врагов. Кстати, ты слышал о том, что господин Рац устраивает бал в последний день октября?