Как странно вновь стоять у темных их гробниц

И мертвых заклинать безумными словами!

О тени прошлого, как властны вы над нами![24]

Когда перед Агатой открыли дверь, впуская ее и свет из коридора, ей захотелось пересечь комнату и выскочить в окно, пока не поздно. Девушка была почти уверена, что письмо, оказавшееся на столе, – от Юлия, но встретил ее тот самый молодой человек с изумрудными глазами, которого вампирша постоянно видела на светских мероприятиях в толпе и тревожно отводила глаза.

– Я вас узнал еще тогда, в Клубе приказчиков. Бабушка показывала мне ваш портрет в своем кулоне. Совсем не изменились…

– Разве?

Молодой человек с до боли знакомыми зелеными глазами хотел сопроводить гостью прямо до кровати с полупрозрачным светлым балдахином, но бледная сухая рука, слегка отодвинувшая ткань, одним энергичным движением пальцев вверх-вниз избавила его от этой обязанности. Ей хотелось остаться с ее Агафьей наедине. Дверь тихо закрылась, и в комнате стало темно. Агата слышала лишь звук своего сердцебиения, переплетающийся с каплями занимающегося дождя, стучащими о крышу. Il pleure dans mon cœur comme il pleut sur la ville[25]. Почему-то строки стихотворения пришли на ум именно сейчас, когда она, словно вор, пойманный на месте преступления, застыла в центре комнаты, не решаясь подойти ближе. Запах дождя смешивался с фиалковой водой, ноты которой были заучены par cœur[26]. Казалось, аромат, исходящий от запястий женщины, теперь был слабее, с примесью пудры. Будто благоухающие нежные лепестки замуровали в дорогое мыло. Глаза, когда-то поражающие своей изумрудной свежестью, больше походили цветом на горькую полынь.

Агата с силой втянула воздух в легкие: кровь тоже ощущалась как-то по-другому. Вся злость и последние силы враз покинули тело. Она представляла эту встречу не раз. За столько лет безрадостной жизни в пустоту было сказано слишком много скверных слов. Убегая из поместья, Агата желала им с братом смерти; умирая на влажной от утренней росы траве, Агата проклинала ее; и после, став вампиром, в каждой своей неудаче, в каждой встрече с кем-то имеющим барские замашки она вновь винила ее. Она ненавидела ее, презирала ее, не понимая, чем заслужила предательство. Сейчас же, видя эту безмолвную покорность перед временем, забравшим свое, оказалось, что ни одно ее жестокое слово не сравнится с непримиримым законом природы. Даже самым красивым цветам суждено засохнуть и быть растерзанными жестокими осенними ветрами. Губ коснулась горькая усмешка. Ее воротило вовсе не от следов старости, Агата едва ли принадлежала к культу юности, скорее ее пугало то, как мало родного осталось в слабом увядающем теле и как много чужого глядело на нее с тоской, на которую она не могла ответить взаимностью.

– Агафья, прости меня.

– Меня не так зовут.

– Подойди ближе, мое существование становится тише с каждым отведенным днем, я уже плохо слышу, и голос совсем осип. – Она явно драматизировала, голос все еще пестрел звонкими нотами с той барской властностью, которая так и не приобрела благородного звучания. Однако препираться и задерживаться лишнее мгновение не хотелось. Хочет отвести душу – пусть получит воздаяние как можно раньше, и они покончат с этим. – Прости меня, я очень виновата пред тобой. Сами Небеса позволили мне встретить ma chère amie[27] вновь. Пусть ты выглядишь как бесплотный призрак прошлого, но тогда на скачках, увидев тебя, я сразу признала, и мое сердце так болезненно сжалось, что я лишилась чувств…

– Так это ты шороху навела, упав в обморок? Не изменяешь себе, как всегда в центре внимания.

– Это не то, что я хотела сказать. Мне так жаль…

– Не поздно ли? Кажется, люди твоего возраста в этот час уже спят. Мне пора.

– Ты старше на три года. Не уходи, не дослушав! – Рука, испещренная морщинами и рыжеватыми пятнами, вцепилась мертвой хваткой в тонкое, бледное и чертовски нежное для почтенного возраста запястье. – Надо же, даже твоя душа осталась неизменной. Ты всегда подшучивала надо мной.

– Для умирающей старушки ты слишком отчаянно хватаешься за жизнь. – Ее голос звучал холодно, в темноте золотом сверкнули глаза, но руку Агата выдергивать не стала. Она никогда не смела. В юности Мари часто переплетала их пальцы, подобно корням одного дерева, чтобы уволочь куда-нибудь, где их разговоры никто не услышит. Mon ange…[28] От юного голоса, который она уже почти не помнила, свело скулы. Агата отвернула лицо, чтобы не видеть лик, в котором осталось так ничтожно мало от того, что она знала когда-то.

– А что нам, старикам, еще остается – только что держаться.

– А я-то думаю, откуда столько силы в руках. И в чем же ты каешься на смертном одре? – Агата смотрела на убранство комнаты, лишь бы не видеть ее дряхлой и извиняющейся. Лунный свет подбирался к ступням, но не смел лизнуть их, выдавая то чудовище, в которое она превратилась. В его владениях можно было разглядеть письменный стол у стены под окном с широким подоконником. На нем было несколько аккуратных стопок бумаг и пара книг. Должно быть, остальное скрупулезно разложили по ящикам. Одинокий стул, шкаф, кровать из темного дерева, предназначенная для двоих, но имеющая всего одну подушку, по которой распластались припорошенные возрастом волосы.

Кольца на руке, обвитой лозой вокруг ее запястья, нет. Тишина, которая требовалась для того, чтобы собраться с силами, прерывалась лишь дождем за приоткрытыми ставнями и, если прислушаться, тихим быстрым биением сердца под хрупкими ребрами и тонкой кожей, похожей на пергамент с разводами чернил.

– В тот день, когда я нажаловалась родителям… Я не пыталась тебя спасти. Тебе ли не знать, что я за человек, Агафья. Во всем белом свете ты одна знала все мои темные стороны, только ты понимала меня. Тогда, увидев тебя с братом на конюшне, я испугалась, что он заберет тебя у меня. – С каждым словом лицо Агаты становилось все мрачнее, а хватка Мари крепче. Слова будто догоняли друг друга, боясь, что ночная гостья убежит от них и больше никогда не вернется. Не такой исповеди ожидала Агата. – Повзрослев, я поняла, что он чуть было с тобой не сделал, какую боль мог причинить, но в тот день я думала лишь о себе. Я хотела, чтобы ты не принадлежала никому, кроме меня, чтобы ты продолжала завивать мне волосы, танцевать со мной, учить французский…

– Вот оно как. Я думала, мы с тобой были подругами, но я была всего лишь твоей разбившейся фарфоровой куклой, которую выкинули, пока ты не видела. Как ты себе вообще представляла это? Тебе было уже двадцать лет, ты чуть не осталась в старых девах, но наконец тебе нашли достойную партию, вы должны были обручиться, нарожать детей и уехать куда-нибудь. А что было бы со мной? Передала бы свою старую игрушку дочке по наследству? Какое, по-твоему, место я должна была занять в мире, где его для меня не было и не могло быть?

– Я виновата перед тобой, Агафья, и мне очень жаль. Ты не заслуживала того, что случилось… Но я очень рада, что сейчас у тебя дела идут как надо.

– Случилось? – Она злобно усмехнулась. – Ты называешь это так? – Теперь настала очередь Агаты сжать чужую руку. Угрожающе склонившись над притихшей женщиной, она увидела в ее глазах лишь тихую грусть и ни капли страха. – Меня выпороли на глазах у всех за то, что я соблазнила молодого господина. Они все презирали меня, распутную девку, которая не знала своего места. Я истекала кровью, а вы все были живы, здоровы и хорошо накормлены, потому что моя мать никогда не отлынивала от своих обязанностей! Даже она отвернулась от меня… Вы забрали у меня все, а тот, кто сделал меня такой, взял, что осталось. Я не знаю, на что ты надеялась, ты никогда не сможешь заслужить мое прощение. Я верила тебе!

– Но я ведь никогда тебе и не врала. Если я в чем и была виновата пред тобой, так это в том, что так отчаянно в тебе нуждалась. И я действительно хотела взять тебя с собой во Францию.

– Ну извини, что я не дождалась этого чудесного дня и умерла раньше срока.

– Что за глупости, Агафья. Как ты могла умереть, если в тебе все еще столько огня? Я рада, что теперь ты хозяйка своей жизни. Ты наконец-то свободна от ярма крестьянки и моей семьи… Но раз уж наши судьбы вновь переплелись, не откажи в последней просьбе умирающей. Присмотри за моим племянником. Он не имеет ничего общего с отцом, окромя глаз. Грядет что-то страшное, мальчишка не выстоит. Но ты…

Пока Агата собиралась с мыслями, чтобы вновь излить свою злость, подруга юных лет уснула, не окончив мысль. В ночной гостье бурлило столько ярости, и все это лишь для того, чтобы она разбилась о скалы чужого безмятежного сна! В голове Агаты не укладывалось: неужели старухе не нужно было ее прощение, неужели выговориться достаточно, чтобы сбросить с души тяжкий груз и даже набраться смелости о чем-то просить? Или Мари и так знала, что никогда не получит от нее отпущения грехов? Наверно, она все же понимала Агату лучше, чем кто-либо на этом свете. Оттого и быть преданной ею было так больно.

– Ты всегда оставляешь за собой последнее слово, да? Как же бесит. – Не церемонясь, она встала прямо в обуви сначала на стул, потом на стол, слегка задержалась, прислушавшись к чужому дыханию, и перемахнула за оконную раму. Наутро лишь сухие комки грязи на чистой рабочей поверхности напомнят о ее недолгом возвращении в жизнь Марии Ивановны.

* * *

Агата Львовна вернулась на рассвете совсем больная. Сказалось ее неожиданное воздержание от крови: в ночь неудачного патрулирования она так и не отужинала толком, да и во время трапезы не опустошила свой бокал. К этому стоило прибавить все те потрясения, что свалились разом на Общество и заставили господина Раца пойти по какому-то другому, одному ему ведомому пути. Еще это странное свидание с подругой юных лет и сыном человека, к которому она питала столько ненависти… К утру Агата была уверена, что нагрешила достаточно и наступил час расплаты.

Недолгий сон не принес покоя. Ей мерещились то зеленые глаза, то размытое, словно за запотевшим стеклом, лицо матери. И лишь Мэрилин, с каждым днем льнувшая все ближе в поисках места потеплее и помягче, оставалась отрадой. Существо, для которого она была и матерью, и богом – и всем, и никем одновременно.

– А ведь я однажды отобрала тебя у матери. Представляешь? Право, ты уже заметила, что я не кошка. Да я даже не человек… – Ее длинные ногти расчесывали пушистую голову, оставляя в шерсти тонкие бороздки. Мэрилин с закрытыми глазами приподнимала нос и мурлыкала, готовая провести так все время до завтрака.

Встали они поздно. Колокольчик входной двери не звенел, подгоняя хозяйку, поэтому она была не намерена выпутываться из полудремы и тяжелых одеял. Когда же предаваться бессилию было уже невмоготу, Агата выбралась из постели. Плечи съежились от холода и еще долго вновь согревались под темным бархатным халатом. В замершей тишине раздался мелодичный звон.

– Месье Рац? – Она быстро спрятала свои истерзанные прошлой жизнью руки в тепло карманов.

– Агата Львовна.

– Сейчас нет книг на иностранном языке. Вряд ли мы сможем чем-то вас удивить.

– Я должен признаться вам.

– В чем же?

– Я встретил вас много лет назад и с первого взгляда был очарован вами.

Агата замерла, не зная, как реагировать на эти странные слова.

– Кофе? – предчувствуя неладное, она попыталась сменить тему. Ей так хотелось, чтобы он замолчал… Она привыкла к затишью между ними и теперь, казалось, не могла вынести перемену. Так бывает, когда только преисполнишься нежности к мягкой понурой осени, а потом в одну ночь лужи покрываются льдом и утренний мороз обжигает губы.

– Простите мне мою нерешительность, я до последнего сомневался. – Он сжимал в руках снятый шарф, который не осмеливался повесить на вешалку, утверждая свое присутствие. Во всех его чертах отражалась ожесточенная борьба с самим собой, но Агате была неизвестна ее причина. То ли он силился не смотреть на нее, но рамки приличия сжимали со всех сторон, то ли жаждал ее взгляда, но что-то заставляло опустить глаза к шахматной плитке. – Думал, мой брат нашел похожую девушку, чтобы вернуть меня en Russie. Но я уверен…

– Не понимаю, о чем вы. Мы не могли встретиться в прошлой жизни. Не сочтите за дерзость, но вряд ли бы я напрочь забыла хорошо одетого мужчину вашей наружности.

– Это было на рынке… Вы со своей подругой покупали ленты для платьев. Кажется, тогда она звала вас Агафьей. В тот день вы так ругали извозчика, не стесняясь выражений, что, простите, встретив вас вновь и не увидев того народного запала, я уж думал, наваждение…

– Выходит, вы знаете, что я не… – Наконец она окончательно проснулась. Будь она человеком, столь поспешные шаги навстречу ему вызвали бы головокружение. – Кто еще осведомлен? Ваш брат?

– Да, в тот день он был там. Однако я думал, что, пробыв столько лет подле вас, он хоть раз упомянул мою, как же он тогда выразился… мальчишескую дурость влюбиться с первого взгляда в подневольную. Простите… Я не хотел вас никак задеть… Ваше происхождение не имело значения для меня тогда, а сейчас уж оно и вовсе стерто временем.

– Не понимаю, что вы имеете в виду. Я познакомилась с вашим братом в тот же день, когда увидела вас. В этом сентябре.

– Но как же так… Я думал, он заботился о вас все эти годы. Он сказал мне, что вы мертвы, не пустил на похороны, я все равно приехал в город, все судачили… Он думал, что мой пыл поугаснет и я останусь подле него, но я уехал. Потом в этом году брат написал, что сделал вас вампиром и забрал к себе, просил приехать, я тут же бросил все и вернулся… Как же так…

– Значит, я все это время была разменной монетой для богатых господ…

– Агата, я…

– Я вынуждена просить вас уйти.

– Агата.

Ей не хотелось унизиться еще больше, посему девушка развернулась и начала подниматься по лестнице. Если он не намерен уходить, то это сделает она. Стоило носку сапожка коснуться последней ступени, как входная дверь захлопнулась. Плечи Агаты наконец обессиленно опустились и задрожали. Все погрузилось в бледно-розовую пелену, но даже через нее Агата заметила движение слева. Бешеные глаза метнулись в сторону. Там стояла Варенька с дрожащими губами и влажными от слез щеками.

– Барышня, может, закрыть сегодня магазин? Вы отдохнете, наберетесь сил. Так вот почему вы никогда не показываете своих рук – должно быть, натерпелись… – Она не успела договорить. Покой коридора прервал хлесткий звонкий шлепок оплеухи.

– Сколько раз я говорила не подслушивать господские разговоры? – Агата ударила снова. Сейчас тихие всхлипы только разжигали в ней ярость, выжигая все внутри дотла. Потом еще удар, и еще. В нос ударил тонкий запах металла. Через звон в ушах прорезался отчаянный крик.

– Простите, я больше не буду! Никогда не буду! Я виновата! Простите! Простите… – Варя упала на колени и, обнимая ноги, поцеловала окровавленными губами сапог. Агата тут же отпрянула.

– Уходи. Пошла вон! Прочь! Чтобы духу твоего здесь больше не было! – Ей хотелось кричать так, чтобы болело горло, чтобы что-то бесповоротно надорвалось в ней, чтобы она начала отхаркивать кровь.

Она раскрыла ставни настежь, вдыхая полной грудью холодный влажный воздух. Ногти впились в мокрый деревянный подоконник, и куски облезлой краски вонзались в бледную кожу, оставляя розовые причудливые узоры. Девушка наполовину выглянула на улицу, подставляя лицо под дождь. Ей хотелось, чтобы небо низвергло на нее свой гнев, ударило в лицо с острыми чертами, впилось маленькими иголками в кожу. Будто это могло искупить то, что напуганная побитая Варенька, промокшая насквозь, бежала домой, шлепая прохудившейся обувью по лужам. Будто это могло исправить то, что Агата Львовна Фаворова стала еще больше напоминать тех, от чьего презрения однажды бежала.

Осип… Как она могла говорить ему такие жестокие вещи? «Кровь не водица»? Но ведь это она влила свою в его вены – вместо того, чтобы оставить умирать в февральской слякоти, пока вокруг него расцветают полупрозрачные маки.

В этот вечер дождь смывал с нее слезы, как кровь с шеи в ночь побега из дома, где она была жестока предана Мари. Он вновь размывал четкие линии, сводя их медленно, постепенно, пока они не станут столь же блеклыми, как и та жизнь, к которой она напрасно стремилась. Она бежала от крестьянской доли к свободе, которую выгрызала год за годом, меняя имя, привычки, ценности. И вот Агата в этой самой комнате. Богатая, сильная, уважаемая – и вновь беззащитная. Удачно разыгранная пешка, которой можно пожертвовать, с которой необязательно считаться. Месье Рац успешно воспользовался ее тщеславием и алчностью, которые когда-то были всего лишь ростками справедливого желания жить, а не существовать, пока приказывает барин.

Она не могла и мечтать о том, что имела сейчас. Этот магазин с дубовыми стеллажами книг, эти спальни наверху с огромными кроватями, эти платья с оборками…

Агате никогда не доводилось так мучительно желать смерти.