Чужое сердце – мир чужой,

И нет к нему пути!

В него и любящей душой

Не можем мы войти[20].

Наступил долгожданный сезон охоты на фазана. Мужчины приезжали на выходные в свои загородные усадьбы иногда с женами, иногда – без. Некоторые купцы собирали целую честную компанию, выезжая вечером в пятницу, чтобы уже на следующее утро с первыми лучами солнца отправиться стрелять дичь.

В этот раз зачинщиками данного действия стала чета Меркуловых. Разумеется, были приглашены Георгий и его отец Александр Георгиевич, Софья Сулова, приехавшая без отца, что никак не мог отлучиться со службы, и другие приятели семьи. Не обошлось и без представителей новомодного Общества, которое старались заранее приблизить к себе некоторые семьи – так, на случай их подвига. Господину Рацу предложили самые теплые гостевые покои. Комната чуть поскромнее досталась Осипу, недавно заслужившему похвалу от пристава, а в другом крыле разместили Агату Львовну, ныне знаменитую своими пожертвованиями на пользу защитников Ростова.

Все приглашенные собрались только к сумеркам, когда их уже гостеприимно ждали на ужин. В деревянном добротном доме стол ломился от всевозможных блюд. Слуги сновали из стороны в сторону, навевая Агате очередные образы былых времен. Ее человеческая жизнь пришлась на те годы, когда дворянство еще пребывало в расцвете. Сейчас же гостей подобным образом могли потчевать и купцы неблагородных кровей. Заметив хмурую задумчивость сидевшей рядом дамы, старший Рац придвинул поближе к ней вазочку с ежевичным вареньем.

Осипу кусок в горло не лез при виде этой парочки. Кто бы мог подумать, что из всех дам в свои компаньонки он выберет именно его Агату. К счастью, сам молодой вампир устроился рядом с Жоржем, с которым вполне себе неплохо уживался, так что не приходилось смотреть в холодные глаза той, кто бросила его. Если бы он только знал, что окажется здесь вместе с ней, то не поехал бы. Приглашение на его имя, должно быть, пришло в дом с книжным магазином. Сам Осип узнал, что его ждут, от Сонечки, когда вновь забрался под покровом ночи к ней на подоконник. Ей он и старался посвятить все свои мысли, чтобы только не думать об Агате, довольно уплетавшей варенье, будто в ее жизни совсем ничего не изменилось. Ничего решительно не выходило. Тогда Осип перевел глаза на родителей Дмитрия и Сусанны. Поразительно, как сын и дочь были похожи на отца. Светлые сероватые глаза, русые волосы, близкие к цвету пепла, острые черты… Вот оно. Вот почему в первую встречу Осип нашел лицо Дмитрия таким знакомым. Тот мужчина, с которым он столкнулся в дешевом публичном доме, был Яков Ильич Меркулов…

Когда с ужином покончили, все тосты за встречу сказали, гости разошлись по отведенным им спальням. Усадьба была действительно невероятно велика, но все же могла показаться тесной тем, кто предпочел бы не встречаться на лестнице. Жорж мысленно был уже на полпути к кровати, когда младший Меркулов сошелся в споре с Осипом, подвергая сомнению его навыки охотника. Чтобы обоим было одинаково сложно состязаться, они решили пойти за фазаном в эту ночь, пока остальные спят. Дмитрий похвалился своей борзой, которую обучал с первых дней ее жизни, а Осип – тем, что ему собака ни к чему. В общем, Георгий, как единственный взрослый, должен был проследить, чтобы эти двое не постреляли друг друга в потемках.

Сусанне была отведена комната, которую следовало разделить с Софьей. Раньше они вообще спали в этой усадьбе под одним одеялом, грея замерзшие лодыжки друг о друга, но теперь перелезать в чужую кровать, оставшись без надзора гувернантки, казалось глупым. То ли от пара, идущего из соседней комнаты, в которую слуги принесли горячей воды для купания, то ли от недосказанности между этими двумя – Сусанне было невыносимо душно. Пока Софи принимала ванну, девушка решила впустить в спальню немного свежего воздуха. Легкий ветер колыхал лиственные деревья, создавая в ночной тиши вместе с птицами гулкий оркестр. Посреди этого шороха появился еще один инструмент, напоминавший жалобную скрипку. Чей-то голос? Сусанна отогнала пугающие мысли. Даже если это человек, стало быть, кто-то из гостей решил продолжить празднование приезда на природе. Звучало не очень убедительно, но вполне удовлетворительно. Девушка продолжала всматриваться в темноту, несмотря на легкую дрожь, охватившую кисти. Где-то вдалеке блеснули золотом два глаза. Сусанна инстинктивно нырнула вниз, прячась под подоконник, не в силах двинуться с места. Все тело замерло от страха. Ей одновременно хотелось встать и закрыть окно, чтобы никто не смог забраться к ним с Софи, и остаться внизу с зажмуренными глазами, пока видение не рассеется. Странная песня не заканчивалась. Она была одновременно похожа и на вой волка, и на женский плач. Как бы Сусанна ни зажимала уши, мелодия продолжала звучать у нее в голове. Кое-как набравшись храбрости, она быстро вскочила и закрыла окно на засов, однако песня успела пустить корни в ее тревожное воображение. Когда она уже отвернулась к лесу спиной, раздалось отчетливое, манящее: «Приди ко мне».

Георгий порядком устал за этот вечер. Уже за столом, слегка переев, он клевал носом и мечтал о мягкой постели. Сейчас же к тяжести в желудке прибавилось гнетущее молчание двух одинаково взбалмошных господ. В какое-то мгновение он даже решил, что эти двое, познакомься они в глубоком детстве, могли бы стать если не закадычными друзьями, то хотя бы неплохими приятелями. В конце концов, только Жоржу претила эта ночная прогулка с ружьями наперевес. Свое оружие он даже брать не стал, оставляя дурость тем, кто в ней силен. Молчаливое шествие сопровождалось шелестом опавших листьев и потрескиванием сухих сучьев под ногами.

Осип оказался быстрее гончей. Услышав шорох перьев далеко впереди, он, недолго думая, выстрелил в темноту леса. В следующее мгновение все трое вздрогнули, а собака начала скулить. Женский крик. Это точно был женский крик. Осип бросился вперед, оставляя молодых людей позади. Он не слышал ничего из того, что кричали ему вслед, лишь выискивал звук загнанного сердца.

– Сусанна?

Девушка молча глядела перед собой. Она сидела на земле – вероятно, сползла спиной по стволу дерева. Ее руки по обе стороны тела упирались в надземные корни. И без того большие круглые глаза были распахнуты и редко моргали, остерегаясь больше не увидеть этот свет. Все тело в легкой сорочке с испачканным в земле подолом била крупная дрожь. На белом лице виднелись темные багровые брызги. Кровь фазана, замертво упавшего сбоку. Осип снял с себя верхнюю одежду, встал перед ней на колени и укрыл хрупкие плечи. Только теперь Сусанна очнулась.

– Осип?

Его сердце болезненно сжалось. Из всех девушек, что он встретил в высшем свете, Сусанна была самым невинным во всех отношениях созданием. Ни одним жестом, взглядом, словом она ни разу не выказала неприязни или высокомерия в его присутствии. Осип привык считать, что, когда родился Дмитрий, Сусанну задумали в качестве извинения за то, в какого сноба однажды превратится ее брат. И теперь этот божьего агнца чуть не растерзали в темноте. Тоненькие пальчики, которые с таким трудом освоили пианино, растирали слезы по щекам вместе с маленькими кусочками коры и земли. Наконец Осип понял, для чего у мужчин было принято всегда иметь при себе чистый белый платок. Он неловко протянул его ей, ожидая, что Сусанна возьмет этот несчастный кусочек ткани и несуразный момент будет забыт, но она все еще вздрагивала, сотрясаемая рыданиями.

Осип прижал ее к себе, пряча заплаканное лицо от ночной тьмы и тех, кто в ней скрывался. Он силился поскорее успокоить ее, найти нужные слова, старался быть джентльменом, но даже сейчас он чувствовал, как под тонкой кожей бурлит горячая густая кровь. Куда бы он ни смотрел, его глаза продолжали взглядом искать сонную артерию, что трепетала, подобно крыльям мотылька. Девушка продолжала биться в истерике. Осип, уткнувшийся подбородком в ее макушку, слегка отстранился, наклонил голову, вдыхая сладкий запах духов, не вымывшийся из волос, скользнул кончиком носа по маленькому аккуратному уху и замер перед впадинкой над ключицей. Исходившее от девичьей кожи тепло опьяняло, манило придвинуться поближе и захлебнуться в этой благодати. Губы припали к холодной шее. Он почувствовал, как ее дыхание замедлилось.

– Осип, что ты уже тут… Сусанна? – Осип чудом успел отпрянуть, благо стоял к Дмитрию спиной. Его била крупная дрожь. – Почему ты не в постели? Что ты забыла здесь в таком виде? – Плечи девушки напряглись, но Осип не убрал рук, сжимавших их до боли.

– Вышла подышать свежим воздухом, а тут вы… – она всхлипнула, – стреляете куда попало.

– И обязательно было выходить в неглиже?

– К-кому из вас во-вообще… пришла в гол-лову идея охот-титься ночью?

– Сусанна, неужели до сих пор так страшно? – Дмитрий был до жестокости настойчив в своем укоре. Молодой человек готов был злиться, ругаться, обвинять всех вокруг. Что угодно, лишь бы не думать, что его глупость чуть не стоила сестре жизни.

– Птицу так жалко. Что вам, господа, вообще за удовольствие вечно убивать кого-то? – Еще недавно сломанный дрожью голос наполнился яростью. Она не стала дожидаться едких ремарок брата и, бросив пальто все такому же растерянному Осипу, двинулась вперед.

– Сусанна! – Жорж сорвался вслед за ней. – Сусанна, ты не в ту сторону идешь. Остановись же!

Она замерла. Причин гневаться на друга не было, как и сомнений в том, что Жорж оказался втянутым во всю эту историю Дмитрием. На плечи вновь легла тяжелая мужская одежда. Дальше они шли молча: Жорж – со сжатыми кулаками, Сусанна – с мыслями об Осипе. Остановив ее у двери, Жорж достал из кармана платок и аккуратно вытер остатки крови с лица. И зачем он только ее проводил? Сусанна вдруг осознала, что из трех мужчин он единственный был в эту ночь безоружным. Сейчас она вместе с аккуратными прикосновениями мягкой ткани к лицу чувствовала досаду, слитую с виной за причиненное беспокойство.

Сусанна тихонько отворила дверь. Софи, не обнаружившая подругу в спальне, сидела на постели, подперев подбородок кулаком. Сусанна надеялась, что она уже спит – это бы избавило ее от мучительных разъяснений. Щеки и шея все еще горели то ли от ночного холодного воздуха, то ли от осознания той близости, что она позволила себе рядом с Осипом. Только теперь, стоя на пороге комнаты, в которой ее ждала она, Сусанна осознала, что давно не может быть до конца искренней с самым близким человеком, без которого представить жизнь было уже невозможно. Сусанна часто отдавала Софи свои ленты, платья, ткани, а теперь ей, такой робкой и ласковой, больше не хотелось делиться, и это пугало. Расстраивать подругу лишний раз, а тем более вносить разлад в отношения с ней тоже не было ни желания, ни сил. Она даже не помнила, как именно оправдалась. Вероятно, сказала что-то про прогулку под луной, получила в ответ добрую усмешку и пошла мыться в давно остывшей воде.

Вернувшись в комнату в чистой одежде, Сусанна хотела было спрятаться под одеялом с головой, но темнота пугала. Все, что произошло до выстрела, пронзившего ночную тишину, казалось размытым страшным сновидением. Рядом с Осипом она отчего-то забыла, что так сильно напугало ее в лесу, залитом лунным светом, с очаровывающими переговорами ночных птиц. Все слилось в одну странную картину с неряшливыми то темно-зелеными, то бронзовыми мазками, а потом был Осип с его успокаивающим полушепотом и теплыми объятиями. При одном воспоминании Сусанна сжала одеяло и прижала к груди, поближе к сердцу. Было ли это наваждением, сном в непроглядную ночь или явью, но она могла поклясться, что его губы оказались так близко, что девушка чувствовала каждую трещинку на них, так бесстыдно касавшихся уязвимой шеи.

* * *

Осип принес свою жалкую добычу в отведенную ему комнату и приступил к единственному ужину, на который смел надеяться. Горьковатой птичьей крови было слишком мало, чтобы насытиться. В голове проносились детские воспоминания о днях, когда он болел в приюте – если там и удавалось получить лекарство, оно больше походило на наказание за слабость тщедушного тела, не приспособленного для жизни вне холодных, обшарпанных стен. Он заляпал кровью и рот, и нос, и свою одежду. Осип особо не церемонился и даже не ощипал фазана.

Вампир откинул голову назад и прикрыл глаза. То, что он натворил сегодня, было просто непостижимо. Подумать только, из всех людей, что остановились в усадьбе, он выбрал именно Сусанну, хрупкую напуганную девушку, с которой еще недавно танцевал и смеялся. Ему хотелось вцепиться в ее горло, сжать в своих руках тонкую талию до хруста костей и пить, пить, пить, пока и без того белое от ужаса лицо не лишится последних красок. Он боялся Анну Петровну, презирал все это Общество, но, получается, сам был не лучше. Неужели убил бы ее, не приди вовремя Дмитрий?

Повсюду, подобно увядшей листве, валялись переливающиеся перья несчастной птицы. Осип подцепил одно из них. Длинное, узкое, цвета темного золота с черными полосками. О таких Мэрилин и мечтать не могла. Принести бы его ей и смотреть, как кошка дурачится среди книжных стеллажей, поднимая пыль. Горделивая, с вальяжной походкой, похожей на движения ее хозяйки, – в моменты, когда гонялась за куском шпагата или мышью, она выглядела совсем как Осип. У них обоих была беда с родословной, но кошка умела подражать знати гораздо лучше, чем он. И это была самая забавная из шуток, придуманных его судьбой.

* * *

На следующий день Осип не стал принимать участия в охоте. Ему с лихвой хватило ночного происшествия. Дамы также воздерживались от подобных мужских занятий, так что компания молодому человеку была обеспечена. Из всех прекрасных созданий ему могла быть не рада разве что Агата, но она, неожиданно для Осипа, решила не отставать от мужчин и присоединилась к охоте. Агата, столь жестокая к людям, сколь сердобольная, когда дело касалось животных, в своем стремлении во всем подражать месье Рацу теперь порождала в его сердце кроме обиды еще и насмешливое презрение. Кто знает, чем еще она готова поступиться ради призрачной цели вознестись над презираемыми ею и такими похожими на нее в проявлении алчности людьми.

По сравнению с названой сестрой остальные гостьи казались ему созданиями ангельскими и безобидными. Может, по этой причине ему было неясно, отчего они сегодня так суровы и молчаливы с ним. Расположившись на креслах и диване у камина, в приглушенном свете девушки читали и вышивали. Сонечка склонилась над книгой так низко, что выбившиеся каштановые пряди подчас закрывали буквы. Сусанна была задумчивее обычного и, сделав очередной стежок, застывала с иглой, поднятой в воздух, и глядела на пламя, в котором с радостью очистила бы свои помыслы, будь оно сколько-нибудь священным. Столь же чувствительная особа заметила бы, что с натянутой нитью и отрешенностью во взгляде она напоминала древнегреческую мойру, прядущую очередную судьбу. Как бы он ни силился отыскать золотую макушку, Надин среди дам не было. Осип не видел ее с того самого вечера, когда она возле бездыханного тела обвиняла его в малодушии. Вампир не мог дать даже самому себе отчет, рад он этому обстоятельству или нет. Осип рассудил, что ее отсутствие подтверждало его теорию: несмотря на свои до жестокости приземленные взгляды, поведение Надин объяснялось самой ее природой, а не причастностью к вампирской ложе. Понимание этого хоть и оставляло горьковатый привкус, а все же привносило и сладость в размышления о высшем свете Ростова.

Разумеется, будь Надин рядом, он удостоился бы нескольких колких замечаний, но это было бы всяко лучше, чем молчание этих живых женщин, что в своих каменных неестественных позах казались мертвее его самого. Если же рассудить честно, то Осип был награжден всеобщей неприязнью в их глазах вполне заслуженно. Обычно, стоило всем достойным мужам с ружьями наперевес покинуть усадьбу, в гостиную несли чай с вареньем, во всех углах обсуждались самые пикантные сплетни, а ленты корсетов распускались, позволяя груди дышать свободой, запахом тлеющих дров и чая с шиповником. Оставшись, молодой человек расстроил все их веселые планы и, соответственно, сбил настрой, так что ни от угрызений совести, ни от приступа милосердия по отношению к нему ни одна дама в этот час не страдала.

Наконец мучения прекратились. Дворецкий принес благую весть: одна из борзых ощенилась. Дамы, весело прихватив юбки, чтобы они не мешали бежать на псарню, вмиг позабыли и об Осипе, и о светском этикете, который принес за последний час столько телесных и душевных страданий. Молодому человеку ничего не оставалось, кроме как последовать за резко взбодрившимися женщинами, которые еще недавно казались впадающими в зимнюю спячку.

На псарне было тихо: все собаки, кроме роженицы, были взяты на охоту. В этом покое, пахнувшем чистой соломой, можно было различить лишь тихое причмокивание кормящихся щенят и тоненький скулеж, когда кому-то из пятерых слепых комочков мокрой шерсти не хватало места. Девушки выстроились вдоль ограждения и почти наполовину свесились в загон, рассматривая каждое пятнышко, каждое рябое ушко и цвет подушечек на лапках. Никто не смел нарушать столь естественную, до боли простую и понятную каждому независимо от сословия идиллию. Торжество жизни, празднуемое в чувствительных женских сердцах, успокаивало разум и наполняло сердце новыми надеждами.

Осипу не было чуждо всеобщее благоговение. Животных он любил всех без разбору, хоть и тяготел больше к дворнягам, разделяющим его изменчивую и не всегда благосклонную судьбу. Обычно собаки пусть и не млели от одного вида Осипа (такого эффекта умела добиваться Агата), но все же жаловали его – возможно, в силу небрежности и простоты в обращении с ними. В этот же раз случилась странная история. Уставшая после родов, а потом еще и измученная кормлением пяти детей, борзая лежала ни живая ни мертвая, как вдруг вскочила, ощетинилась и давай рычать на Осипа. Вскоре псарня наполнилась злобным лаем и писком щенят, оторванных от теплой груди. Молодой человек опешил и отступил от ограды. Даже выйдя из небольшой деревянной постройки, он все еще слышал переполох, которому стал причиной. В ушах неприятно загудело. Осипу казалось, что отныне ему суждено быть чужим везде, куда бы он ни шел.

«Везде так везде». В общем, будто и не было никакой разницы. Осип родился в семье, чуждой ему, и был воспитан неродными людьми. Вся его недолгая смертная жизнь была проведена среди посторонних, и в какой-то момент он задумался: может, все это время посторонним был он один? Все эти напрасные потуги примкнуть к какому-либо обществу были столь утомительны и требовали с его стороны столько фальши, что было невозможно не понять: нельзя стать частью чего-то, когда ты сам пустота. Мать привела его на свет, чтобы он был противен людям, Агата умножила мучения, обратив его во тьму. Теперь его чурались даже собаки. Пусть его не принимал Бог, но природа… Мысль о том, что он противен даже земле, по который ходит, когда ему пристало бы гнить в ней, раздирала изнутри.

– Осип? – Софья Николаевна звала его от самой псарни, но он услышал, лишь когда дошел до малой реки, рядом с которой возвышались беседка и плакучая ива.

– Ах, это вы, Софья Николаевна, ни к чему было следовать за мной, должно быть, я утомил вашу скромную компанию. Будь я немного тактичнее, покинул бы вас раньше.

Скамейки в беседке оказались влажными после дождя и потрепанными временем. Осип снял пиджак и положил подле себя. Агата бы сказала, что марать вещи ради посторонней девушки – сплошная растрата. Но он не слушал ее, даже когда они были вместе. Теперь полагаться на слова названой сестры и вовсе было ни к чему. Софья Николаевна села рядом, немного раздосадованная тем, что ее спутник, опершись локтем о парапет, наблюдает за тем, как на воде расходятся круги. Ей было невдомек, что Осип способен видеть и рыб, которые украшают водные глубины своим причудливым узором.

– Ни за что не поверю, что вас так раздосадовала та борзая.

– Отчего бы и нет? Я страх как люблю собак, вот и стало обидно.

Странное дело, ему было достаточно слегка прищуриться, попав под так некстати взглянувшее на них из-за туч солнце, улыбнуться одним краешком губ, и его красота начинала казаться устрашающей, обезоруживающей. Может, Софье Николаевне передалось полицейское чутье, а может, дело было в природной женской интуиции, но сомнений в том, что он что-то скрывает, не оставалось.

– Окститесь, Осип, должна же вам достаться хоть одна неудача в любви. – Ее улыбка повторила движение его губ, и когда он смотрел в светлые глаза, они казались темными, потому что в них отражался его взгляд. Их напускной беспечности, напрасной игре, отдающей привкусом утраченного времени, вторили блики на воде. Все отражало все и ничто разом.

– А по-вашему, я удачлив? – Его слова рождались так быстро, что не успевали обрасти в разуме какой-либо ценностью, будто он выдавал строки из прочитанной утром газеты. Что бы Осип ни сказал, все это было пустое, так как происходило из пустоты, и почему-то именно сейчас он наконец услышал давно раздающийся чистый звон. Бессмысленных, бесполезных слов, которых у него имелось в изобилии, хватило бы на все женское общество, собравшееся в усадьбе. Осип никогда бы не поверил, что ему, вору, будут верить так безусловно, будто нарочно подбивая украсть что-то более хрупкое и дорогое, чем столовое серебро или оброненная сережка с жемчужиной.

У Софи кровь пошла носом. Среди фальшивых вздохов и обмороков эта вязкая теплая влага, стекавшая по губам и рассыпавшая темные бусины на светлом пальто, была сродни откровению. Что может быть более настоящим, чем кровь, текущая по человеческим венам и проливающаяся только в моменты трагедий или предвещающая их? Нельзя выбрать, будет она благородной или нет. Что может быть слаще того, что уже не изменить? Этот тонкий металлический запах, смешиваясь с влажными деревом и почвой, впитывался в его сердце, вышибая блестящие слезы. Он давно не чувствовал себя живым и теперь не мог противостоять, был не в силах одолеть жажду жизни. Отведя ее неловкие ладони, пытающиеся остановить кровотечение, от бледного милого лица, он припал к верхней губе, оставляя арку купидона безжизненно бледной. Он хотел лишь попробовать, лишь немного вкусить то, что сам безвозвратно потерял, но с первой каплей, ввергнувшей глотку в огонь, чтобы неожиданно раскрыться цветком китайской розы где-то в темной глубине, потерял власть над своими мыслями. До смерти хотелось еще и еще, пока ее молодая кровь не забурлит в его венах, не просочится в каждую мертвую ткань, окрасив яркими красками – чтобы та личина, за которой прячется увядшая жизнь, уподобилась ей самой.

Как бы он ни хотел что-то изменить, черта была проведена несколько лет назад, когда Осип умер. Ничего общего с этим трепещущим в его объятиях созданием, в венах которого разливалась жизнь, он больше не имел. Но хотел, чертовски сильно хотел, и, наконец, поддался искушению. Губы спустились ниже, целуя подбородок, проскочили по шее вниз к ключицам и, проскользнув влево, оказались рядом с заветной пульсирующей жилкой. Осип вонзился чуть выше, опаляя горячим дыханием кожу. Тихий вскрик рассеялся во влажном прохладном воздухе о купол ротонды. Его клыки причиняли боль, но вместе с тем Софье отчего-то было щекотно и тепло. Мягкий язык не пропускал ни одной рубиновой капли, пока тонкие пальцы цеплялись в ткань его пальто на лопатках. Софье так же нестерпимо хотелось убежать, как и остаться. Что-то подсказывало, что происходит нечто выходящее не то что за рамки дозволенного, но и за рамки объяснимого. Ее сознание подернулось дымкой тумана, и думать о чем-либо становилось все тяжелее. «Так себя чувствует жертва, попав в лапы охотника?»

– Какого черта здесь происходит? – Голос Дмитрия прорвался через туманную завесу и обрушился, словно внезапный ливень. Осип нехотя отстранился, прикрывая Софью, натягивающую платок на шею. Она не осознавала до конца, что именно произошло с ней, но была уверена, что это должно было остаться вдали от чужих глаз.

– Софья Николаевна решила составить мне компанию, остальным, боюсь, я наскучил.

– Ублюдок![21] – Праведный гнев Дмитрия в этом тихом уголке нашел до нелепости громкий выход.

Осип не удержался от усмешки. Он не хотел нагнетать, сыпать соль на рану, но что-то внутри так и подмывало поиздеваться над соперником. За спиной разъяренного мужчины потихоньку собиралась компания тех, кто отправлялся на охоту. Среди них оказались и Агата со старшим Рацем. Первая, нахмурившись, обдумывала происходящее, в то время как ее спутник застыл с ухмылкой, подобно сатиру, боясь помешать развернувшемуся представлению.

– Дмитрий! – Жорж понимал чувства друга, но позволять ему позориться при всех не мог. В конце концов, Дмитрий сначала дворянин и лишь потом – оскорбленный мужчина. Твердая рука, не знавшая дрожи при работе со скальпелем, ловко подхватила товарища под локоть, с тем чтобы то ли одернуть, то ли удержать на ногах. Их глаза встретились. Дмитрий ясно прочитал во взгляде друга неутешительный диагноз в отношении происходящего: он понял все именно так, как должен был. Теперь усмирить эту бурю стало невозможно, тем более в присутствии стольких людей, заставших непростительное унижение.

– А что? Разве мы не должны называть вещи своими именами? В местах, где вырос наш дорогой друг Осип, обычно оказываются незаконнорожденные. Или я не прав?

Софья отступила назад, больно ударившись поясницей о каменные перила. Если Дмитрий говорил правду, человек, которому она столько всего позволила, на деле был не родовитым владельцем книжного магазина, а бывшим беспризорником. Господин Рац искоса поглядывал на Агату, все гадая, вступится ли она за названого брата или нет, но ее коварные губы были сомкнуты, чтобы предательские слова не вырвались наружу. Кольцо с черным камнем, все еще охватывавшее палец, но уже скрытое под перчаткой, нещадно обжигало холодом, пока девушка пыталась придумать, что и кому следует сказать, если речь зайдет об этом происшествии. Она была благодарна господину Рацу, который пока не спешил задавать вопросов, но тот упивался незамысловатой трагикомедией, почти не скрывая своего восторга от особы рядом.

– Господин с серебряной ложкой во рту нарывается на драку? Сироту обидеть каждый горазд. – Вопреки ожиданиям Осип не прятался в тени беседки. Наоборот, он, словно актер, сошедший со сцены, спускался в зрительный зал, чтобы сорвать заслуженные овации. Тем не менее ошибочным было бы полагать, что к тому, кто смотрел на него, Осип шел на поклон.

Теперь они стояли совсем близко, и виновник горького торжества был уверен, что Дмитрий набросится на него с кулаками, но этого не произошло. Вместо драки уровня кабаков, в которых явно ошивался его пройдоха-противник, молодой дворянин избрал способ, которым дворяне не один век разрешали подобные распри. Дмитрий прочистил горло и зачитал свой приговор так, чтобы услышали все, особенно та, кто скрывалась от него в тени беседки.

– Господа и дамы, я беру вас в свидетели. Осип Львович нанес мне непростительное оскорбление. Завтра на рассвете мы стреляемся. – Затем он понизил голос и подался вперед, чтобы его мог услышать один Осип: – Надеюсь, у вас остался хоть один верный друг, который мог бы стать вашим секундантом.

– Надеюсь, пистолет вам столь же верен, как и ваша невеста. – Осип ухмыльнулся и неспешно покинул сцену, всем своим видом показывая: он не чувствует своей вины.

Агата глядела на него с недоумением. Владелица книжного магазина ни секунды не сомневалась в недалекости сего юного ума, но и подозревать не могла, что паршивец выкинет такую глупость. «Сам выбрал эту участь, потом пусть пеняет только на себя». Остальные провожали злодея взглядами, в которых смешивались недоумение, негодование и ненароком проблескивала, словно пятно солнца на воде, благодарность за предоставленное зрелище. Одна Софья не решалась удалиться, пока все не уйдут. Она все стояла, смотря на беспокойную водную гладь, не решаясь столкнуться с тем, чему стала причиной.