По сравнению с предыдущими тихими днями Сонбак преобразился: на улицах звучали звонкие голоса и смех, торговцы заманивали людей активными и радостными восклицаниями, предлагали попробовать их товар. Несмотря на недавнее убийство женщины и поимку виновника, столицу Сонгусыля наполнили радость и веселье: все с предвкушением встречали праздник урожая и украшали дома собранными колосками. Подобные узоры Сюаньму замечал и на одеждах горожан.

Первую неделю люди только и говорили о жестоком убийстве, не разрешали детям выходить без присмотра, боялись за своих близких. Сюаньму нужны были средства на еду и жилье, поэтому он изгонял для местных мелкую нечисть и слышал всякие сплетни. Для ночлега выбрал постоялый двор со сложным названием, которое хозяин перевел для него как «Морской ветер»[41]. Здесь он собирался дождаться приговора и со спокойной душой вернуться в Цзяожи… Правда, не до конца спокойной.

В своих снах Сюаньму по-прежнему видел разочарованный взгляд янтарных глаз, с обладательницей которых они расстались не на доброй ноте. Он не хотел уезжать, не попрощавшись и не объяснившись с ней.

Вновь вспоминая о нуне – и вовсе не о том, куда полезли ее руки, – он сидел за столом на скамье возле тихой чайной. Из-за ярмарки в честь праздника урожая везде было шумно, поэтому пришлось потратить некоторое время, чтобы найти спокойное место. Старался сконцентрироваться не на голосах, а на доносившейся отовсюду веселой мелодии, шуме стукающихся друг о друга бумажных фонариков, висевших над головой. Однако под вечер люди заняли все места и в чайной, находившейся на окраине. В этот день вернулся некий генерал Ю со своими солдатами, и каждый житель столицы с восхищением обсуждал это событие и вспоминал подвиги знаменитого генерала.

Сколько Сюаньму ни старался отвлечься от мирской суеты, его чаепитие прервали встревоженные возгласы:

– Господин монах, господин монах, беда! Принцесса!

Он сразу узнал пухлого евнуха в зеленом, служившего нуне. Запыхавшись, тот остановился возле его скамьи и схватился за живот. Сюаньму резким движением руки с грохотом поставил пиалу с недопитым травяным чаем и встревоженно поднялся.

– Что случилось с принцессой?

Евнух махнул рукой и оперся о стол, пытаясь отдышаться, но быстро убрал ее и поклонился – определенно не привык к подобным пробежкам, но старался не нарушать этикет. Должно быть, нуна разрешала своим слугам в ее присутствии вести себя свободно. Внешне Сюаньму сохранял невозмутимый вид, но внутри все сжималось, сердце дрожало, как осенний лист от ветра. Не успел он получить внятный ответ, как из рукава пухлого евнуха вылез мышонок, которому он дал имя Чжи́ и пискнул:

– Принцесса передает, что угодила в ловушку генерала.

– Где она? – холодно спросил Сюаньму, стараясь не раскрывать своего беспокойства.

Он совершенно не представлял, каким человеком был этот знаменитый генерал, стоило ли переживать насчет него. К тому же неужели нуна в очередной раз сбежала?.. Сюаньму слышал, что ее заперли во дворце^: жители Сонбака любили обсуждать принцессу Юнху и всегда хорошо отзывались о ней, в том числе говорили о ее заключении.

Когда монахи совершали что-то неправильное, их пороли и лишали еды, заставляли сидеть в уединении и размышлять над ошибками, но Сюаньму не знал, как наказывали королевских особ. Он не хотел, чтобы нуна страдала. И был готов отгрызть конечности тому, кто посмеет прикоснуться к ней. Сюаньму встряхнул головой, не понимая, что на него нашло.

Евнух наконец-то начал приходить в себя и смог ответить:

– Я отведу.

Сюаньму слышал его тяжелое дыхание, но тот все равно спешил на помощь к своей госпоже, чем вызвал уважение монаха. Мышонок Чжи вновь спрятался в его зеленых одеждах и не показывал носа.

Быстро пробежав весь Сонбак и выйдя к улице с высокими заборами, за которыми наверняка жили зажиточные горожане, они подошли к небольшому светлому домику с огромным садом из белых цветов, у его стен стояли королевские стражники. До Сюаньму не сразу донесся легкий сладковатый аромат, только ближе к входу, однако стоило этому произойти, как перед глазами мелькнуло море, пушистые белые хвосты, послышался детский смех. Видение исчезло, как утренний туман, стоило ему моргнуть. Не успел Сюаньму задуматься об увиденном, как из домика раздался радостный голос нуны:

– Монах Шуаньму, какая неожиданность!

Все-таки искаженное «Шуаньму» звучало гораздо хуже, чем «Рури».

Он вынырнул из пучины странных, смутно знакомых образов и более ясным взглядом посмотрел в открытое окно, из которого махала нуна. Дверь отворилась, и на пороге появилась фигура в темных одеяниях со сверкающими в лучах солнца металлическими наручами и другими подобными элементами. Несмотря на внушительный доспех, передвигался человек свободно и бесшумно. Часть волос была убрана в высокий хвост, также украшенный заколкой, остальные ровным черным водопадом ниспадали на плечи. Должно быть, перед Сюаньму предстал сам генерал Ю.

– Монах Шуаньму, – прозвучал его мелодичный голос, – принцесса Юнха много успела рассказать о вас, зачем пожаловали?

Пока он говорил, скрестив руки на груди, запыхавшийся евнух уважительно поклонился, прошмыгнул мимо него и с опущенной головой зашел к своей госпоже.

Не было похоже, чтобы нуне угрожала какая-то опасность.

– Принцесса в порядке, поэтому я пойду, – проглотив подступившую обиду, заключил Сюаньму и развернулся.

– Нет! – решительно крикнула нуна и выбежала во двор. Ее недовольный взгляд устремился к молодому мужчине в черном. – Так вы хотите отблагодарить моего спасителя, генерал Ю?

Она фыркнула и в следующий миг уже оказалась возле Сюаньму, потянула его за руку назад, но вдруг замерла на месте и усмехнулась:

– А знаете, генерал Ю, пожалуй, мы пойдем, не будем вас задерживать.

Сюаньму видел, как тот сердито смотрит на их руки, словно желая испепелить, но после этих слов улыбнулся.

– Что вы, монах Шуаньму спас жизнь моей будущей невесты, как я могу не отблагодарить его и не пригласить выпить с нами чай?

Невеста…

Это слово заставило Сюаньму вздрогнуть. Он невольно бросил краткий взгляд на нуну, затем повернулся к генералу, что стоял с гордо поднятой головой и самодовольной улыбкой, и сглотнул. Чего еще мог ожидать простой человек, пусть и совершеннолетний? Вдобавок монах. Уж точно не свадьбы с принцессой другого королевства. Но почему тогда в его горле встал ком? Он еле сдержался, чтобы не стукнуть несколько раз кулаком по груди, и перевел взгляд на белые цветы, стараясь отвлечься. Сконцентрировался на их благоухающем аромате, однако недавние образы больше не возникали перед глазами.

Пальцы нуны на его руке сжались. Ее дыхание стало тяжелым, и она возмутилась:

– Вашей невестой? Это когда нас поженить успели?!

Генерал Ю приподнял бровь, а нуна только сильнее вцепилась в руку монаха. Евнух и какая-то девушка, выглянувшая из дома, по всей видимости служанка, встали за ее спиной и попытались утихомирить свою госпожу, напоминая об этикете и правилах приличия.

– Принцесса Юнха, неужели король не сообщил вам?

Голос генерала звучал спокойно, местами даже высокомерно. Этот человек не показался Сюаньму плохим, однако по нему было видно, что тот ощущал себя победителем: гордо держался, уверенно говорил и радовался своему преимуществу. Монах бы не удивился, если бы генерал сумел выкарабкаться из безвыходной ситуации и заодно вывел своих подчиненных, – такая сильная аура предводителя окутывала его. Но это было лишь первым впечатлением.

– Мне нет дела до того, что там сказал король, – сердито фыркнула нуна и попыталась утянуть Сюаньму за собой, подальше от дома генерала, только Сюаньму остался стоять на месте.

– Оя-оя, – с веселостью в голосе среагировал генерал Ю. – Нельзя так говорить про короля, принцесса Юнха, иначе последует наказание.

Однако его слова не убедили нуну.

– Чихала я на ваши правила и наказания, у меня другие планы на жизнь.

Сюаньму не заметил, как все произошло. Вот генерал Ю стоял на пороге дома со скрещенными на груди руками, а в следующий миг с самодовольной улыбкой уже наклонялся к лицу нуны. Та пискнула и спряталась за спиной монаха, цепляясь за его темно-синий халат обеими руками и упираясь носом в его плечо. Взгляды Сюаньму и генерала пересеклись. В насыщенных золотисто-янтарных глазах – почти такого же цвета, как у нуны, только чуть светлее, – отчетливо читалось недовольство, однако затем на его лице проявилась улыбка.

– Какие же планы у принцессы? – поинтересовался он, прекрасно владея собой.

– Не ваше дело, генерал Ю.

Нуна перестала прятаться за спиной монаха, теперь уже решительно схватила его за локоть и потащила прочь. Сюаньму позволил сдвинуть себя с места, их тут же окружили четыре стражника, однако не попытались остановить, а лишь последовали за ними вместе с евнухом и служанкой.

Сюаньму не понимал, почему нуна так холодно относилась к знаменитому генералу, которым восхищались жители Сонбака, но при этом очень тепло общалась с каким-то незнакомым монахом из другой страны.

Не успел небольшой отряд уйти, как генерал снова обратился к нуне:

– А что мне делать с вашим подарочком, принцесса Юнха?

В его руке оказался небольшой, крепко завязанный мешочек, который он придерживал двумя пальцами и помахивал из стороны в сторону.

Сюаньму знал, что это.

Более того, именно он этим утром поймал назойливых хицубокуси-но-муси в лавке свитков и чернил и отправил хозяина, друга нуны, с благовониями к водоему для их изгнания. Эти насекомые-яогуаи любили заглядывать к монахам в библиотеки и поедать ценные старинные трактаты, питались также и чернилами, выгрызали волоски из кистей. Но даже так шифу предпочитал изгонять вредителей, а не убивать, хотя те сгорали от пламени талисманов, поэтому рассказал своим ученикам о специальных благовониях. Если оставить хицубокуси-но-муси у водоема, то насекомые потеряют след и не скоро прилетят вновь.

А теперь по неведомым причинам мешочек оказался в руках генерала Ю, который только сегодня вернулся в Сонбак.

Сюаньму ничуть не злился на друга нуны: он привык, что далеко не все люди прислушивались к его советам и повторно выпускали нечисть на волю. Но все равно испытал легкое разочарование и ощущение привычного, что опять придется потрудиться.

– Лучше отдайте… – вмешался Сюаньму, желая забрать мешочек и избавить генерала от проблем, однако тот чуть свел брови и уставился на него.

– Попрошу уважаемого монаха не вмешиваться в наши с принцессой дела.

Сюаньму, которому общение и так давалось с большим трудом, захлопнул рот, но обиды по-прежнему не затаил. Он, простой монах из Цзяожи, не мог ни на что претендовать.

Однако принцесса Сонгусыля считала иначе. Она отпустила его руку и, громко топая, сердито подошла к генералу, словно собиралась бросить ему вызов.

– Немедленно извинись, Ю Сынвон, и не смей так общаться с моим другом.

По спине Сюаньму пробежал холодок, хотя этими словами вообще-то защищали его.

Генерал Ю не стал превращать небольшое недоразумение в ссору, а немедленно повернулся к Сюаньму и слегка опустил голову.

– Прошу простить меня, уважаемый монах, я благодарен вам за спасение моей невесты.

– Да пошел ты! – фыркнула нуна, недовольная такими словами.

Она выхватила мешочек из его рук, каким-то образом умудрилась разрезать веревку, хотя ничего похожего на нож или кинжал Сюаньму не заметил, приоткрыла ткань и зашвырнула в дверной проход. Генерал успел среагировать и поймать мешочек.

Но все равно опоздал: похожие на крупных мух хицубокуси-но-муси с жужжанием вылетели и устремились в аппетитное помещение в поисках бумаги, чернил и кистей. Один из них врезался в большой цветок с круглыми белыми лепестками, схватился за него лапками и принюхался. Нектаром эти маленькие яогуаи не питались, поэтому он оттолкнулся от его поверхности и поспешил внутрь к своим собратьям.

Генерал Ю стоял с прикрытыми глазами и едва заметной улыбкой, пока из мешочка, который он придерживал пальцами вытянутой руки за краешек, вылетали задержавшиеся хицубокуси-но-муси.

– Монах Шуаньму, – сказал он с совершенно спокойной интонацией, – не поделитесь средствами для их изгнания?

– Наслаждайся своей жизнью с ними, а мы пошли! – с гордостью выкрикнула нуна, резко развернулась и двинулась прочь.

Генерал приоткрыл янтарные глаза и ответил ей вслед:

– Я заслужил это, принцесса Юнха. Простите, что оставил вас.

Она не обернулась и зашагала прочь, сильно сжимая руки и впиваясь ногтями в кожу.

Сюаньму не спешил догонять ее, вместо этого сунул руку за ворот темно-синего шэньи[42] и среди слоев тканей нащупал флакон цветочного масла вперемешку с травами, это снадобье отпугивало многие виды мелкой нечисти. Не говоря ни слова, он протянул сосуд генералу Ю, а тот так же молча принял, лишь кивнул в знак благодарности. Сюаньму слегка опустил голову, после чего сложил руки за спиной и отправился в сторону, где скрылась нуна.

Он огляделся, как только покинул резиденцию генерала, но нигде не заметил ни намека на желтую и персиковую одежду. Расстроившись и собираясь возвращаться на постоялый двор, уже сделал несколько шагов, как вдруг в паре чжанов от него появилась нуна в сопровождении стражников.

– Ты зачем ему помогаешь? – спросила она с возмущенной интонацией, хотя бы пропали тени былой злости.

Хицубокуси-но-муси были противными созданиями, которые питались свитками и чернилами, а также лакомились кистями. На человека они не нападали и не причиняли вреда, однако однажды в храме уничтожили важные старые свитки, написанные великими умами Цзяожи. Ветхие, они лежали в очереди на переписывание, до них не успела добраться рука молодых, а хицубокуси-но-муси выгрызли все важные части. Отдельные слова потеряли смысл, и восстановить их было почти невозможно. Поэтому Сюаньму запомнил урок шифу об изгнании этих небольших, но противных существ.

Их выманивали на болото или другой водоем и оставляли там: хицубокуси-но-муси рождались в воде и могли существовать возле нее, если поблизости не окажется манящего свитка или капли чернил. Запах цветочного масла и благовоний сбивал их с толку, поэтому они не пытались перелезть на человека, который их принес. На их глазах одно из этих существ не сразу поняло, что врезалось в цветок перед домом генерала.

Сюаньму прислушивался к поучениям шифу и желал следовать его воле, поэтому и выгонял хицубокуси-но-муси мирным путем. Однако не хотел объяснять своих принципов ни нуне, ни кому-либо еще: даже небольшой диалог утомлял его. Из этого неразговорчивого монаха вышел бы отвратительный, худший на весь Цзяожи и остальной мир наставник, как он сам считал. Он не умел обучать и не любил это делать.

– Долг монаха, – просто вымолвил он. Понятный ответ, не требующий объяснений.

Лицо нуны просветлело.

– Какой у меня хороший Рури, – с улыбкой произнесла она.

Возможно, это прозвучало так, будто нуна хвалила ручную собачку, однако на душе Сюаньму все равно потеплело. Приятно было хоть иногда услышать добрые слова – даже строгий монах мог растаять после такого. Шифу почти никогда не хвалил Сюаньму или кого-то еще из учеников, поэтому теперь, будь у него хвост, он бы сейчас вилял им из стороны в сторону. Нуна не обижалась из-за его молчания, как с непривычки делали другие, и Сюаньму ценил это.

Внешне он не подал виду, что радуется, вместо этого сложил руки за спину и как ни в чем не бывало двинулся вперед. Весело рассмеявшись, нуна догнала его и пошла рядом, ее слуги последовали за ними на расстоянии.

Сюаньму не задумывался о конечной точке пути, ноги сами привели его к уютной чайной, где он сидел накануне. Некоторые столы были заняты, но людей оказалось не так много, как на ярмарочной площади Сонбака. Пусть они не находились в уединенном месте на природе, но в столице вряд ли найдут уголок тише, тем более уже темнело, поэтому пришлось смириться. Улицы украшали бумажные фонарики с колосками, некоторые из них имели своеобразную форму то ли овощей, то ли каких-то цветов, на иных люди писали пожелания красными чернилами.

Сюаньму не помнил, чтобы подобные празднества проходили в Цзяожи. Возможно, в какие-то дни и развешивали фонарики, однако далекие от мирской жизни монахи редко покидали свой монастырь, если простой люд не беспокоила нечисть.

– Нуна, ты какой чай будешь? – подал голос Сюаньму, предлагая присесть на скамью.

Та уверенно запрыгнула на нее и поставила локти на стол, упираясь ладонями в щеки, совершенно не беспокоясь, что деревянная поверхность могла быть грязной, в то время как рукава нуны имели приятный желтый оттенок. Она сама светилась как солнце.

– Рури, а ты какой любишь?

Он всегда брал травяной. Никогда не экспериментировал и не покупал другой: повторял за братьями-монахами и даже не знал, каким на вкус был черный или какой-либо еще.

– Травяной, – немногословно ответил он.

– А? И все? – удивилась нуна и подошла к хозяину лавки. – Нам «Ворсистые пики с желтой горы» и какой-нибудь распускающийся цветок на основе зеленого, «Колодец дракона» подойдет.

Мужчина с высоким пучком на голове с интересом оглядел нуну, обратил внимание на золотисто-персиковые одежды и с добродушной улыбкой ответил:

– Вы много знаете о чае, принцесса, но не кажется ли вам, что цветок будет лучше в другом?

– Нет, в «Колодце дракона» лучше всего.

Сюаньму понимал каждое произнесенное слово, но общий смысл уловить не мог и совершенно не подозревал, что чаи имели такие изощренные названия.

Хозяин чайной поклонился, доставая из горшка сухие листья:

– Как прикажете, принцесса.

Он принялся за приготовление, а нуна вернулась за столик. Сюаньму не спешил занимать место, так как наблюдал за разговором, и сел лишь после нее.

Нуна выпрямила руку и положила на нее голову, постукивая пальцами по деревянной поверхности. Чуть позже демонстративно вздохнула, согнула уже обе в локтях, упираясь в них лбом, и сунула между ними нос. Нуна не походила на человека, который умел ждать; на охоте за нечистью ей бы пришлось непросто: порой монахи не часами, а днями сидели и высматривали, когда яогуай наконец-то вылезет из своего укрытия. Сюаньму был приучен к подобной жизни: мог несколько дней не пить и не есть, а только наблюдать, не издавая ни звука.

Сопровождавшие стражники разошлись по улице, но все равно находились неподалеку и держали принцессу в поле зрения. Служанка и евнух тоже не вмешивались в ее дела, а решили постоять в стороне.

– Где мой чай? – захныкала нуна, снова застучав пальцами по столу, звук становился все громче.

– Желаешь вернуться во дворец? – вежливо поинтересовался Сюаньму, в то время как хозяин чайной крикнул одновременно с ним:

– Скоро будет готов, принцесса!

Она приподняла голову и смерила монаха недовольным взглядом.

– Между прочим, Рури, мы так и не обсудили твое предательство.

А он уже успел подумать, что нуна так и не заговорит об этом. И что ему сделать? Извиниться? Но в каком-то смысле он считал, что поступил правильно: принцесса Сонгусыля должна находиться во дворце, в целости и сохранности, а не гоняться за опасными существами, будь то нечисть или люди.

Он не нашел более подходящих слов, кроме как:

– М.

Нуна изогнула брови, и теперь они напоминали два ровных месяца, застывших на прекрасном небосводе ее лица. Сюаньму не знал, откуда подобные сравнения вообще приходили в его голову: возможно, вспоминал стихи известных поэтов Цзяожи, которые успел прочитать во время обучения.

А нуна в этот момент спросила:

– То есть ты признаешь свою вину, Рури?

Он взглянул в ее переливающиеся в свете уличных фонарей янтарные глаза и ответил:

– Этот монах лишь желает безопасности для нуны.

Она слегка приоткрыла губы, но не издала ни звука, а молча посмотрела на него, на лице ее застыло легкое удивление. Сюаньму тоже ничего не говорил и даже начинал подумывать, что ляпнул лишнего, мало ли, обидел эту непредсказуемую принцессу.

К счастью, положение спас хозяин чайной, который явился к ним с подносом в руках и лично расставил приборы на их деревянном столе. Сюаньму заметил небольшие мозоли на его ладонях, но затем переключил внимание на напитки, над которыми поднимались клубы пара. Оба чая имели желтовато-зеленый оттенок и издавали насыщенный аромат, в одной из пиал находился цветок, ярко-малиновые лепестки которого распускались от центра и заполняли сосуд. Перед глазами Сюаньму на миг мелькнул желтый с голубым – такая же вспышка воспоминаний, как когда он на корабле любовался океаном, что манил путника в свою пучину, или в резиденции генерала. Он раньше видел подобный цветок, но когда и где?

Нуна нарушила ход его мыслей и вернула в реальность:

– Небесная хризантема подошла бы лучше, но что имеем.

По неясным Сюаньму причинам и это название показалось знакомым, но он не помнил, чтобы шифу вообще знакомил его с цветами.

– О, я лет двадцать их не видел уже. – Хозяин чайной улыбнулся с сожалением. – С тех пор, как пала Чхончхо.

Оба слога он произнес с сильным придыханием, однако от этого понятнее не стало. Сидевшие поблизости люди затихли, переглянулись и встревоженно посмотрели на хозяина, после чего зашептались и опустили головы.

Сюаньму заметил, как нуна нахмурилась и пробормотала себе под нос:

– Тигуса вечна.

Хозяин ее не услышал, зато эти слова донеслись до монаха. И вновь Тигуса, о которой говорил каппа на корабле: что же это за место такое, одновременно незнакомое и родное?

Нуна аккуратно взяла пиалу обеими руками, подула и сделала глоток.

– Ай!

Жидкость все равно оказалась горячей.

Сюаньму задумался, сказать ли «осторожнее», даже приоткрыл рот, но в итоге промолчал. Он тоже подвинул к себе пиалу с цветком и подул, однако пить не спешил. Наблюдая за поднимающимися в воздух облачками пара, он наконец-то поднес ее к губам вплотную и сделал маленький глоток.

Сегодня он осознал одну вещь: этот монах никогда не любил травяной чай и впредь будет брать цветочный.

В свете бумажных фонарей, подобных маленьким солнцам, темнота не могла накрыть Сонбак полностью, лишь отдельные улочки. Чем позднее становилось, тем сильнее утихало оживление, перестали звучать музыкальные инструменты, люди расходились по домам и ложились спать. Сюаньму решил проводить нуну до дворца, несмотря на количество ее слуг. По неведомым причинам он понимал, что не сможет спать спокойно, если не будет уверен в ее безопасности.

Большую часть пути они прошли в тишине, как и в лесу. Сюаньму был ужасным собеседником – никогда не мог поддержать разговор и нормально что-то ответить. Наверное, из него получился бы хороший слушатель, во всяком случае, он внимал словам шифу, к которому питал глубокое уважение, и не спешил уходить. Только речь шифу была пропитана вековой мудростью, в то время как нуна говорила о чем-то обыденном: о жизни во дворце, о том, как ее насильно удерживали и не давали выйти погулять, даже по нужде она ходила под присмотром. Пусть она жаловалась из-за таких мелочей, Сюаньму вовсе не хотел, чтобы нуна замолкала хоть на миг. Он хотел слушать ее голос – приятный, нежный, с нотками веселости – и ее заразительный смех.

Когда длинные каменные ступени, ведущие во дворец, оказались у их ног, нуна вдруг остановилась и посмотрела в его лицо. Вдоль дворцовых стен тоже развесили фонари с колосками, поэтому они прекрасно видели друг друга.

– Рури, что ты знаешь о луне в праздник урожая?

Оторвавшись от взгляда янтарных глаз, Сюаньму приподнял голову к усеянному звездами небу и нашел почти идеальный круглый диск. Не понимая, таился ли в словах нуны скрытый смысл, он предположил:

– Завтра она будет полной?

Нуна кивнула и добавила:

– Завтра я хочу полюбоваться луной вместе с тобой.

Не давая возможности возразить, она вскочила на лестницу и пропрыгала пару ступеней, заставляя слуг и стражников следовать за собой – подобно теням, те держались на расстоянии и никогда не отставали. Нуна на мгновение обернулась, помахала и устремилась дальше.

Сюаньму не успевал реагировать. Когда она уже пробежала большую часть пути, он вытянул ладонь и тоже помахал в ответ, но никто уже не смотрел. Он по привычке сложил руки за спину и двинулся в сторону постоялого двора.

На следующее утро Сюаньму проснулся от суеты за стенами. Разместившиеся здесь воины не только звенели элементами металлических доспехов поверх своих одежд, которые не захотели снимать, чтобы покрасоваться, но и активно обсуждали недавние события Сонбака, в частности говорили про жестокое чудовище, убившее невинных женщин. Однако в их речах его называли нечистью, а не человеком. Сюаньму не спешил поправлять, понимая их страх: люди боялись, что подобные злодеяния мог сотворить один из них, а не какой-нибудь яогуай или мстительный дух.

За пределами постоялого двора также началось оживление, более шумное и активное, чем прошлым днем.

В горле Сюаньму немного першило, он прокашлялся, оделся после сна и накинул на плечи тонкий доупэн[43] с капюшоном, но голову оставил непокрытой. Для зимы такой бы не сгодился – понадобилась бы меховая подкладка, но осенью в Цзяожи носили именно его.

Только он собрался покинуть свою комнату, как в двери постучался хозяин постоялого двора:

– Уважаемый монах, вы не пойдете слушать приговор?

Сюаньму вопросительно посмотрел на него. Поскольку он помог хозяину поймать мелкую нечисть, выгрызающую дыры в стенах, тот начал тепло к нему относиться, иногда по утрам угощал завтраком. Должно быть, догадался, что Сюаньму не знал о местных традициях, поэтому следующими словами все разъяснил:

– Раз в год, на празднике урожая, наш великий и могучий король милует одного из преступников и дарует возможность покаяться в грехах и исправить совершенные ошибки.

Плечи Сюаньму чуть дернулись. Вот почему нуна сильно расстроилась, когда ей не позволили убить того человека собственными руками: если его помилуют, он и дальше сможет мучить людей. Сюаньму не верил, что нуна была жестокой и осмелилась бы причинить кому-нибудь вред, но теперь понимал ее мотивы.

– Спасибо, пойду, – ответил он и слегка кивнул.

Хозяин поклонился и закрыл за собой дверь. Сюаньму привел волосы в порядок, распутывая колтуны пальцами, но оставил их распущенными и вышел в узкий коридор. Его комната находилась на втором этаже, поэтому пришлось спуститься по лестнице в просторный зал со столами и скамьями, многие сейчас были заняты и местами перепачканы.

Сюаньму не был голоден и вполне спокойно мог провести несколько дней без еды, поэтому незамедлительно вышел из помещения и угодил прямо в толпу, внушительный размер которой превышал вчерашний. Не зря Сонбак считался столицей Сонгусыля: в городе проживало множество людей, и сегодня почти все они не сидели дома и не работали, а гуляли по городу и развлекались. Только торговцы активно заманивали и предлагали попробовать их товар, и оправданно: многие подходили и покупали праздничную еду.

Не надо было думать, в какую сторону идти: вся толпа стекалась в центр. В любой другой день Сюаньму предпочел бы развернуться и отправиться в противоположный конец, а лучше сразу в лес, в тишину и покой, но вместо этого, словно потеряв рассудок, он плыл по течению людей – на одну из крупнейших площадей. Сейчас толпа вела не к ларькам с едой, а к высокому помосту, на котором уже успели построить виселицу.

Сюаньму оказался здесь очень вовремя. Раздался стук, и люди стихли в то же мгновение.

В центре площади королевская стража в уже знакомых формах пронесла паланкин и поставила его на землю. Сидящий внутри не спешил выходить наружу и даже не открыл дверцу. Помимо охраны его окружали юноши и девушки в ярких оранжевых и золотистых одеждах, напоминающих пламя, – принцы и принцессы. Сюаньму сразу отыскал нуну среди них с какой-то странной накидкой на голове, но такую носили и остальные принцессы, и издалека ощутил пробирающий до дрожи холод – настолько недовольной выглядела нуна с хмурым выражением лица.

Люди начали перешептываться. Боковым зрением Сюаньму заметил, как слева стражники в немного иной форме – черного цвета без золотых элементов – вели того самого убийцу невинных женщин. Руки и ноги мужчины были скованы железными цепями, чей звон разносился по улицам, голова его была опущена, однако Сюаньму показалось, что на лице он видел улыбку. Все так же окруженный стражей, узник взошел на эшафот и опустился на колени.

Из окна паланкина показалась рука.

– Чонха![44] – До ушей Сюаньму донеслось слово с незнакомым значением.

К паланкину наклонился мужчина в зеленой одежде и с черным головным убором в форме ступеньки – один из евнухов.

Одновременно с этим на помост решительно поднялся человек в простой черной одежде с узкими рукавами и подошел к виселице, проверил веревку. Палач. Не успел тот приблизиться к преступнику, как евнух также взобрался на деревянное возвышение со свитком в руках под оживленный гул, развернул его и громко объявил на всю площадь:

– В этот чудесный день, когда семьи собираются вместе на празднике урожая, наш великий король приказал помиловать Нам Сокчона и отправить его отбывать наказание на остров Нагёпто.

После его слов толпа взревела:

– Слава королю! Слава королю!