Какой-то жалости внезапное волненье,

Участие ко всем, кто терпит, как и я,

Тревогу тех же дум, такие же сомненья,

Кто так же изнемог под ношей бытия[19].

Осип не знал, куда себя деть. Сев в коляску, он выдал первое, что пришло в голову. Понурое тихое «на Бардачную» прозвучало до того жалко, что он невольно вспомнил, как в приюте насмехались над подобными нюнями. Уперев локоть в стенку экипажа, Осип прижал губы к кулаку и зажмурил глаза. Агата… Ее имя врезалось под ребра и тоскливо нашептывало ему прощание. Неужели все должно было закончиться именно так? Значит, все это время, что он благодарил судьбу за встречу с ней, эта холодная женщина только и думала, как бы избавиться от мертвого груза? Он ведь действительно поверил, что спустя столько одиноких лет обрел семью в виде ворчливой старшей сестры, уже покойной тетушки, которая была очень даже мила с ним при жизни, и кошки, что ластилась, когда Агаты долго не было дома, а значит, кормить Мэрилин было некому, кроме него. В некоторые моменты Осип даже чувствовал себя нужным, а теперь был выброшен, как протухшая рыба. «А сейчас я еду туда, где мне рады до той поры, пока карман не опустел. Как жалко».

На улице больше не было видно звезд. Тучи заполонили небо, как летучие мыши, обосновавшиеся на чужом чердаке. В воздухе ощущалось приближение дождя. Все дышало сыростью и унынием, и только улица наслаждений сверкала колдовскими огнями, заманивая путников красивыми фасадами приличных на первый взгляд домов. Приглушенный желтый свет, лившийся из окон, обещал тепло и уют, пусть и обманывал. В любом случае ожидание чего-то всегда приятнее, чем мгновение, когда ты это получаешь. В момент, когда умирает надежда, рождается пустота, разъедающая твое нутро, пока не заполнишь ее опять чем-то чужим, мимолетным, эфемерным.

– Осип Львович? – Евдокия не думала, что ей еще хоть раз доведется увидеть это милое сердцу лицо, и теперь она была зла. Молодая женщина уже отпустила его на все четыре стороны, пожелав всего хорошего, но вот он снова вернулся и стал как будто еще более потерянным, чем прежде. – Выглядишь как побитая собака.

– Зачем ты так со мной? Зови, как раньше.

– Но ведь ты больше не Ося. Одет, будто приехал из столицы. – Евдокия не пыталась его задеть, ласковая улыбка была тому подтверждением. Но Осипа передернуло от ее слов. Для Агаты он оказался слишком мягкотел и бесполезен. Его простота и моральные принципы стали камнем преткновения между ними, а для Евдокии Осип теперь слишком богат? Из всех людей она была последней, от кого он мог ожидать подобного удара.

– Оставь меня. Раз уж уплачено, ты свободна.

Евдокии казалось, что перед ней совершенно незнакомый доселе человек. Она любила в Осе веселый нрав и ласковость, в которую он оборачивал каждое свое слово, каждое прикосновение. Сейчас же молодой человек был больше похож на собаку, которой бросили кость. Ощетинившийся, злой, уязвимый. Спорить не стала. Кто платит, тот и прав.

Когда она ушла, Осипу показалось, что и кровать, и сама комната слишком большие. Он заплатил за всю ночь, так что до утра никто бы не стал выгонять посетителя, но оставаться не хотелось. Осип встал, походил по комнате. Сел на стул. Тот оказался неудобным. Выглянул на улицу, но окно выходило во двор, пугающий своей настороженной тишиной. В итоге сел на пол в углу и утопил голову в коленях, стараясь не прислушиваться к происходящему в борделе. С первого этажа доносилась не самая хорошая игра одной из местных проституток. Раньше бы Осип не заметил фальши, но, потаскавшись всюду за Агатой, кажется, начал в чем-то разбираться. Так или иначе все мысли вновь возвращались к ней, в тот дом с танцующей гречанкой, окруженной чудищами. Может, и краска на стенах стала розовой от крови, сочившейся из всех щелей?

Он не хотел думать об этом, не хотел быть хоть как-то связанным с этим домом. Его руки дрожали, на глаза наворачивались слезы. Осип ненавидел их всех за жестокость, а себя за слабость. Будь он чуточку сильнее, его бы не выкинули так скоро и столь показательно. Страх смешивался с жалостью к себе и презрением. Одна мысль догоняла другую и вонзала ей нож в спину. Он проходил путь от безусловного принятия Агаты и желания вытащить ее из логова летучих мышей до нескончаемой обиды и жажды доказать, что он тоже чего-то стоит. Пусть он ничтожная вошь по сравнению с целой ложей бессмертных, но всем необязательно знать об этом. Солнце поднимется над горизонтом, и Осип найдет, обязательно найдет способ испортить им их беззаботную жизнь. Даже если рассвет теперь наступает позже.

На следующий день он не стал окликать извозчика, пошел пешком. Ему было доподлинно известно, что в это время Агата должна была отправиться в ателье снять мерки, а значит, в книжном магазине останется одна Варенька. Расклада удачнее было не придумать.

Осип прозвенел колокольчиком входной двери и не успел ступить на первую ступень лестницы, как навстречу ему выскочила Варвара, чуть не полетевшая в спешке вниз. Ее грудь быстро вздымалась от быстрого бега, и Осип гадал, было вызвано это услужливостью или страхом перед хозяйкой. Вряд ли она так спешила, чтобы уведомить покупателя об отсутствии владелицы книжного магазина, скорее пыталась скрыть то, что отлынивала от уборки.

– Осип Львович?

– Что, уже не ждала? Вот так, Варенька, меня не было всего одну ночь, а ты уже и видеть не рада. Дамы нынче так легкомысленны, а их чувства так непрочны.

– Опять мелет все, что вздумается. Уж лучше бы вы и не возвращались. – Девушка приосанилась, манерно положив руку на отполированные деревянные перила. Вторая рука свободно повисла, между пальцами безучастно болталась метелка для смахивания пыли, заумное название которой эти двое никак не могли запомнить.

– Ты даже не представляешь, как близка к истине. – Осип устало выдохнул, но, проходя мимо, все же не удержался и склонился к ней, впиваясь в приоткрытые от изумления губы. Метелка хлестко ударила по щеке, осыпая ворохом пыли. Он залился ребячливым смехом от ощущения исполненной шалости и проскакал наверх в свою комнату.

Прошло слишком мало времени, чтобы в ней успело что-то измениться. На кровати лежало несколько рубашек, на которых сладко спала Мэрилин. Кошка открыла глаза, но приветствовать не стала. Лишь привстала, выгнулась в спине, протягивая вперед свои лапы с выпущенными когтями, оставлявшими затяжки, с тем чтобы просто лечь на другой бок. Осип закатил глаза, достал из-под кровати потрепанный мешок и начал закидывать туда свои пожитки. Пара брюк, пиджак со спинки стула, шарф, дырявые вязаные перчатки и зимние ботинки, купленные Агатой. Своих вещей у него было совсем мало, так что пришлось отвоевывать у Мэрилин рубашки.

– Жаль, часами не успел обзавестись. – Он тоскливо взглянул на свой до сих пор пустой туалетный столик.

Осип все время проживания в доме Фаворовых продолжал воровать на улице. Деньги это были небольшие, и он чаще всего спускал их на различного рода увеселения, которых был лишен в детстве. То леденец урвет, то бублик, и пастилу он очень любил. Азартные игры и Бардачная тоже обходились недешево. За то время, что он с энтузиазмом старался заняться их с Агатой общим делом, скопить вышло немного. Купец вышел из него так себе. Да и работа эта ему надоела. Все ему было скучно: и попытки стать кем-то значимым в городе и влиться в высшее общество, и его игра с Софьей Суловой. Все это заигрывание с высшим светом следовало прекратить. Может, тогда он наконец вспомнит вкус жизни, который ощущал, когда радовался маленькому куску сахара на Рождество, словно дару, милосердно посланному самими ангелами.

Вспоминая былые деньки, Осип не мог упустить и тот путь вора, что прошел еще с детских лет. От мелкого улова на рынке, который приходилось делить с остальными беспризорниками, до жемчужных сережек. Чувства тоже изменились. Стоило ему немного приноровиться и набраться наглости, как тревога и страх быть пойманным перетекли в азарт, жажду наживы, а после переросли в легкую вспышку радости, за которой следовали скука и пустота.

«Кровь не водица».

Но разве отныне они не делили одну кровь на двоих? Осип никогда не называл деньги «кровными», потому что знал, что они не могут ему принадлежать вечно. Агату он звал сестрой, своей семьей. Той, что выбрала его и связала их судьбы кровью…

Ну что ж, если для Агаты он всего лишь воришка-беспризорник, то отчего бы не забрать что-то на память. Брать ее деньги не хотелось, это было бы унизительно. В итоге выбор пал на одежду предыдущей владелицы и ее мужа, который ушел очень рано. Осип жалел, что не увидит, как Агата взбесится, не досчитавшись платьев, а потом, если повезет, еще и увидит их на ком-то. Так на пути к новому жилью появилась еще одна остановка в виде рынка.

Совершая свое маленькое преступление, Осип набил мешок до отказа и перекинул его через плечо. Покидая темный коридор, он вновь оказался у лестницы. Запах новых книг и дерева. Доведется ли ему почувствовать снова эту смесь ароматов, неотрывно связанную с ощущением дома? Еще, как назло, Мэрилин вышла провожать. Она бежала на своих пушистых лапках следом, и Осип пытался запомнить, как смешно трясется ее курдючок. Может, Мэри почуяла неладное, когда он стащил несколько вещей?

Варенька уже усердствовала на первом этаже, смахивая пыль со стеллажей. Она нарочито делала вид, будто не замечает хозяина, и занималась своей работой. Осип и так был взбалмошным, а в тот день и вовсе будто обезумел, поэтому горничная старалась не смотреть на него, боясь вызвать новый приступ сумасшествия. Мэрилин была не так застенчива. Она шла за ним вплоть до двери и даже потерлась о ногу. Даже кошка все поняла.

– Ну прощай, усатая.

– Прошу прощения? – Варенька хлопала светлыми круглыми глазами, похожими на две голубые пуговки, в поисках этого нахала, но Осипа в магазине уже не было. Девушка провела пальчиками над губой и нащупала легкий светлый пушок. – Вот кто увидел, тому и должно быть стыдно. Грубиян!

* * *

Комнату Осип отыскал быстро. Просто вернулся в ту каморку, которую занимал, когда перерос детский приют. Она была все такой же маленькой, с такими же обшарпанными обоями, которые то мокли от сырости, то сохли и заворачивались на стыках, отходя от стены, и даже пятнышко плесени оказалось на месте. Поразительное постоянство. Комнатушка была небольших размеров, но вмещала в себя несколько достойных внимания предметов интерьера. Частично закрывая следы сырости и затхлости на обоях, у стены стоял пыльный шкаф, напротив располагалась узкая койка, больше похожая на садовую лавку, между ними – простенький стол с одним выдвижным ящиком сбоку и деревянный стул с жестким сиденьем без подушки. Атмосфера царила удручающая, но пока Осип не мог придумать, чем зарабатывать на жизнь, искать вариант лучше не приходилось. Как назло, еще и за окном лило как из ведра.

Нынешнее его положение все же не могло сравниться с той нищетой, что выпивала из него все соки накануне смерти. Сейчас у него было целых две пары обуви, тратиться на гадкую еду не приходилось, да и денег было с запасом. Возвращение к тому, с чего Осип начинал самостоятельную жизнь, скорее было обусловлено необходимостью спрятаться там, где его не додумаются искать в случае, если его знания об Обществе все же начнут тревожить ложу. Совсем схорониться тоже было подозрительно, так что Осип решил не спешить отказываться от участия в патрулировании. Пока в его планах было наблюдать за свитой Раца и, подгадав момент, показать полицейским, чем именно они занимаются под маской добродетели.

Город в ту ночь походил на гнилое, полное червей яблоко: повсюду были слякоть и грязь, местами с пеной, которую взбивают в лужах колеса экипажей. Дождь не хотел прятать свои когти и продолжал моросить, угрожая наутро превратиться в тонкую блестящую глазурь на земле. Осип решил, что стоило бы стащить из книжного магазина и зонт. Оставалось только радоваться теплому пальто, на которое он обменял одно из платьев, – невиданная до сих пор роскошь. Заматывая шарф потуже, чтобы нигде не продувало, он приблизился к группе молодых людей, собравшихся у проклятого дома с горгульями для очередного патрулирования. Находиться меж ними будто значило возвести стену между собой и гнильем ложи. Проведенная черта, еще вчера вызывавшая уныние, теперь грела душу. Он не такой, как знатные господа, заливающие все вокруг чужой кровью.

– Сенька, а ты чего тут забыл? – В такой разномастной гурьбе у дома Осип заметил знакомые черты и напрягся. Он же уговаривал друга держаться от всего этого подальше.

– У тебя забыл спросить, что мне делать.

– Да ладно тебе, не дуйся. Раз уж все равно здесь, пошли вместе. – Осип не мог упустить его из виду ни на миг рядом с не самой лучшей частью Общества.

Вода под ногами хлюпала, как в годы их детства, когда они шатались по городу голодными вечерами и думали, где бы урвать кусочек хлеба. Сенька всегда брал побольше и угощал младших – Ося же делился только с ним. И спустя годы Сенька возвращался в приют, чтобы вновь и вновь приносить украденное тем, кто больше нуждается, – Осип обходил место, напоминавшее о его ничтожном происхождении, стороной. Казалось, что его друг никогда не стеснялся своего прошлого, улыбался каждому встречному и из дурных привычек имел только любовь к азартным играм. Он нашел работу в пекарне и вставал ни свет ни заря, с каждым днем приближаясь к честной жизни, пусть пока ему и доверяли только таскать мешки с мукой.

Если после стольких лет, проведенных вместе, они и были чем-то похожи, то Осип все же видел в нем лучшие черты, которых либо сам не имел, либо пока еще не обрел. Сенька был тем, кого хотелось защитить любой ценой, чтобы ему не пришлось узнать ту темную сторону жизни, которая окажется неподъемной даже для людей, не раз преступивших закон.

– Слушай, я не хотел тебя как-то обидеть в тот раз. Просто в Обществе есть люди, которые опасны.

– То есть преступники – это так, ромашки, а люди при деньгах – чума? Не замечал в приюте за тобой такого цинизма.

– Да не кричи ты так!

– Что, боишься, засмеют? – Их веселые голоса уносились вдаль, заглушаемые дождем.

– Приют… Как интересно. – Дмитрий, некоторое время преследовавший двух друзей, уже и не ожидал услышать что-то стоящее, но вымокшие насквозь башмаки того стоили. – Вот тебе и владелец книжного магазина, учившийся во Франции.

В других частях города вода окрашивалась в красный. Осип не спешил заводить друга в гиблые места, обнажавшие суть подобных ему мертвых душ. Он намеренно ходил дворами, сбивался с маршрута, а Сенька, соскучившийся по его компании, только и рад был плутать подольше. Как в старые добрые. Так они прошли вверх от Садовой до самой Сенной, славившейся злачными местами. Это казалось наиболее безопасным вариантом. И Сенька не догадается, что его отводят от беды, и кого-нибудь они точно остановят.

Сенная пахла их хорошими днями. Улица шумная, хмельная, благосклонная к любому, у кого есть деньги. Здесь никто не смотрел на их происхождение, прохудившуюся обувь и голодные глаза. Казалось, что и воздух тут теплее, и люди все знакомые. Тут всегда было шумно. В общей какофонии сложно было понять, веселятся люди, спорят или уже дерутся, так что патрулирование проходило мирно, без каких-либо вмешательств со стороны двух друзей. В какой-то момент Осип окончательно перестал искать неприятности на вечер и спокойно приблизился к спуску в парк.

– Осип, смотри. В переулке, – Сенька воодушевленно дернул друга за рукав.

Осип обреченно вздохнул:

– Да вижу я, не тяни.

В темноте крепкий мужчина обирал бедного молодого парнишку. Для Сенной юноша выглядел уж как-то слишком хорошо, поэтому Осип и Сенька решили, что он, должно быть, из приезжих студентов.

– Небось маменька деньги на тетради дала, а он на другое решил потратиться. Может, ну его, сам разберется?

– Да какой разберется? – возмутился Сенька. – Видишь, как за грудки трясет. А этот… Сейчас, поди, заплачет. Уважаемый!

– Это вы мне? – поднял голову мужчина.

– А кому же еще? Отпустите бедолагу, и мы сделаем вид, что не видели вас.

– Может, вам еще денег на девочек дать, сосунки?

Сенька засучил рукава и шагнул вперед. Осипу нужно было срочно соображать, что делать. Преимущество в количестве было на их стороне, но никогда не знаешь, что такие люди прячут по карманам. Будто в подтверждение его мыслей в темноте блеснуло лезвие.

Ничего другого не оставалось. Осип за спиной друга зыркнул в переулок своими золотыми глазами. Студент, все еще болтавший ногами в воздухе, громко сглотнул, больше не обращая внимания на вора. Мужчина с лезвием тоже поубавил пыл.

– Это еще что за чертовщина?

– Мы из «Общества летучих мышей». Сотрудничаем с полицией. – Сенька приосанился, почувствовав скорый успех.

– Одно неверное движение, и я тебе шею сверну. – Осип говорил как бы шутя, но его друг все равно решил, что не стоит перебарщивать.

– Осип! Полицейские и казаки так не говорят!

– Мне говорили…

Стоило Сеньке повернуться к другу, как вор рванул мимо него дальше по улице. Осип бросился следом. Мужчина огибал праздных гуляк, пока не свернул к парку. Наконец-то преследование начинало становиться интересным. Все трое легко перемахнули через забор и двинулись вглубь сада. Осип знаком велел Сеньке бежать в обход с другой стороны, и совсем скоро они настигли беглеца с двух сторон, повалили на землю и связали руки ремнем. Патрулирование удалось. Оба члена Общества были невероятно горды собой и передали грабителя прямо в руки Сулову.

Только проводив Сеньку до дома, на балконе которого стояла рыжая девушка, но теперь без горы стираного белья, Осип усмехнулся и побрел в сторону жалкой комнаты, которую отныне должен был называть своим домом. В этот раз он засыпал на узкой жесткой кровати с улыбкой. В конце концов, после смерти Осип смог получить признания больше, чем при жизни. Может, и не был он таким же, как прихвостни Раца? Может, он и правда однажды сможет стать честным человеком?