Две долгие недели у дверей и окон покоев Кохаку стояла стража, наблюдала за каждым ее движением, сопровождала по любым нуждам и не спускала глаз, в особенности по ночам. Если Кохаку желала выйти подышать свежим воздухом, за ней следовало четверо стражников вместо привычных евнуха Квона и служанки Хеджин. Те тоже приглядывали и ухаживали за своей госпожой, приносили еду, переодевали, помогали умыться.

Поначалу она пыталась выбраться и спрятаться среди кустов, которые так удачно росли под окнами, но ее сразу поймали стражники Мёнхо и Чонхён. Однако и Кохаку заметила, что эти двое прятали руки за спиной, словно что-то скрывали, потом и вовсе бросили на землю несколько камней. Один из них, Мёнхо, приходился ее лучшей подруге и служанке младшим братом – еще в первую встречу она разглядела в нем мужественную версию Хеджин, поэтому давно прониклась к нему симпатией и даже пыталась заботиться, подкармливала уличной едой, когда заставала его на посту. Сейчас Кохаку тоже не растерялась и спросила с невинной улыбкой:

– Вы что, в хольччак[25] играете? И без меня?

Как принцесса, она могла общаться с ними неформально.

Юноши встревоженно переглянулись, а затем рассмеялись и сыграли вместе с охраняемой госпожой, пока тревогу не поднял один из младших стражников по имени Юнмин, заглянувший в ее покои, но никого не обнаруживший. Двум другим пришлось объяснить, что принцесса вышла погулять под их присмотром.

Такое случилось лишь раз, все остальные дни приходилось скучающе валяться в кровати, плевать в потолок, в который раз изучать давно запомнившиеся узоры на деревянной мебели и тканях. В покоях лежали лишь свитки об уважении старших и послушании, но Кохаку бы в жизни не стала перечитывать их, зато припрятала одну переплетенную книгу с рисунками Чинхёна среди старых украшений, куда слуги обычно не лазали, но уже давно выучила историю целиком, запомнила каждый штрих. Однажды Кохаку запихнула ее в грязное нижнее белье на дне сундука, под более чистыми вещами. Служанка Хеджин умудрилась отыскать на следующий день, когда стирала одежду своей госпожи, пришлось присматривать другое место. Кохаку не питала любви к украшениям – максимум позволяла вплести в косу пару заколок, поэтому остальные пылились в ее комнате.

В своем заключении Кохаку винила Рури, хотя в душе понимала, что во дворце ее бы заперли и без его помощи. Но почему-то возникало ощущение, что именно он ее предал. Не встал на ее сторону, не сказал хоть что-то в ее защиту, а первым же сдал. И эта иголка предательства неприятно колола уже который день.

Кохаку ужасно хотела придушить друга детства. Как он мог так поступить?! Еще и накануне праздника урожая! В это время король щадил всех преступников и даровал им жизнь вместе с наказанием вместо смертной казни. Кохаку пребывала в дикой ярости: пинала всю мебель ногами и затем ворчала, кривясь от боли, швырялась одеждой и посудой, разбила один горшок с деревцем, из-за которого потом плакала, извинялась перед бедным растением. Чудовище, убившее несчастных женщин, не должно было дышать, но что-то подсказывало, что именно ему даруют прощение.

Король бы в жизни не согласился с Кохаку, да и какой смысл прислушиваться к словам «дочери какой-то наложницы»? Одна из супруг, впоследствии занявшая место королевы, родила ему сына Тхэ, который сейчас носил титул наследного принца и в будущем займет трон, но и в остальных принцессах тоже имелся толк – выгодно выдать их замуж и заполучить большую территорию. Можно даже создать альянс с правителем соседних земель и объединить государства; король не раз обсуждал с приближенными чиновниками союз с Цзяожи, а саму Кохаку планировал связать узами с одним из генералов, но Кохаку не собиралась в этом участвовать. Пусть остальных принцесс выдает за кого хочет, а у нее в этой жизни были другие планы, о которых Его Величество пока еще не знал. А если бы узнал, то за Кохаку сейчас бы следили не четыре стражника, а все двадцать. А может, ее бы и просто отправили на виселицу как предателя.

В дверь постучались, затем в комнату вошла девушка, внешне чуть старше самой Кохаку.

– Принцесса Юнха, вам ничего не надо?

На подносе она принесла чай и медовые печенья – служанка прекрасно знала вкусы своей госпожи.

– Хеджин-а-а, – заныла Кохаку и перевернулась на одеяле, – я хочу свободы-ы.

Служанка поставила поднос на прикроватный столик, наполнила чашку жидкостью и сама присела рядом, погладила принцессу по плечу и спине.

– Вы же знаете, король так быстро не выпустит вас. – Хеджин говорила радостно и подбадривающе, хоть и не улыбалась, но от одного ее голоса возвращалось хорошее настроение. – По крайней мере, пока не вернется генерал Ю.

Кохаку чуть не подавилась печеньем, которое уже успела сгрызть. Она закашлялась, но все-таки смогла проглотить, пока Хеджин протягивала чашку с чаем, вежливо держа ее за низ обеими руками.

– В смысле – генерал возвращается в столицу?!

– Принцесса, рано или поздно это должно было произойти.

Кохаку сделала нервный глоток.

Будучи простым воином, еще до появления Кохаку в Сонгусыле Ю Сынвон прославился, когда уладил разборки с соседними княжествами. Хотя «уладил» здесь будет неточным словом – он просто захватил земли и подчинил их себе. Местных господ не убивал, а заставил сдаться и заполучил власть над немалыми территориями, которые, в свою очередь, преподнес королю Сонгусыля.

Кохаку часто болтала и со стражниками, и с воинами – с кем угодно умудрялась найти общий язык, – поэтому знала и Ю Сынвона, который проводил в их окружении много времени, даже с детства дружила с ним. Они познакомились, когда она в очередной раз пыталась улизнуть из дворца: в тот день он прогуливался вдоль стен с наследным принцем, а Кохаку, испугавшись маленькой незаметной птицы, сорвалась с высокой ветки. Генерал успел поймать ее.

Со временем он стал все чаще уезжать и проводить дни, недели, месяцы на поле битвы. Два года назад Ю Сынвон отправился в поход в падшее королевство Хунсюй, которое раскинулось за пределами Цзяожи, из последнего по неясным причинам прибыл Рури. За все это время Кохаку не получила от генерала ни единой весточки, поэтому решила, что по возвращении устроит ему «теплейший» прием. Но теперь не могла покинуть пределов дворца! И не придумала плана мести, а после встречи с Рури и поимки ужасного преступника это уже не казалось первоочередной задачей, тем не менее…

– Хеджин-а, как отомстим генералу?

Она недовольно надула губы и взглянула на служанку, которая также была ее подругой. Та прекрасно знала нрав своей госпожи и принимала участие в различных розыгрышах – а Кохаку не могла не подсыпать колючек в рукава противных сестер. Хеджин была старше своей госпожи всего на пару лет и с первых дней знакомства участвовала во всех ее затеях. Иногда их ловили, и тогда старшие слуги наказывали обеих: если принцессу просто отчитывали, то ее соучастницу могли высечь и запереть на несколько дней без еды. Кохаку кралась в место ее заключения под покровом ночи с утащенными из кухни лепешками, фруктами – всем, что попадалось под руку и легко пряталось под пышной юбкой. Она не могла есть сама, пока Хеджин сидела и голодала. Так они и подружились.

– Полагаю, принцесса Юнха желает подпортить жилье генерала Ю?

Кохаку посмотрела на Хеджин с самодовольной улыбкой и потрепала по голове.

– Ты лучше всех меня знаешь, только как именно?

Подкинуть дохлую рыбу? Пролезть внутрь и перебить посуду, а может, даже сломать что-то из мебели? Разрезать его любимую черную одежду на мелкие тряпки?

Служанка сделала задумчивое лицо и высказала предложение:

– Подожжем его цветы?

Перед глазами на миг мелькнуло пламя, окутывающее стволы деревьев и взмывающее в небеса, полыхающие домики, плач и крики, скрежет металла. Кохаку встряхнула головой, пытаясь избавиться от этих образов, хотя горло сдавил тяжелый удушающий ком. Она вздохнула, стараясь набрать в рот побольше воздуха, быстро поставила чашку на поднос и обхватила шею руками.

Хеджин встревоженно подскочила с места и наклонилась к ней:

– Принцесса Юнха? Позвать лекаря?

– Нет, все в порядке.

Когда генерал Ю торжественно вернулся в Сонгусыль после захвата княжеств, король даровал ему огромную территорию для собственной резиденции, вот только Ю Сынвон приказал построить там скромный домик с чудесным садом, в основном из белых цветов, среди которых росли розы, первоцветы, ослинники, и назвал он это место Павильоном Памяти. Там царила нежная и таинственная атмосфера, Кохаку не хотела разрушить ее из-за своей обиды. Этот сад напоминал ей о доме, который она старалась похоронить среди воспоминаний.

– Нет, цветы трогать не будем, а сам дом… – она злорадно улыбнулась, – можно.

Она упала спиной на кровать и раскинула руки в стороны, сосредоточенно глядя в потолок и продумывая план мести, после чего вздохнула. Представлять-то она могла что угодно, но не покинуть дворец.

– Выбраться бы отсюда, – пробормотала Кохаку себе под нос.

– Не буду больше томить. Принцесса Юнха, если честно, я к вам от наложницы Чха. – Хеджин виновато опустила голову. Наложница Чха была матерью Кохаку, во всяком случае, в это верил весь Сонгусыль вместе с правителем. – Она получила разрешение у короля, чтобы во время праздника урожая принцесса Юнха могла покинуть дворец. В сопровождении стражи, правда, но генерала дожидаться необязательно.

Кохаку резко села. Свобода!

Она вскочила с кровати и метнулась в сторону выхода, но настойчивая служанка окликнула ее:

– Принцесса Юнха, подождите, сначала надо переодеться!

Шустрая и наглая Хеджин поймала свою госпожу за руку и потянула назад. Кохаку надула губы, но подчинилась и уселась обратно на кровать, пока служанка доставала чистые желтые чогори и сокчхиму[26] цвета лилейника, а также насыщенно-персиковую чхиму[27] и помогла надеть принцессе, затем туго завязала карминовый бант. Представители королевской крови ходили во всех оттенках желтого и оранжевого и напоминали пылающее пламя, чего Кохаку старалась избежать и выбирала более нежные и спокойные цвета.

– Эй, послабее! – возмутилась она, когда яркая лента сдавила грудь. – Теперь я могу идти?

Хеджин виновато улыбнулась и опустила голову:

– Еще нет, принцесса Юнха, волосы тоже надо заплести.

Та вздохнула и уселась на одну из красных подушек, лежавших на полу. Служанка опустилась рядом и своими тонкими пальцами быстро и ловко сделала косу, в которую вплела бант оттенка керрии – цветка, некогда растущего на высокой горе на родине Кохаку, куда избранные поднимались в дни уединения, – такой же желтый, как и чогори.

– Теперь-то я свободна? – Кохаку сделала недовольное лицо, ожидая, что Хеджин что-то еще придумает, но та кивнула и сложила руки перед собой.

– Да, принцесса Юнха.

Она мигом толкнула дверь ногой, позабыв об этикете, и выскочила в коридор.

– Свобода! – закричала Кохаку на весь дворец и стремительно понеслась к выходу. Не отставая, стража помчалась за ней, чтобы сопровождать и в городе. В их числе оказались Мёнхо и Чонхён, с которыми она играла в хольччак, и Юнмин, чуть не поднявший панику из-за ее отсутствия.

Не зная, что предпринять и как отомстить, Кохаку решила первым делом заглянуть в лавку Чинхёна, чтобы посоветоваться насчет дальнейших планов. Со своей памятью она прекрасно ориентировалась в городе и узнавала многих прохожих, а раз сейчас она не скрывалась, а шла как принцесса Сонгусыля, то здоровалась со всеми по пути.

В преддверии праздника все дома столицы украшали колосками – символом богатого урожая, и это заставило морщинку пролечь между бровей Кохаку. Она не позабыла голодающую женщину из деревни Паллюн и боялась представить, в каком состоянии находились другие небольшие поселения.

Торговую площадь превратили в ярмарку: развесили ярко разукрашенные фонари, на которые тоже прицепили колосья, улицы наполняло чарующее звучание веселых и энергичных мелодий – простые люди заняли удобные места на небольших подстилках и играли на хэгыме[28], иные ходили по столице и дули в тансо[29], кто-то просто пел и танцевал. Насыщенный аромат мяса, выпечки и другой уличной еды разносился по всему Сонбаку.

Лавка свитков и чернил обычно находилась в тихом месте, но сейчас даже вокруг нее собралась оживленная толпа. Далеко не все из них планировали приобрести товары Чинхёна, многие просто гуляли по столице, грызли жареную рыбу, овощи и сладости.

– Чиновник Ём, счастливого праздника урожая! – поздоровалась Кохаку, как только заметила очередное знакомое лицо.

– О, принцесса Юнха, и вам счастливого праздника урожая, – с добродушной улыбкой ответил мужчина в возрасте, возле его глаз и губ появились морщины. Сложив руки за спиной и держа под мышкой свиток, он двинулся дальше по дороге, а Кохаку зашла в лавку и впустила с собой ветер, от которого зазвенел колокольчик фурин.

– Чинхён-а-а! – крикнула она, ничуть не смутившись, что внутри находились посетители. – Нужен план мести!

Мало того что одна ее желтая и персиковая одежда приковывала к себе взгляды, вместе с Кохаку внутрь зашли служанка Хеджин, евнух Квон и четыре стражника. Узнавшие ее люди смущенно и восторженно начали говорить «принцесса Юнха» и кланяться, так как часто видели ее на улицах Сонбака, в то время как она сама искала глазами Чинхёна, а заметила лишь его младшего брата Чинги.

– Чинги-я, – обратилась к последнему Кохаку, – где твой хён?

– В гавани поставку забирает, – ответил он, однако его робкая интонация вызывала недоверие, вдобавок к ней примешивался испуганный взгляд.

Кохаку хорошо знала Чинги, и врать тот не умел. Она с подозрением сощурилась, чуть дернув носом, и поинтересовалась:

– Почему не ты?

– Хён сам захотел, – кратко ответил тот, пока принимал у посетителя плату за красные чернила, сделанные специально для бумажных фонарей.

Тогда Кохаку подошла к нему впритык и понизила голос:

– А на самом деле он где?

Чинги осмотрелся по сторонам и, убедившись, что их не подслушивали, шепнул:

– На болоте?

– А?!

Такого ответа Кохаку совершенно не ожидала. Никто бы не удивился, если бы разыскивали ее саму и затем узнали, что принцесса пила чай на болоте, или заснула на дереве, или пряталась в чьем-то подвале, или пыталась покормить акул, но другое дело – Чинхён. Он почему-то ушел посреди оживленного рабочего дня, когда вместе с братом должен был изготавливать бумажные фонари, что только подогревало интерес.

– Тише, – возмутился Чинги и судорожно прошелся взглядом по посетителям, однако никто не обратил на них внимания.

Кохаку усмехнулась и вышла из лавки, за ней последовали ее люди. Она уверенно направилась в сторону северного выхода из Сонбака, но для начала предстояло миновать шумную ярмарочную площадь.

В нос ударили сильные ароматы, от которых блестели глазки и текли слюнки. Кохаку не удержалась, сошла с намеченного в голове пути и взяла себе и всем сопровождавшим ттокпокки[30] на палочках в остром соусе и сразу положила один на язык, стараясь жадно заглотить целиком, но тут же открыла рот и замахала свободной рукой: ттокпокки оказался слишком горячим и острым.

– Принцесса Юнха, вам помочь? – Обеспокоенный евнух Квон забегал вокруг нее, размахивая руками.

– Сама справлюсь, – сквозь зубы пробормотала Кохаку, успев закрыть рот, пока несчастный ттокпокки не вывалился, и еле проглотила, но уже в следующее мгновение припрыгала к другому ларьку и взяла палочку с нанизанной волнами рыбой.

– Всем по омуку![31] – воскликнула она, уже проглотив один и принявшись за второй.

Стражник по фамилии Пак надкусил подостывший ттокпокки и сощурился: слишком острая еда даже для него. В детстве Кохаку не разрешали есть подобную, на ее родине предпочитали пресную.

«Должно быть, бедный Рури питается безвкусной», – пронеслось в ее голове. Привычку есть острое она переняла уже в Сонгусыле, так как любила пробовать все, что привлекало ароматом. Поначалу редкие и необычные блюда она вкушала вместе с генералом Ю, тот сам часто привозил какие-то изысканные продукты и просил слуг приготовить. Однако после его отъезда в Хунсюй братьями Кохаку по еде стали именно Чинхён и Чинги, которые тогда только прибыли в Сонбак, обосновались в лавке и постепенно осваивались.

– Угощайтесь, принцесса Юнха, – с улыбкой проговорила женщина, которая и торговала омуком. – Счастливого праздника урожая!

– Мгм, сфастливого, – ответила Кохаку с набитым ртом, а затем посмотрела на свою служанку. – Хеджин-а, твой брат же любит сладкое? Возьми для него печенье, я заплачу.

Ее брат, правда, находился здесь – Мёнхо, один из стражников, с которым она играла в хольччак. Им в принципе не разрешалось есть на посту, пока их не сменят другие, поэтому открыто Кохаку накормила их только ттокпокки и омуком, а печенье решила оставить Хеджин.

Служанка переглянулась с братом и мило улыбнулась.

– Вы очень щедры, принцесса Юнха. – Она вежливо поклонилась, осторожно надкусив свой остывший ттокпокки.

На удивление, ни в одной лавке Кохаку не заметила пирожков сонпхён[32], которые всегда ела в этот день. По традиции их готовили дома в кругу семьи и вместе собирались за столом, вероятно, поэтому на улице их и не продавали, но возвращаться во дворец она не спешила. Ни капли не расстраиваясь, Кохаку решила довольствоваться другими сладостями, сгрызла несколько печенек и попросила завернуть лакомство для своей служанки и ее брата.

– А вас чем угостить? – обратилась она к евнуху и стражникам.

– Принцесса Юнха очень щедры! – в унисон повторили все пятеро.

Их глаза тоже разбегались по обильным уличным блюдам, но юноши не могли себе позволить оставить принцессу и что-нибудь купить самостоятельно. Зато и отказать было невежливо, поэтому Кохаку решила хоть так угостить их, так как сама собиралась наесться и нагуляться.

Младший из них, Чха Юнмин, очень похожий на наложницу Чха, с удовольствием грыз омук, а вот к ттокпокки не притронулся.

Вдруг краем глаза на другой стороне улицы Кохаку заметила юношу в длинных темно-синих одеяниях, которые сильно отличались от узкой одежды жителей Сонбака. Распущенные темные волосы развевались на ветру, а прекрасное лицо привлекало к себе внимание женщин – те подходили к нему и заводили разговор.

Осознав, что это был Рури, Кохаку застыла на месте и не знала, что делать и как реагировать. Она злилась, что ее заперли во дворце и приставили стражников, но при этом была рада его видеть, а теперь еще и ревновала к окружившим его людям. И что им всем понадобилось от ее друга детства и вдобавок монаха?

Однако рваться к ним она не спешила. Рури в ее сторону не смотрел вообще и, вероятно, в такой толпе даже не заметил, только головой кивал и что-то коротко отвечал. Над ними покачивались бумажные фонарики с прикрепленными колосьями, связанные друг с другом веревками, – именно на них уставился Рури, лишь бы не пересекаться взглядами с окружающими. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Кохаку.

Она решила сначала разобраться с Ю Сынвоном, а затем уже взяться за Рури.

Кохаку юркнула за прилавок и поскорее скрылась в толпе, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Сопровождавшие, словно тени, молча и торопливо последовали за ней, а то их принцесса куда-то сильно спешила. Она стремительно покинула ярмарочную площадь и засеменила между домами, не оборачиваясь – так бы только больше взглядов приковала к себе.

– Вы можете в тени держаться, а не открыто за мной идти? – буркнула она едва слышно.

– Принцесса Юнха, мы не теневые убийцы, – ответил один из стражников, однако сопровождавшие прислушались к ее просьбе и разошлись на разное расстояние. Ровно за ней теперь шла только Хеджин, как и большинство слуг следовали за своими господами, а евнух Квон и стражники держались подальше, словно их ничего не связывало.

Однако у выхода из города они резко приблизились и окружили ее.

– Принцесса Юнха, дальше нельзя.

У нее чуть челюсть не отвалилась.

– Вы издеваетесь?! – возмутилась она и махнула руками. – Вы же знали, что мы уходим из Сонбака, и только сейчас решили запретить?!

Янтарные глаза сердито пылали под ярким солнцем.

– М-мы же все равно сопровождаем принцессу, пройдемся недалеко, – неуверенно вмешался евнух Квон. Должно быть, чувствовал вину перед своей госпожой: отчасти из-за него она две недели сидела взаперти.

Пока он говорил, Кохаку ловко скользнула между двумя стражниками и умчалась к выходу, где пролетела мимо охраны города.

– Принцесса! – едва моргнув, закричала Хеджин и понеслась за ней.

– Принцесса Юнха, стойте!

– Ни за что!

Она не оборачивалась, чтобы не тратить времени, а спешила к ближайшему болоту, привыкшая к подобным гонкам. Спохватившиеся стражники не отставали, но и догнать не могли, поэтому вынужденно бежали следом. Ветер дул в спину и только заставлял ускоряться; Кохаку ощущала себя по-настоящему свободной. Если бы не верная охрана, она бы немного расслабилась, вытянула руки в стороны, позволила бы порывам подтолкнуть ее, но топот позади напоминал о суровой реальности.

Судя по доносившимся сзади крикам, Хеджин и евнух Квон отстали, а кто-то из стражников по-прежнему дышал в спину. Они бежали молча и не тратили энергию на слова, но Кохаку прекрасно слышала их шаги. Как только на горизонте показалось болото, она завопила на всю округу:

– Чинхён-а!

Птицы закричали и взлетели с деревьев, перья посыпались на землю. Даже если Чинхён находился где-то далеко, голос Кохаку разнесся по всему лесу и поднял на уши всех его обитателей. Она выбежала к болоту и едва успела затормозить, чуть носом не полетев в самую грязь.

– Нуним? – удивился Чинхён, который сидел на земле среди высокой травы, где его почти не было видно. Перед ним стояла темная курильница, из которой исходил насыщенный аромат каких-то масел.

– Принцесса Юнха, мы возвращаемся в Сонбак, – заявили стражники, в тот же миг догнав Кохаку.

– Да подождите вы! – возмутилась она и обернулась к другу. – Чинхён-а, помощь нужна. Что ты вообще на болоте забыл?

Успев подняться на ноги, он спрятал руки за спиной и опустил голову. Кохаку изогнула брови, чуя, что пахнет неладным, и настойчиво добавила:

– Выкладывай.

Стражники окружили ее, но не спешили хватать и насильно тащить в город. Хеджин и евнуха Квона видно не было. Волны беспокойства исходили от Чинхёна, но в итоге он сдался и после протяжного вздоха заговорил:

– В лавке завелись мерзкие насекомые, как их?.. Твой друг монах назвал их хицу-что-то-там-но-муши, кажется. Они выгрызли все кисти и бумагу, искупались в чернилах и выпили их.

– Хицубокуси-но-муси[33] тогда, – перебила его Кохаку: именно эти иероглифы без насекомого она написала на колокольчике в лавке – и не позволила договорить, так как осознала, что речь шла о Рури. – При чем тут он?!

Чинхён, на чьей щеке осталось пятно от чернил, замялся, но все-таки продолжил:

– В общем, поначалу я пытался травить их как обычных насекомых, но ничего не вышло. Затем по Сонбаку пошли слухи, что монах отлавливает нечисть за небольшую плату, и им оказался твой друг Шуаньму. – Как и Кохаку, Чинхён тоже не мог правильно выговорить нынешнее имя Рури. – Тогда я обратился к нему. Насекомые, нечисть – какая разница? Правда, в итоге эти вредители все-таки оказались нечистью из… как его там? Чаньмо?[34] – В диалекте Сонгусыля в основном встречались шипящие звуки вместо свистящих, «сю» произносили как «шу», ничего похожего на «ц» у них и вовсе не было. Сложное название Цзяожи вошло в обиход за последние двадцать лет лишь потому, что монахи охотились на нечисть и пользовались расположением короля.

Кохаку на мгновение открыла рот, но заставила себя прикусить губу и промолчать, пока ее друг продолжал:

– Не суть, монах Шуаньму поймал их в этот мешок. Чтобы избавиться от них, мне нужно очиститься, – Чинхён указал рукой на курильницу, стоявшую у его ног, – и выпустить этих муши на болоте.

Вторую руку он вытащил из-за спины и показал крепко завязанный мешок, в котором, должно быть, и сидели хицубокуси-но-муси. Кохаку сглотнула и потерла лицо, надавливая ладонями на веки, слабо улыбнулась, однако не смогла справиться с образами перед глазами.

Нахлынули воспоминания из далекого прошлого.

Она сидит на напольной подушке за низким столиком – перед ней лежат дощечки для письма, тушечница и кисть – и скучающе смотрит в закрытое окно. Солнечные лучи стараются прорваться через рисовую бумагу и манят своим светом и теплом, тени рисуют узоры на ее рукавах.

Женщина с длинными белыми волосами, связанными красной лентой на уровне колен, осторожно стукает ее тонкой палочкой по голове и привлекает к себе внимание. Ее пушистые уши умиротворенно расслаблены, в то время как все девять хвостов угрожающе приподняты.

– Кохаку, – строгим, но одновременно мелодичным голосом окликает женщина, – какие три иероглифа я сказала прописывать?

Кохаку отрывается от окна и виновато прижимает собственные лисьи уши к голове.

– Ти?..[35] – называет она первое, что приходит на ум, и чувствует, как взгляды остальных детей устремляются в ее сторону.

Белая лисица принимает ее ответ и складывает руки, покачивая своей палкой, но хитро прищуривается и снова спрашивает:

– Почему я сказала прописывать этот?

Дети откладывают кисточки и с интересом наблюдают за Кохаку, пока сэнсэй[36] прохаживается среди их столов.

– Потому что мы должны знать обо всем!

От ее слов так и исходит уверенность.

– Какой второй? – настойчиво продолжает белая лисица.

Скучающая Кохаку пропустила весь урок мимо ушей: манящее солнышко и безграничный океан всего в шаге от нее, а она вынуждена сидеть на занятии.

– Эм… – задумчиво тянет она, а кто-то из детей шепчет:

– Ты близка!

И ловит на себе сердитый взгляд белой лисицы.

– Ан![37] – тут же всплывает в памяти Кохаку, и она сразу выкрикивает свой ответ. – Милосердно относиться ко всему живому!

Белая лисица возвращается к ученице и наклоняется к ней со следующим вопросом:

– Какой же третий?

Кохаку осознает, что больше не помнит ничего, в голове одна пустота, встревоженно оглядывает остальных детей, но те опускают уши и отворачиваются. Кажется, и они не назвали бы все три.

Вдруг рвется бумага сёдзи[38] по всей длине, и в комнату с радостными криками вваливаются два рогатых мальчика, едва научившихся бегать. Один из них держит перед собой зажатые ладони и восторженно восклицает:

– Я поймал хицубокуси-но-муси!

Мгновение он гордо стоит и оглядывает детей старше него всего на пару лет, в следующее спотыкается и летит носом в пол, разжимает руки, чтобы смягчить падение, а шустрое насекомое, внешне напоминающее муху, стремглав вырывается на свободу, несется к первому попавшемуся бамбуковому свитку и сразу же в него вгрызается. Возле головы белой лисицы вспыхивают два круглых алых огонька, в то время как глаза ее прикрыты.

– Тэнран и Рури! – сердито кричит она и хватает двух мальчиков за их длинные чешуйчатые хвосты. – Чтоб ноги здесь вашей не было, пока не подрастете!

Кохаку прикусила губу, сдерживая смех. От одного теплого воспоминания на душе вдруг стало так легко, но вслед за этим ее накрыла печаль, глаза защипало. Они погибли. Почти все.

Она снова сглотнула и, подавившись слюной, закашлялась.

– Принцесса Юнха, – обеспокоенно позвала ее Хеджин и погладила по спине. Служанка и евнух Квон уже успели догнать их. – Что-то случилось?

– Нет, – задумчиво произнесла Кохаку и взглянула Чинхёну в глаза. – Можно мне мешок?

Он посмотрел на нее с подозрением.

– Тут, конечно, пахнет благовониями, но эти вредители могут прилипнуть и к нуне.

Кохаку прищурилась, многозначительно улыбнулась и выхватила мешок из рук друга:

– Они для Ю Сынвона.

Повисла тишина. Люди принцессы и не планировали никак объяснять действия своей госпожи, а вот Чинхён в ужасе воскликнул:

– Нуна собирается подсунуть их генералу Ю?!

– Еще как.

– Теперь принцесса Юнха соизволит вернуться в город? – вмешался в разговор один из стражников.

– Пожалуй, да, Сок Чонхён.

Однако юноша, как и все остальные, застыл на месте. Кохаку сделала пару шагов в сторону, но была вынуждена развернуться, так как никто за ней не пошел. Ее вопросительный взгляд скользнул по присутствующим, а Чонхён спросил с недоумением:

– Принцесса Юнха помнит мое имя?

– Конечно, – уверенно заявила она, разглядывая мешок в руках. Она боролась с желанием открыть его прямо сейчас и взглянуть на редкое насекомое, любившее поедать священные свитки на ее родине.

– А мое? – спросил стражник примерно его возраста, но понял, что проявил неуважение, и виновато опустил голову.

Кохаку тихо вздохнула. Несколько дней назад они играли в хольччак, используя собранные на земле грязные камни, весело смеялись, а сейчас между стражниками и принцессой вновь возник барьер неравенства. Конечно, она его помнила: как она могла не знать брата своей служанки? Хеджин как раз сердито смотрела на Мёнхо. Кохаку живо ответила:

– Кан Мёнхо, – и, предупреждая последовавшие вопросы, она указала на младшего: – Чха Юнмин.

Этот происходил из рода наложницы Чха, ее матери, поэтому она не сомневалась.

Затем обернулась к самому старшему из стражников и слегка наклонила голову набок.

– Пак… – задумчиво произнесла имя, копаясь в своей памяти. Она не помнила, чтобы кто-либо при ней обращался к нему, слышала лишь фамилию, поэтому и назвала ее.

– Меня тоже зовут Чонхён, принцесса Юнха. – Он почтительно склонил голову, ничуть не обижаясь и, наоборот, питая к принцессе уважение за то, что та помнила фамилию простого стражника.

– Какое популярное имя[39], – заключила Кохаку под их добрые улыбки и перекинула мешок из одной руки в другую. – Идем скорее, пока Ю Сынвон не опередил нас.

Раз Чинхёну было незачем оставаться, он вернулся в столицу вместе с ними, однако у городской стены раздался писк: на ногу принцессы забрался мышонок. Стражники обнажили мечи, готовые защищать свою госпожу, в то время как та опустилась на корточки и взяла грызуна на руки с восклицанием:

– Мышонок, ты живой! Что ты здесь делаешь?

– Монах беспокоился о тебе, принцесса, – пропищал он и лапками почесал свои усики.

– Рури видел меня в городе?!

Она успела и обрадоваться, и расстроиться: как он мог заметить ее и не поздороваться? Мог бы догнать, а не болтать с симпатичными горожанками, разодевшимися в лучшие ханбоки на праздник!

Но мышонок быстро прервал поток ее мыслей:

– Нет, только я.

– Ты все время был с ним?

– Да.

Кохаку приподняла голову и заметила, как Хеджин – обычно храбрая, но сейчас испугавшаяся грызуна – спряталась за спиной своего брата, в то время как евнух Квон, уже знакомый с этим зверьком, находился ближе всех.

Она сглотнула и осторожно погладила его по голове.

– И как он?

– Беспокоится о принцессе, ловит плохих существ, кормит этого Чика, – пропищал он, перечисляя дела Рури.

– Чика? – переспросила Кохаку, как только он замолчал. – Тебя зовут Чик?[40]

– Монах дал мне это имя.

Она застыла на месте, но затем сложилась пополам, продолжая держать в одной руке мышонка, а во второй – мешочек. Стражники обеспокоенно приблизились, вновь готовясь обнажать мечи, но по улице пронесся заливистый смех:

– Ох, Рури…

В ее голове вертелись мысли, от которых она долгие годы отмахивалась, прятала в глубине души:

«Как же мне не хватает тех беззаботных дней, когда мы носились по побережью и собирали ракушки, ты прятался в море и выпрыгивал, хотел напугать меня, но я же видела твои глаза в глубине. И все равно притворялась, что боюсь. Сейчас бы обратно на урок каллиграфии, а вы бы с братом ворвались со своими насекомыми и привели верховную лису в бешенство. Я хочу домой, Рури…»

Она смеялась, а на глазах выступили слезы. Кохаку щурилась и трясла головой, делая вид, что веселится, и частично это было правдой, но вместе с тем она старалась скрыть следы нахлынувшей печали.

– Принцесса? – пискляво, но тихо позвал Чик и погладил ее ладонь своей лапкой – малыш пытался успокоить ее. Он лучше кого-либо из присутствовавших ощутил, как она содрогалась не только от смеха, но и от боли.

Продолжая держать глаза закрытыми, Кохаку распрямилась и заявила:

– Нам пора к Ю Сынвону.

После этих слов она решительно вошла в Сонбак, позволяя ветру высушить остатки слез.

Павильон Памяти находился в противоположном конце города, неподалеку от резиденций известных чиновников и генералов, обнесенных высоким забором. Вокруг некоторых из них даже протекал ров. Пришли они туда только к вечеру: солнце еще не село, но неторопливо склонялось к горизонту, небо покрылось ярко-оранжевыми разводами. Пение птиц еще доносилось до ушей горожан, как и шелест листьев от несильного ветерка.

На подходе к резиденции носа Кохаку коснулся чарующий аромат цветов – не такой насыщенный и опьяняющий, как в разрушенном храме, а нежный и приятный. Она бы с радостью растворилась в этом запахе и позволила воспоминаниям унести ее в далекое прошлое – туда, где не было огня и дыма. Где они с Рури и Тэнраном носились по побережью, собирали ракушки и ловили насекомых, кувыркались на траве и втайне от родителей пытались подняться на высокую гору, чья заснеженная вершина манила своим величием. Этот запах напоминал ей о доме.

Кохаку не помнила, какие конкретно цветы там росли, однако их аромат укрывал весь остров нежным благоуханием.

Именно поэтому она бы не посмела навредить цветам в Павильоне Памяти и никогда бы в жизни не подожгла, а сам дом, хоть ничего плохого он ей и не сделал, могла бы немного подпортить. Самую малость. Поскольку они уже находились в Сонбаке и не собирались его покидать, Кохаку попросила стражников, а вместе с ними Хеджин и евнуха Квона, остаться в стороне, чтобы не привлекать лишнего внимания, пока она воплотит план мести. Вместе с Чиком на плече и мешком в руке она неторопливо потянула веревку, наслаждаясь коварностью своей задумки. Однажды эти насекомые сорвали урок верховной лисы, а теперь порезвятся с документами генерала.

Вслушиваясь в жужжание хицубокуси-но-муси и смакуя чувство мести, Кохаку уже собиралась выпустить надоедливых насекомых, представляя хруст бумаги, съеденные концы и слизанные чернила. Вот только самодовольный мужской голос испортил торжественный момент:

– Принцесса Юнха, какая неожиданная встреча!

Кохаку вздрогнула, но быстро справилась с волнением, виновато опустила веки и мило улыбнулась, пока мышонок прятался в ее косе.

Генерал Ю вернулся.