Кохаку расположилась на жестких напольных подушках в подвале лавки свитков и чернил. Они с Чинхёном понимали друг друга с полуслова, порой не надо было издавать ни звука, а один уже догадывался, о чем думал другой.

Целую неделю с ночи полнолуния Кохаку не видела Рури и даже не знала, вернулся он в Цзяожи или остался в Сонгусыле. Все-таки Нам Сокчона перевезли на остров-тюрьму Нагёпто, поэтому Рури было незачем оставаться, он все равно собирался вернуться домой к своим монахам, однако Чинхён уверял, что тот остался. Эти дни Кохаку по большей части провела в дворцовой библиотеке, изучая историю Хунсюя, однако о нем осталось лишь незначительное количество свитков, либо же те были сложены в запретной части с ветхими документами, к которым не подпускали почти никого. Она также проглядывала тексты в поиске любых упоминаний Тигусы, но не обнаружила ни одного, словно целый остров стерли из истории.

Устав от безрезультатных поисков, Кохаку позвала служанку Хеджин, вместе с ней покинула дворец и отправилась прогуляться по Сонбаку; ноги сами принесли ее в лавку свитков и чернил. Чинхён сразу обратил внимание на ее потрепанный вид и некоторое время развлекал, пока его младший брат Чинги не накричал и не отправил старшего работать. На их месте Кохаку пыталась представить повзрослевших Рури и Тэнрана: какими бы стали братья-драконы, если бы не трагедия на Тигусе? Остались бы озорными юношами или превратились бы в серьезных особ? Чинхён предложил Кохаку занять подвал и принес новые нарисованные истории, а Хеджин послал за чаем и печеньем для принцессы. В обычное время служанка не оставляла свою госпожу, но видела, как та была расстроена – а Кохаку ходила с кислой миной целыми днями, – поэтому сразу поддержала его идею.

Последнее время Чинхён все больше рисовал различных существ со звериными ушами и хвостами, а в истории, которую он показал последней, дракон и вовсе стал главным героем. Если раньше Кохаку совершенно спокойно воспринимала эротические сцены, поощряла и помогала придумывать, то теперь, разглядывая мужчину с драконьим хвостом, она неосознанно видела в нем Рури. Даже рога советовала рисовать завитыми, а не похожими на оленьи и теперь невольно вспоминала ночь полнолуния, первый поцелуй.

В один момент Кохаку не выдержала, хлопнула рукой по низенькому столу и откинулась на спину. Чинги давно не убирался в подвале, так как Чинхён постоянно здесь рисовал, поэтому весь пол был как замусорен неудачными набросками, так и засыпан пылью.

– Как же надоело!

Слишком поздно она заметила, что коса вляпалась в чернила, но не придала этому значения. Внешний вид волновал ее в последнюю очередь.

– Рури, я ненавижу тебя! – выкрикнула Кохаку в порыве чувств и накрыла лицо рукой.

Должно быть, Чинхён услышал ее и спустился в подвал со словами:

– Нуним, ну ты чего?

Кохаку промычала что-то неразборчивое, а ее друг присел перед ней на корточки и крикнул:

– Приди в себя, хуже слизня уже!

– Чинхён-а, не помогаешь, – захныкала она и перевернулась на бок, растекаясь мрачной лужей.

– Хеджин принесла сладости, тебе сюда их спустить или поднимешься к нам?

– Ничего не хочу-у.

– Понял, несу.

В следующее мгновение он уже оказался наверху, откуда до Кохаку донесся голос Хеджин. Служанка не собиралась отдавать Чинхёну сладости, а хотела лично преподнести их своей госпоже, в то время как хозяин лавки не горел желанием, чтобы посторонние заходили в подвал и видели истории, над которыми он еще работал. Кохаку была исключением.

Настойчивая Хеджин все-таки одержала верх и вскоре спустилась в подвал с целой коробкой печенья, аккуратно завернутой в ткань. Если Кохаку беспорядок в подвале не смущал ни капли, то ее служанка в ужасе озиралась по сторонам.

– Сколько лет здесь не убирались?!

– Неделю? Может, две?

Следом вернулся Чинхён с подносом в руках, но споткнулся и чуть не уронил чай.

– Видите, молодой господин, этому месту требуется срочная уборка! – решительно заявила Хеджин.

Она подошла к столику, возле которого лежала ее госпожа, осторожно отодвинула на край изрисованные бумаги. Кохаку даже оживленно приподнялась, пристально наблюдая за реакцией служанки: обратит ли та внимание на изображенное или переложит не глядя.

– К-какой ужас! Молодой господин, что это такое, как вы могли привести сюда принцессу? – Та с осуждением посмотрела на Чинхёна, а затем перевела шокированный взгляд на свою госпожу. – Принцесса Юнха, как вы можете общаться с таким бесстыжим человеком?

Кохаку улыбнулась. Хеджин не догадывалась, что ее госпожа тоже участвовала в создании этих историй. И даже делилась особенностями анатомии ёкаев[66].

Сердито осматривая рисунки, служанка развязала ткань и сняла крышку, оставила коробку со сладостями на столе. Кохаку уже ровно уселась на напольной подушке, как и подобало принцессе, и утащила одно медовое печенье в форме цветка. Не успев проглотить, она также отправила в рот второе, наслаждаясь растекающимся сладким вкусом, и подавилась.

– Принцесса!

Пока Хеджин легонько постукивала ее по спине, Чинхён убрал со стола рисунки и поставил поднос с чаем. Кохаку взяла пиалу в руки и, не дуя, запила. К счастью, чай немного остыл, пока служанка ходила по Сонбаку, поэтому принцесса не обожглась.

– Нуним, никто не отнимает у тебя печенье, ешь медленнее, – усмехнулся Чинхён, когда она наконец-то перестала кашлять.

Его рот говорил одно, а пальцы тянулись к желанной сладости. Кохаку хитро прищурилась.

– Хочешь сказать, ты сейчас не пытаешься украсть мое печенье?

– Вовсе нет, я разделяю с нуной трапезу.

– Но так все могут оправдываться! Что разделяют трапезу со мной.

Кохаку не злилась по-настоящему – наоборот, смеялась и тоже грызла печенье.

– Хеджин-а, угощайся.

– Спасибо, принцесса, я не голодна.

Только съев половину содержимого коробки, она наконец-то смогла отвлечься от мыслей о Рури и подумала о более серьезном.

– Чинхён-а, ты что-нибудь слышал об аккымах?

– О чем?

По интонации Кохаку догадалась, что ее друг не был знаком с этим словом, как прежде и она сама. Расстроенный вздох непроизвольно сорвался с ее губ.

– Что ты знаешь об истории Хунсюя?

– Не очень много. – Он с сожалением посмотрел на нее, не в силах помочь. – Об этом не любят рассказывать.

– А о Чхончхо?[67]

– Просто не рассказывают.

Чинхён виновато улыбнулся, а Кохаку разочарованно откинулась назад, но шустрая Хеджин успела подложить под нее еще одну подушку, поэтому улеглась она не пол, а на грубоватую ткань. Поскольку Чинги, младший брат Чинхёна, не пользовался подвалом, изначально здесь имелась только одна подушка, но, так как принцесса стала часто к ним заходить, они приобрели вторую.

Несмотря на отсутствие полезной информации, после сладостей Кохаку повеселела. Вскоре она устала валяться без дела, встала и поднялась по лестнице в лавку, где сразу заметила Чинги. Покупателей пока не было, поэтому она незамедлительно подошла к юноше.

– Чинги-я! Что ты знаешь об аккымах, Хунсюе и Чхончхо?

Сразу вылила на него все волнующие вопросы без раздумий. Почти все.

Капельки пота выступили на его лбу, и повязка мангон едва не съехала. Если Чинхён уже много лет дружил с принцессой и общался с ней фамильярно, как она сама настаивала, то Чинги всегда держался отстраненно. Первое время он даже боялся разговаривать с покупателями и научился этому спустя несколько лет.

– Ничего? – ответил он очень тихо и с вопросительной интонацией.

Не то чтобы Кохаку ожидала, что ей преподнесут блюдечко со всеми знаниями, но было бы неплохо. Более того, в Сонгусыле не обсуждали эти темы.

– А свитков с их историей нет?

Надежда умирала последней.

Чинги отошел к полкам с аккуратно сложенными свитками и принялся перебирать их. Хранившиеся в лавке тексты он знал гораздо лучше старшего брата, так как тот последнее время с головой погрузился в творчество.

– Кажется, что-то попадалось про Хунсюй, – задумчиво произнес он, – но почему принцесса не поищет в королевской библиотеке?

– Я там ничего не нашла.

Она поймала на себе взгляд, в котором читалось явное: «А у нас как будто найдешь», и показала Чинги язык, чем только смутила его.

Пока они говорили, из подвала поднялись Чинхён и Хеджин, но почему-то эти двое сердились друг на друга. Служанка держала в руках коробку с остатками печенья, завернутую в ткань и связанную узелком, а на лице Чинхёна остались крошки. Кохаку подумала, что он попытался съесть ее запасы, за что Хеджин отругала его, и не смогла сдержать улыбку.

– Принцесса, здесь упоминается Хунсюй, но лишь раз.

Чинги передал Кохаку свиток. Она присела на свободное место на прилавке и развернула документ.

«Возжелали хунсюйцы захватить близлежащий Цзяожи и начали бесчинствовать на той земле. Встал генерал Сонгусыля на их защиту, сразил предводителя, и пал Хунсюй от его руки».

Это все, что Кохаку смогла из него узнать. В остальной части рассказывалось о могуществе и милосердии Сонгусыля, про заботу о соседях. Свиток не выглядел ветхим и потрепанным, а значит, не так уж и давно был переписан с более старого.

Она вздохнула. Точно такой же текст успела прочитать и в свитках королевской библиотеки. Нигде не рассказывалось об аккымах, а Тигусу как будто специально вырезали из истории. Были бы здесь Рури или Ю Сынвон – хоть кто-нибудь, кто мог бы по-настоящему понять ее…

– Чинхён-а… – Оставался вопрос, который волновал ее так же сильно, как и остальные проблемы с аккымами. – Ты не знаешь, он вернулся в Цзяожи?

Она не сомневалась, что Чинхён поймет.

– Кого нуним имеет в виду? – Ее друг хитро прищурился и улыбнулся. Конечно, он обо всем догадался и теперь издевался, поэтому Кохаку подошла и несколько раз хлопнула его по плечу. – Ай-яй, не бей меня, не уехал твой монах никуда.

– Точно? – Камень упал с души, но выдыхать с облегчением она не спешила. – Ты уверен? Кто тебе сказал?

– Он заходил. – Улыбка Чинхёна стала еще шире. – Спрашивал о колокольчиках.

Кохаку непонимающе смотрела на друга, в то время как Чинги закатил глаза и ушел работать. Зато Хеджин недовольно смотрела на Чинхёна, как будто и сама подумывала как следует ударить его, чтобы все рассказал ее госпоже.

– Колокольчиках?

– Фурин, – ответил он и кивнул на тот, что находился у ее головы. Они сделали его похожим на те, что некогда висели у домов в Тигусе – о последней Кохаку, правда, не упоминала.

На прикрепленном листе она изобразила темно-коричневую лису и синего дракона. Несколько лет назад, пусть небрежно, неумело, дрожащими руками, но еще до встречи с Рури она нарисовала себя и его – такими, какими помнила с детства. Драконы бывали совершенно разных цветов, но неосознанно она изобразила именно Рури.

К щекам прилил жар. Первым порывом было сорвать фурин и спрятать его как можно дальше: Кохаку вскочила, вытянула руку, чтобы схватить его, но вовремя остановилась. Что она делала? Этот фурин уже много лет здесь висел.

Чинхён, казалось, не ожидал ее реакции, поэтому сразу выложил все:

– Твой монах спрашивал, как делаются эти колокольчики и что тебе нравится, нуним.

Она покраснела еще больше.

– И что ты ответил?!

– Сладости, конечно, как будто нуним любит что-то еще, – хихикнул он, а у Кохаку едва пар из ушей не пошел.

– Чинхён!

Она ринулась в его сторону и замахнулась кулаком, а друг успел юркнуть за один из шкафов.

– Не сбежишь!

Покупателей все равно не было, поэтому Кохаку носилась за хозяином лавки, не боясь кого-то спугнуть и сбить с ног. Хеджин наблюдала за ними со стороны и смеялась, но все-таки решила уточнить:

– Принцесса, вам помочь?

– Нет, я задушу его собственными руками!

– Я подержу, пока вы душите, – улыбнулась она и уже поставила коробку с печеньем на прилавок, как Чинги поспешил вмешаться:

– Немедленно прекратите, пока не разнесли тут все! – Он не кричал, но говорил строго и сердито.

Чинги только достиг своего совершеннолетия и был младшим из присутствовавших, однако вел себя как самый старший.

Чинхён послушно остановился, а Кохаку от неожиданности со всей силы врезалась в его спину, размахивая кулаками. Ее друг не устоял на ногах и упал, задев бамбуковую корзину с чистыми свитками и утащив принцессу за собой. Свитки покатились по полу и ударились о соседнюю, но оказались слишком легкими, чтобы повалить ее.

– Прекратите! – На этот раз Чинги повысил голос.

Кохаку приоткрыла глаза, молча слезла с Чинхёна, отряхнулась и виновато осмотрела устроенный ими беспорядок. Не говоря ни слова, она наклонилась и подняла высокую корзину, потянулась за свитками.

Она редко задумывалась о последствиях своих действий. Совершала что-то глупое или говорила нехорошее, а потом осмысливала это. Даже ее баловство, пустяковые ошибки в итоге могли плохо сказаться на окружающих, и она об этом знала – все прекрасно понимала, но не могла изменить свою натуру.

В особенности сейчас, когда все ее мысли занимали то Рури, то Тигуса с Хунсюем, то аккымы.

– Принцесса, мы с хёном уберемся, – поспешил вмешаться Чинги и бросился подбирать укатившиеся свитки.

– Я помогу. – Хеджин тоже присоединилась к ним.

Чинхён вздохнул и улыбнулся, поднялся на ноги, но не успел ухватить хотя бы один свиток, как остальные уже аккуратно сложили их.

Кохаку все продолжала думать о Рури и фурине. Неужели он что-то вспомнил из детства? А может, захотел сделать подарок для нее? Раз узнавал о нравящихся ей вещах. Нет, такой вариант менее реальный… или все же?

Ей захотелось закрыть лицо руками и закричать на всю округу, но она заставила себя сдержаться. Зато вопрос сам сорвался с ее губ:

– Чинхён-а, а зачем Рури узнавал про фурин?

Она еще больше покраснела, но отвернулась, чтобы ни с кем не пересекаться взглядом.

– Может, хотел изготовить для принцессы? – посмеиваясь, предположил Чинхён, а Кохаку вновь ощутила порыв придушить его, но вместо этого злобно выдохнула:

– Пойдем, Хеджин.

Она демонстративно сердито двинулась к выходу, когда в спину услышала:

– Нуним, я же знаю, что ты не будешь долго злиться!

Он искренне и добродушно смеялся. И был прав: Кохаку и сейчас злилась не на него, а на себя, свои мысли и немного на Рури.

Хеджин выбежала за госпожой, не забыв забрать коробку с печеньем. Улицы по-прежнему были украшены разноцветными бумажными фонариками, которые развешивали к празднику урожая, у некоторых на дверях все еще виднелись колоски, у других их давно сдуло ветром. За последние два дня резко похолодало, но Кохаку все равно продолжала расхаживать в летней одежде: не так уж она и мерзла.

Не успела сделать и пары шагов от лавки, как нога за что-то зацепилась. Послышался треск.

– Принцесса! – испуганно воскликнула Хеджин.

Кохаку уже хотела поругаться, что накидали тут непонятно чего, и вдруг заметила красную веревочку. Она присела и приподняла с земли колокольчик с изображенной на стекле черной лисой, такая же была нарисована на прикрепленном листе, но вместе с ней, свернувшись в калачик, лежала белая, а возле нее стоял гохэй.

Также красным цветом мелко было написано: «Благосклонность луны дает нам силу».

В самом низу она заметила маленький желтый листик, форму которого не забыла бы никогда в жизни. Гинкго.

В детстве, когда Рури и его брат Тэнран только научились ходить, Кохаку хвасталась высоким ростом, подпрыгнула и сорвала один такой листочек с дерева. Как же в тот день ругался золотой дракон, верный хранитель верховной лисы, – чуть не высек всех троих и строго-настрого запретил приближаться к священному месту. Листья разрешалось подбирать исключительно с земли, и Кохаку с остальными об этом знали, но дети есть дети.

Неужели Рури сделал для нее этот фурин?! Кохаку бережно отряхнула его, избавляясь от пыли и грязи, потерла о светло-желтую ткань чхимы. Аккуратно провела пальцами по трещине на стекле, которое хоть и не раскололось совсем, но та прошлась наискосок от уха до низа живота черного лиса. С любовью прижала его к своей груди и погладила стеклянную поверхность, бумагу, представляя, как Рури создавал его, как вырисовывал лис, гохэй, желтый листик. Выплавить стеклянный в Сонгусыле было гораздо сложнее, чем металлический: на Тигусе этим обычно занимались лисы, в совершенстве владеющие огнем.

От мыслей на душе сразу потеплело: Рури не забыл произнесенные ею слова о луне и каким-то образом вспомнил гинкго! Но одновременно с этим в голове Кохаку всплыл их поцелуй, и в который раз за сегодняшний день она покраснела.

Хеджин ничего не спрашивала, а с загадочной улыбкой помогла госпоже подняться. Кохаку спрятала фурин в чогори цвета нежного рассвета, осторожно разгладила ткань рукой, переживая, что тот вывалится.

Они вернулись во дворец к обеду. Поначалу Кохаку была уверена, что наелась печеньем и теперь не голодна, но чем ближе подходила к своим покоям, тем громче урчало в животе.

– Хеджин, принеси мне еду, – попросила она, предпочитая есть у себя, чем в королевской столовой. Кохаку не любила общаться с другими принцами и принцессами: одни были высокомерными, другие – чересчур податливыми.

Она не хотела кем-либо управлять, со своими слугами общалась больше как с друзьями, но также не терпела плохого отношения к себе: если кто-то пытался подставить ее или нагрубить, она могла загрызть обидчика. Не позволяла обижать не только себя саму, но и своих слуг, а также вступалась за застенчивых «братьев и сестер».

Сейчас ее голову занимали совершенно другие вещи, она была не готова тратить время на посторонние пустяки.

Хеджин поклонилась и отправилась на кухню, а Кохаку свернула в другой коридор, ведущий в крыло принцесс. Не успела она среагировать и поднять голову, как со всей силы врезалась в юношу в темно-синем халате. Рури! Что он здесь забыл?!

Кохаку взглянула в манящие лазурные очи, напоминающие ей о море, окружавшем Тигусу, о небе над родным домом, как перед глазами мелькнула ночь полнолуния, и она вмиг покраснела, сжала губы в тонкую полосочку и втянула голову в плечи. Целую неделю не видела его.

– Как ты оказался во дворце?

К счастью, голос от неожиданности она не теряла, как часто происходило с ее «сестрами». За спиной Рури выглянул евнух Квон, который немедленно кинулся к Кохаку с жалобами.

– Принцесса, я думал, вы снова сбежали! – захныкал он, но не дал ей возможности слово вставить; с другой стороны, оправдываться она все равно не собиралась. – Пока вы отсутствовали, у нас тут нечисть поселилась!

– Это какая? – уточнила Кохаку, смотря Рури на грудь и не решаясь поднять взгляд выше.

Ее друг-монах занимался ловлей нечисти, чем зарабатывал на жизнь, вот его и пригласили во дворец. Он пришел не к ней.

– Принцесса Сонён выбежала из своих покоев с криками, что за ней кто-то следит.

Евнух Квон так серьезно это говорил, что Кохаку чуть не умерла со смеху. Принцесса Сонён, старшая дочь наложницы Хон, была одной из самых противных ее знакомых; она обладала высоким авторитетом и постоянно издевалась над младшими, даже над своей родной сестрой Наюн, за которую в последний раз вступился наследный принц Тхэ. Только из-за него Сонён пришлось охладить свой пыл и отложить нападки, но никто не сомневался, что продлится это недолго.

– Так ей и надо, – хихикнула Кохаку, по-прежнему смущаясь смотреть на Рури, но хотя бы повеселела и отвлеклась.

– Но оказалось, что эта нечисть уже три дня беспокоит принцессу Наюн…

Кохаку вздохнула. Двенадцатилетняя Наюн ужасно боялась, что остальные принцессы во главе с ее старшей родной сестрой будут издеваться над ней, поэтому – понятное дело – никому не рассказала. Но раз даже Сонён перепугалась – а этой уже было целых двадцать семь лет, – то и она сама наконец-то могла пожаловаться. Кохаку не понимала, почему король до сих пор не выдал Сонён замуж. Ни ее, ни кого-то еще из принцесс, словно все ждал подходящих кандидатов в зятья для заключения союза с целью расширения власти и территорий, но так никого и не нашел.

Сама Кохаку давно отметила свое совершеннолетие, но в женихах не нуждалась, поэтому удивилась словам генерала Ю. Если уж кому и пора замуж, так это старшей Сонён, у которой подходящий по меркам Сонгусыля возраст давно прошел.

– Что за нечисть, как называется? – решила разузнать Кохаку, все-таки слова евнуха Квона не дали никаких нормальных объяснений.

– Пытаемся узнать, принцесса, – с важным видом ответил он.

Рури выглядел молчаливее обычного, даже не издавал привычного «м».

Кохаку приподняла голову и решила заглянуть ему в глаза, но и Рури отводил взор и смотрел в стену.

– И что успели узнать?

Евнух Квон обвел их обоих задумчивым взглядом, искренне не понимая, что между ними случилось. Поскольку Рури продолжал хранить гордое молчание, евнуху, не разбирающемуся в нечисти, пришлось неуверенно отвечать самому:

– Что… это существо следит за принцессами?

– И все? – усмехнулась Кохаку. – Не нападает, не угрожает их жизни?

– Принцесса Юнха, неужели вы бы не испугались, если бы обнаружили нечисть в вашей одежде?

Несколько дней с ней успел прожить мышонок Чик, который то спал в ее чогори, то прятался в простынях, даже в соккот[68] не стеснялся залезать. Она не видела его с тех пор, как Нам Сокчона отправили на остров Нагёпто, но не удивилась бы, если бы он скрывался где-то в ее покоях. А может, жил у Рури или кого-то еще.

– Евнух Квон, ты меня недооцениваешь.

– И правда, наша принцесса Юнха ничего не боится…

Нельзя было сказать, что она не ведала страха, но нечисть ее точно не пугала. Кохаку предпочитала сталкиваться с опасностью лицом к лицу.

– Пойдем искать вашу нечисть.

Позабыв о голоде, она развернулась в противоположную сторону, готовая отправиться на поиски приключений.

– Мы уже осмотрели покои принцессы Сонён и собирались к принцессе Наюн, – сообщил евнух Квон, пока Рури продолжал хранить молчание.

Дверь, ведущая в покои принцессы Наюн, находилась в самом начале крыла, так как всех старались селить по возрасту. Чем принцесса была старше, тем дальше по коридору находились ее покои; то же касалось и принцев, но они жили в другом крыле. Для наложниц же выделялись отдельные собственные домики, расположенные на территории дворца.

По коридору были расставлены как цветы, так и декоративные вазы без них, а также статуэтки. Когда Кохаку только начинала жить во дворце, она много носилась по дворцу и несколько предметов все-таки разбила, за что ее, естественно, наказали.

Евнух Квон остановился у дверей в покои принцессы Наюн и постучался; почти сразу вышла служанка и вежливо поклонилась.

– Доложи принцессе, что монах Шуаньму и принцесса Юнха пришли осмотреть покои.

Держа руки перед собой, служанка кивнула и удалилась, но быстро вернулась и с добродушной улыбкой пригласила всех войти.

Комната принцессы Наюн ничем не отличалась от покоев Кохаку: такая же кровать с длинной подушкой, низкий стол для занятий и еще один повыше с украшениями и косметикой, а также красиво расписанная ширма – хотя бы здесь у каждой принцессы был изображен разный рисунок, а не один и тот же. Вдобавок принцесса Наюн училась играть на каягыме[69], который располагался на еще одном специально вырезанном для него столике, в то время как Кохаку отказывалась притрагиваться к какому-либо инструменту. Она прекрасно помнила, как на Тигусе лисы и драконы играли на сямисэнах[70], сякухати[71] и кото[72] – не могла стереть из памяти их чарующую мелодию и не хотела браться за другой инструмент. Пусть каягым и выглядел похожим на кото, она просто не могла изменить традициям своей родины, как учителя ни пытались заставить ее.

В один из теплых летних вечеров она застала верховную лису, сидевшую у корней гигантского дерева гинкго. Опавшие золотистые листики изящной формы украшали тропинку и растущую вокруг низкую траву. Маленькая Кохаку не хотела ложиться спать, поэтому сбежала из дома и гуляла в лесу, но ее внимание привлекла завораживающая музыка. Когда Кохаку подкралась близко к источнику, то с восхищением застыла на месте, обнаружив, что это верховная лиса играла на кото. Вокруг нее висели белые и красные огоньки кицунэби, которые освещали длинную цитру, но находились достаточно далеко от дерева, чтобы случайно не поджечь листья необычной формы.

Кохаку прекрасно помнила ту ночь, словно это произошло вчера. Она долго пряталась в кустах, наслаждаясь волшебной мелодией, но не только она обладала хорошим слухом: как оказалось, верховная лиса тоже сразу узнала о ее присутствии, но подозвала маленькую лисичку к себе только после того, как закончила, и сыграла для нее настолько убаюкивающе нежную колыбельную, что Кохаку свернулась у ее ног и задремала.

Как только Кохаку вошла в комнату, принцесса Наюн вскочила со стула и подбежала к ней:

– Принцесса Юнха, неужели и на вас напала нечисть?

На лице девочки отразился искренний испуг.

– Нет, я пришла помочь. – Кохаку улыбнулась и потрепала принцессу Наюн по щеке. – Расскажи, что ты делала, когда появилась нечисть.

Рури молча обошел покои, осматривая каждый угол, пока принцесса Наюн говорила:

– Я рассматривала украшения и выбирала, какое бы мне надеть, как за ширмой заметила большой глаз. – Она вздрогнула и обняла себя за плечи. – Это был первый раз. Вчера я играла на каягыме, но не могла избавиться от ощущения, будто за мной кто-то следит, а когда обернулась, снова увидела глаз. Я закричала, и он исчез.

– Просто глаз? – переспросила Кохаку и изогнула брови от удивления. – Летающий в воздухе?

– Нет… – задумчиво произнесла принцесса Наюн. – У него была красная голова, наверное… длинная и узкая.

– Больше ты его не видела?

– Я не знаю… Мне постоянно кажется, что за мной кто-то следит.

Девочка хныкала и едва сдерживала слезы, поэтому Кохаку прижала ее к своей груди и погладила по голове и спине, успокаивая. Но успела она выяснить не все, что хотела.

– А потом он оказался у принцессы Сонён?

– Я не знаю… – Принцесса Наюн все-таки расплакалась. – Принцесса Сонён закричала, что у нее кто-то сидит в одежде, и убежала из своих покоев, тогда ваш евнух позвал монаха.

– Принцесса Наюн, – вдруг подал голос Рури, внимательно осматривающий ширму, расписанную цветами, – здесь ничего не проливали?

Девочка перестала плакать и взглянула на монаха, хлюпая носом.

– Как… как вы узнали? – удивилась она и отодвинулась от Кохаку. – Там же не осталось пятен?

– Запах, – немногословно ответил Рури.

– Я разбила чайник с цветочным чаем… – виновато произнесла принцесса Наюн.

– Как и принцесса Сонён! – воскликнул евнух Квон, словно эта информация стала для него открытием. Должно быть, Рури уже задавал тот же самый вопрос сегодня, а значит, подозревал, за кем они охотились.

Кохаку была знакома лишь с небольшим количеством нечисти, в основном знала обитателей Тигусы, так как успела подружиться в детстве со всем островом, а вот по Сонгусылю почти не путешествовала. Старшие лисы брали с собой младших и странствовали по Тигусе, знакомили с разными народами и существами, а здесь, будучи принцессой, большую часть времени Кохаку была вынуждена находиться во дворце. Хотя ее и тянуло на свободу, она часто сбегала в город, но все же редко покидала пределы Сонбака, поэтому не знала большой мир. Любовалась раскинувшимися вдалеке зелеными горами, но держалась ближе к столице, чтобы из-за нее не казнили ее слуг, и ностальгировала по заснеженным вершинам на Тигусе.

Кохаку убрала руки от принцессы Наюн, приблизилась к Рури и ширме и, решив говорить официально, задала вопрос:

– Монах Шуаньму, вы уже догадываетесь, кто угрожал принцессам Наюн и Сонён?

Он наконец-то поднял голову и взглянул в ее глаза.

– Нет.

Не этот ответ она ожидала услышать. Получается, Рури оказался либо внимательным благодаря драконьему нюху, либо везучим, раз догадался о пролитом чае.

– Подождите, – Кохаку решила уточнить, – принцесса Сонён пролила чай на одежду и существо появилось там?

– Да! – радостно-испуганно воскликнул евнух Квон. – Тоже цветочный.

Кохаку не желала ломать голову над бессмысленными размышлениями, предпочитала сразу вступить в схватку.

– Так давайте прольем еще цветочный чай и призовем его.

– Принцесса Юнха! – в ужасе воскликнул евнух Квон и схватился руками за голову.

– Я лучше призову противника и сражусь с ним лицом к лицу, чем буду гадать, что за невидимая опасность угрожает моим близким.

– Принцесса Юнха, а если вы пострадаете?

Он так отчаянно заходил из стороны в сторону, что чуть не запутался в своей зеленой одежде и не споткнулся.

– Евнух Квон, – Кохаку тепло улыбнулась, – я ценю твою заботу, но жертвовать собой не собираюсь, так что не переживай так.

– Вот вы так говорите, принцесса Юнха, а потом сбегаете из дворца, и где мне вас искать только?

На мгновение ей даже стало жаль его. Как и каждый раз, когда она залезала в свои покои через окно, а евнух Квон в слезах и переживаниях бросался ей на шею и плакал от счастья, что никто не убил и не похитил его госпожу. Он всегда, как верный песик, сидел в ее покоях и дожидался ее возвращения. Если принцессы не было слишком долго, то он поднимал на уши весь дворец и лично отправлялся на поиски. Однажды Кохаку за это прилетело, поэтому она начала оставлять для него записку с одним-единственным словом: «Ушла».

– Но я же до сих пор жива.

– И это великая удача!

– Ладно, неважно, принесите кто-нибудь цветочный чай. – Кохаку обернулась к младшей принцессе. – Принцесса Наюн, ты останешься с нами?

– Я… я…

Она испуганно юркнула за спину Рури, в ком, должно быть, увидела своего спасителя.

– Если боишься, можешь переждать в моих покоях, евнух Квон проводит тебя.

Карие глаза девочки просияли от счастья.

– Спасибо большое, принцесса Юнха.

Евнух Квон спрятал руки в рукава и сложил их перед собой, вежливо опустил голову, приглашая последовать за ним.

– И чай не забудьте! – крикнула им вдогонку Кохаку. – Ой, я же отправляла Хеджин за едой.

В предвкушении встречи с неким следящим существом она совсем потеряла чувство голода и страха, любопытство заглушило все остальное, даже смущающие мысли о Рури. Однако теперь, когда они остались наедине, Кохаку вспомнила о фурине, спрятанном в ее розоватом чогори, поднесла руку к груди и нащупала твердый предмет, нежно погладила и взглянула на монаха.

Он не смотрел в ее сторону, а стоял у ширмы с опущенной головой уже некоторое время, не сдвигаясь ни на шаг. Кохаку забеспокоилась, дышал ли он, поэтому приблизилась и, слегка наклонив голову, посмотрела в его лазурные глаза. Он моментально отвел взгляд.

Кохаку доброжелательно улыбнулась и попыталась придать своим словам успокаивающую интонацию:

– Рури, ты чего?

Видимо, ночь полнолуния повлияла не на одну нее.

Он покачал головой.

– Так и будешь молчать?

– М.

Когда пришло осознание, что смущалась не она одна, Кохаку вдруг осмелела и смогла говорить свободнее. Кроме того, фурин у ее груди придавал храбрости.

– Я тебя расстроила?

Она вмиг поймала на себе удивленный и даже испуганный взгляд Рури. Лазурные глаза забегали по ее лицу и вновь зацепились за ширму, словно там был изображен слишком важный рисунок.

– Рури… – Кохаку прикусила губу, задумавшись кое о чем только сейчас. – Прости меня. Я поддалась чувствам и позволила себе позабыть, что ты монах и не можешь вступать в отношения с женщинами.

Она видела, как изменилось лицо Рури: он отказывался смотреть в ее глаза, брови подергивались, губы сжимались. Он словно пытался подобрать нужные слова, но не выходило, пока в итоге не выдал тихое:

– Ничего.

Получается, Кохаку неправильно поняла ситуацию. Всю неделю она гадала, как теперь будут развиваться их отношения, размышляла, что испытывал к ней Рури и с какими чувствами столкнулась сама. Для нее Рури всегда был ближайшим другом детства, а теперь, когда они встретились вновь, Кохаку осознала, что не хотела расставаться с ним ни на миг. Эту неделю она сходила с ума. Не представляла, что делать, если он решит уехать в Цзяожи: мчаться за ним или страдать в одиночестве в Сонгусыле?

Она полагала, что раз он ответил на поцелуй, то мог испытывать к ней симпатию. Неужели он просто не хотел ее расстраивать? Но зачем тогда сделал для нее фурин?

Кохаку встряхнула головой и выдавила из себя улыбку.

– Забыли, давай ловить это существо.

В этот самый миг в покои вошла Хеджин с подносом в руках. Кохаку сразу заметила, как из стоявших на нем пиал поднимался пар.

– Принцесса Юнха, я принесла еду и цветочный чай.

– Хеджин-а, что бы я без тебя делала!

Лишь бы отвлечься от непрошеных мыслей, Кохаку вырвала поднос из рук служанки, схватила пиалу с горкой риса и почти съела ложку с горкой. Рис оказался горячим, она нахмурилась, широко распахнула рот и замахала руками, чтобы хоть как-то остудить.

– Принцесса Юнха, не торопитесь! – испуганно воскликнула служанка.

Слезы полились из глаз Кохаку, но она уже поддела палочками кимчхи, затем мелкую рыбу, потом кальмара.

«Заесть все мысли, заесть все мысли», – твердила она себе и почти не жевала, из-за чего тут же подавилась.

– Принцесса Юнха! – Хеджин похлопала ее по спине. – Если бы знала, что вы так голодны, давно бы принесла еду.

Кохаку махнула рукой, постучала кулаком по груди и уселась на кровать принцессы Наюн. Она случайно встретилась взглядом с Рури, покраснела и откинулась на спину, одной рукой накрыла глаза, а вторую прижала к груди, где нащупала фурин с черной и белой лисой.

Некоторое время она так и лежала не двигаясь, но затем чуть отодвинула локоть и краем глаза подсмотрела, как Рури вылил на пол цветочный чай и отошел в сторону, уселся на напольную подушку. Хеджин же стояла возле кровати, обеспокоенно глядя на свою госпожу.

– Принцесса Юнха, вы еще будете есть или унести поднос?

– Уноси.

– Не надо. – От голоса Рури по телу Кохаку пробежались мурашки; она не понимала, что с ней творилось. – Шум может спугнуть нечисть.

– Тогда садись с нами. – Кохаку убрала руку от глаз и выдавила из себя улыбку.

Хеджин не посмела опуститься на кровать принцессы, отошла к столику с каягымом и присела на стул возле него.

Повисла тишина. В голове Кохаку царил жуткий хаос, который она уже не пыталась осмыслить. Время заглушит все ее чувства и переживания, притупит страхи и тревоги, укроет ее от боли и печали; на ее глазах погибли близкие и сгорела целая Тигуса, а она до сих пор была жива и даже находила чему радоваться. Воспоминания никуда не исчезали и со временем становились шрамами в бою под названием «жизнь», делали ее сильнее и опытнее, а может, наоборот, глупее и заставляли ошибаться. Тем не менее сейчас она хотела дать этим мыслям яростным потоком исполосовать ее сознание и затем утихнуть.

Кохаку не знала, сколько времени прошло, но спина уже затекла, хотелось встать и размяться. Она совсем убрала руку от лица и положила ее под голову, взглянула на Рури, который внимательно следил за уже высохшим пятном от вылитого чая, затем на сидевшую в стороне Хеджин, успевшую задремать и теперь мирно посапывающую, и тихо вздохнула. Кохаку улеглась поудобнее и посмотрела на потолок, когда на стене у своей головы заметила нечто красное.

Она резко села и увидела глаз желтоватого цвета с вкраплением кармина: тот внимательно следил за ней, явно боясь окружающих. Он располагался не на чьем-то лице, а на сложенной красной бумаге зонтика. Более того, существо также обладало ртом; оно поморгало, показало длинный язык и на бамбуковой ножке упрыгало в сторону.

Кохаку не раз видела подобных созданий, на Тигусе в одной из деревень драконов они жили в каждом доме.

– Каса-обакэ…[73]

Неужели и они смогли выжить?