На длинном невысоком столе, испещренном множеством неглубоких трещин, Юна положила растение с крошечными фиолетовыми цветами, отрезала корень и мелко-мелко нарубила его. Чинмин собиралась помогать, но в итоге мялась рядом, пока не вытряхнула содержимое мешка, затем внимательно повертела цветы и ветки у себя перед носом, взяла несколько похожих и отнесла к высокому шкафу, где открыла ящик на уровне груди и убрала туда растения. Похоже, к нему не прикасались несколько недель: с деревянной поверхности посыпалась пыль, а со дна полетели какие-то крошки, из-за которых Чинмин замахала свободной рукой перед лицом и закашлялась. Кохаку беззвучно улыбнулась, наблюдая за ее действиями и прижимая Дзадза к груди, но подходить и еще больше злить господина Нама не спешила, а поинтересовалась издалека:

– Помочь?

Она покосилась на седого мужчину – тот продолжал нависать над бурлящей жидкостью в котле. Лекарь не казался злым и плохим, а как будто многое повидал на своем веку. Если бы не белые, как чистый снег в холодный зимний день, волосы, то Кохаку не дала бы ему больше тридцати лет. С другой стороны, у него была достаточно взрослая дочь Юна, поэтому и возраст оставался загадкой.

Краем глаза Кохаку также встревоженно наблюдала за Рури: поначалу ее друг прижимался к дверному косяку и стоял понурив голову, затем опустился на ступени у входа. Драконы обладали сильным нюхом, даже лисы не могли с ними сравниться, поэтому Кохаку беспокоилась, что Рури было тяжело находиться в душном помещении, наполненном густым травяным запахом, как вдруг он перебрался к прилавку. Кохаку чуть свела брови и прищурилась, пока ее друг, нервно бросая взгляды в сторону господина Нама, просматривал лежавшие на столе записки. Возможно, он что-то заподозрил и нашел или пока только решил проверить; монахи из Цзяожи были самыми известными охотниками за нечистью, поэтому, что бы ее друг ни задумал, Кохаку решила поддержать его.

Она прокашлялась, привлекая внимание лекаря, поймала на себе его уставший, недовольный взгляд и с милой улыбкой поинтересовалась:

– Господин Нам, вы, случайно, не знакомы с госпожой Пён?

Он оторвался от дела, сердито посмотрел сначала на нее, затем на притихшего каса-обакэ в ее руках и коротко ответил:

– Нет.

Нотки подозрения закрадывались в душу Кохаку. Точно ли женщина с такой фамилией проживала в Анджу? Зачем наложница Чха вообще отправила ее сюда?

Но Кохаку все равно не собиралась сдаваться и выпалила:

– У вас в Анджу случайно нет человека, который знает всех и мог бы подсказать, где найти госпожу Пён?

– Агасси, вы вообще уверены в ее существовании? – Он сверлил ее недовольным взглядом.

– Хотите сказать, мы зря приехали сюда из Сонбака?

Господин Нам пожал плечами и вздохнул.

– Тот, кто не желает быть найденным, может прекрасно скрываться там, где его в жизни не додумаются искать.

– А точнее?

Кохаку не надеялась, что он назовет ей точное местоположение госпожи Пён, но попытаться стоило. Вдруг в Анджу все-таки ходили слухи о какой-нибудь загадочной женщине?

– Агасси, лучше бы ехали в свой Сонбак и там и оставались, – проворчал господин Нам, продолжая помешивать бурлящую жидкость. – Юна, где корень?

– Сейчас, отец.

Кохаку не спешила расстраиваться из-за его ответа, а бросила на Рури беглый взгляд – тот сам посматривал на закрытую дверь в стороне, но не решался приблизиться. Она прищурилась, гадая, мог ли господин Нам скрывать в своем доме нечто опасное.

– Я впервые нахожусь в хижине лекаря, поэтому мне интересно узнать об устройстве вашего жилья и рабочего места. – Кохаку быстро собралась с мыслями и решила для начала законно выяснить, что находилось в том помещении. – За этой дверью у вас покои?

Послышался протяженный вздох. Очевидно, господин Нам не горел желанием общаться, но все же собрал последние капли вежливости и процедил сквозь зубы:

– Процедурная комната для акупунктуры, агасси желает попробовать?

– Умираю от любопытства, но для начала бы поглядеть! – выпалила Кохаку на одном дыхании и даже радостно подпрыгнула на месте.

– Фня! – поддержал ее Дзадза.

Лекарь выглядел недовольным, но, не отрываясь от котла, обратился к своей ученице:

– Чинмин, покажи любопытной агасси процедурную.

Юна все еще нарезала растения и распределяла их по кучкам, отдельно разложила корни и зачем-то нарвала лепестки и мелкие листья, а вот Чинмин только притворялась, что занималась чем-то полезным, в то время как сама бродила вдоль шкафа и изредка заглядывала в пыльные ящички. Как только мастер придумал для нее дело, она улыбнулась, вернула веточки на стол Юны, после чего пригладила руками ткань объемной чхимы и предложила Кохаку последовать за ней.

– Фын-фна-ра?

Дзадза с любопытством дергал ножкой из стороны в сторону и пытался спрыгнуть на пол, но Кохаку только крепче прижала его к себе – незачем лишний раз злить господина Нама. Она не могла осуждать простых смертных за их страх перед ёкаями, как и в чужом доме не имела права выпускать каса-обакэ. Про приносить же… она предпочитала не задумываться.

Дверь противно скрипнула, отчего Кохаку еле сдержалась, чтобы не зажать уши. Ее взору открылась небольшая темная комната, единственное окно скрывала занавеска. У стены стояла деревянная скамья-диван. Если бы Кохаку сейчас находилась во дворце, то назвала бы ее странным диваном: даже при тусклом освещении виднелась небрежно вырезанная спинка, в то время как Кохаку до этого момента встречала лишь изящные, с мелким и детальным узором. Но и для скамьи этот «диван» не выглядел таким простым, более того, на нем лежала какая-то мягкая подстилка. Все-таки о своих подопечных лекарь Нам заботился, но не похоже, чтобы к нему часто заходили и вообще пользовались процедурной комнатой. В углу стояло несколько свернутых циновок, возле них – узкий стол со сложенными пирамидкой коробочками и стул со спинкой. Пока Кохаку с интересом осматривалась, Чинмин отдернула занавеску, в помещении поднялось облако пыли. Даже не облако, а целая туча, ураган! Обе закашлялись. Чинмин замахала руками перед лицом и еще больше зашлась в кашле, а Кохаку оказалась умнее: закрыла нос и рот ладонью и выскользнула за дверь, в комнату с котлом – подождет здесь, пока пыль осядет.

Господин Нам бросил на нее на удивление не сердитый или раздражительный, а насмешливый взгляд, улыбнулся, но вслух ничего не произнес и продолжил размешивать бурлящую жидкость. Кохаку не понимала, как та до сих пор не вылилась: настолько огромные пузыри надувались и намеревались вырваться на свободу. Рури тоже смотрел на нее, но держался прилавка и не приближался. Кохаку и самой тяжело дышалось не только от пыли, но и от густого запаха из котла; если бы не интерес Рури к этой процедурной, то она бы с радостью вышла в бамбуковую рощу подышать свежим воздухом. А вместо этого кивнула ему, убрала руку от лица и посильнее подхватила Дзадза, после чего вернулась. Чинмин по-прежнему покашливала, но уже не задыхалась.

– И что у вас тут есть?

– Очевидно, иглы для акупунктуры, – послышалось недовольное ворчание господина Нама.

Об этом Кохаку знала и без его слов, но не видела никаких острых предметов. Где же их хранили? В коробочках на столе? Хотя ее и вырастили как принцессу, она понимала, что у окружающих людей было понятие границ, поэтому не могла нагло подойти и открыть. Чинмин с улыбкой приблизилась к столу и подозвала Кохаку к себе, после чего сама взяла верхнюю коробочку и бережно сняла крышку.

– Вот иглы, онни.

Внутри лежали тонкие металлические иглы с темно-коричневыми держателями. Кохаку покрепче обняла Дзадза одной рукой, а на другой вытянула указательный палец и собиралась прикоснуться к одной из них, но раздался голос господина Нама:

– Грязными руками ничего не трогать!

– Не очень-то и хотелось, – пробурчала Кохаку себе под нос и крикнула уже громче: – И не грязные у меня руки!

Она понимала, что имел в виду лекарь. Как бы жутко это ни прозвучало, иглы вводили в тело человека, поэтому здесь следили за чистотой, чтобы не занести никакую заразу.

Чинмин виновато улыбалась, но коробочку не забрала, а позволила Кохаку разглядеть содержимое из своих рук. Как же эта девушка внешне напоминала братьев! Такой же чуть вытянутый подбородок и приплюснутый нос, ясные карие глаза, добрый взгляд. Семья Пэк… Кохаку не понимала, почему братья не забрали младшую сестру с собой в Сонбак, вместо этого сбежали вдвоем. От Чинмин исходила приятная энергия – такая же, как от вечно доброжелательного и заботливого Чинхёна, Кохаку бы с ней точно подружилась, живи они в одном городе.

– Больше тут ничего нет?

Она с любопытством вертела головой, провела взглядом по стенам и простой деревянной мебели.

– На втором этаже покои лекаря Нама и наши с Юной.

– Ты живешь не дома, Чинмин-а?

Хоть познакомились они только сегодня, Кохаку почти сразу перешла на «ты», словно общалась с близкой подругой.

Та качнула головой.

– Нет, моя семья считает, что хороший ученик не станет ночевать вдали от учителя, а всегда будет находиться рядом и запоминать каждое его слово.

Кохаку все больше жалела, что Чинхён с Чинги не забрали с собой младшую сестру. По первому впечатлению к ней относились очень строго, а не как к богатенькой молодой госпоже; может, в этом и был толк, Чинмин бы выросла прекрасной и умной женщиной, но не так, по мнению Кохаку, стоило познавать жизнь.

– Я бы с радостью увезла тебя в Сонбак… – в итоге сказала она достаточно тихо, чтобы господин Нам не услышал и не отругал ученицу – такую же свободолюбивую, как и сама Кохаку.

– И я бы с радостью уехала с вами, онни, – прошептала Чинмин и сжала губы. Их взгляды пересеклись, и в ее карих глазах Кохаку увидела свет надежды.

«Я заберу тебя, – решила она для себя. – А может, однажды даже Тигусу покажу. Нет, не может, а обязательно покажу!»

Чинмин выглядела немного младше, возможно, еще не достигла совершеннолетнего возраста, но Кохаку видела в ней маленькую себя. Она не знала, в каких та находилась отношениях с братьями: если они примут младшую сестру с распростертыми объятиями, Кохаку просто оставит ее в лавке свитков и чернил, а если нет, то устроит во дворце или где-нибудь еще – обязательно что-нибудь придумает. Если решится вернуться домой на Тигусу, то все разведает и затем предложит Чинмин переехать к ней.

Она бесшумно прошлась вдоль стен, наклоняясь и заглядывая в каждый угол. Ничего подозрительного. Хижина Якчук казалась самым обыкновенным домом лекаря и не скрывала никаких тайн, во всяком случае, на первом этаже. Подниматься на второй в покои господина Нама и его дочери с ученицей уже было наглостью, на которую даже Кохаку не спешила идти, пока не убедится, что господин Нам замешан в убийствах или связан с аккымами.

– Фня?

Дзадза не дергался, а спокойно сидел у нее в руке, но требовал к себе внимания.

– Сейчас пойдем.

Наверное, и ему становилось неуютно в душном помещении. Кохаку бросила последний беглый взгляд на процедурную, в то время как Чинмин прикрыла коробочку и убрала ее на столик. Обе девушки вышли из комнаты и вернулись к господину Наму. Юна успела измельчить корень солодки и теперь по щепотке подсыпала его в котел под внимательным и строгим взглядом лекаря, а вот Рури нигде не было видно.

Внутри все сжалось от тревоги. Кохаку быстрым шагом прошла мимо лекаря и его дочери и приблизилась к выходу. Рури сидел на верхней каменной ступени, сложив руки у себя на коленях и опустив голову. Прохладный осенний ветер дул ему в лицо, раскидывал по спине длинные темные волосы, отливающие сине-оранжевым в лучах заходящего солнца подобно бликам на поверхности океана. Как только Кохаку вышла из хижины Якчук, освежающий порыв обдал и их с Дзадза: бумажный зонтик едва не открылся, но Кохаку достаточно крепко держала его. Рури приподнял голову и обернулся.

– Нуна.

Он выглядел уставшим.

– Рури, не хочешь прогуляться по бамбуковой роще? – прикусив нижнюю губу, предложила Кохаку и влезла в поставленную перед порогом обувь. Надеялась, Рури хотя бы так развеется после тяжелого запаха из хижины.

Он молча приподнялся и отряхнул темную одежду, которая и так запачкалась после долгой дороги, но не успели они спуститься, как Чинмин следом улизнула на улицу.

– Я обещала показать город, – смущенно напомнила она.

– Юну ждем? – Кохаку кивнула в сторону господина Нама с его котлом, но сама не хотела заходить внутрь и тревожить лекаря за работой.

Чинмин с улыбкой прошептала:

– Онни, можем прогуляться неподалеку от хижины Якчук, Юна-онни догонит.

Похоже, и Чинмин не горела желанием сталкиваться со строгим мастером. Нет, Кохаку обязательно устроит допрос Чинхёну и Чинги, почему двое этих дураков не забрали с собой младшую сестру. Даже если в Сонгусыле юношам по сравнению с девушками было легче прижиться в новом месте, заработать денег на существование, чем в той же Тигусе, где родилась Кохаку, она все равно не понимала их.

Рури первым спустился с каменных ступеней на землю и вдруг протянул руку. Бледные пальцы выглядывали из-под широкого темно-синего рукава, и Кохаку почувствовала дикое желание ухватиться за них, а треснувший стеклянный фурин на груди своим весом напоминал о некоторой близости между ними. Она тоже вытянула руку, но, как назло, та начала трястись. Кохаку прикусила нижнюю губу, сделала шаг, кончиками пальцев коснулась кожи Рури и вздрогнула – настолько холодной та оказалась. А прошлым днем он еще и до нитки промок под дождем. Находись Кохаку сейчас на Тигусе или хотя бы в месте, где признавали ее народ, а не пытались истребить, она бы превратилась в лису, обвила пушистый хвост вокруг Рури и согрела бы его мягким мехом.

Уже увереннее она схватилась за его руку и сжала пальцы – пусть хотя бы они передадут тепло. Рури чуть потянул ее на себя, и Кохаку спустилась по ступеням. К щекам прилил жар, она встряхнула головой, стараясь думать о чем угодно, кроме приятных ощущений от прикосновений, но перед глазами всплыла ночь полнолуния и их поцелуй. Кохаку сильнее покраснела, аккуратно высвободила пальцы и смущенно помчалась вперед вдоль высоких бамбуков, ощущая, как быстро стучит сердце.

– Нуна, – удивленно произнес Рури и поспешил за ней, пока та совсем не убежала.

– Подождите! – крикнула вдогонку Чинмин.

За спиной раздавались шаги, из-за чего Кохаку только ускорялась. Щеки по-прежнему горели от смущения, она дотронулась до одной из них в надежде хоть немного остудить или спрятаться от эмоций, но становилось жарче.

«Думать о Дзадза, думать о Дзадза, думать о Дзадза».

Кохаку старалась хоть как-то отвлечься. Вместо того чтобы смотреть себе под ноги, на бегу разглядывала бумажную поверхность красного зонтика, пыталась сфокусироваться на нем, но вдруг споткнулась и полетела вниз.

Носом лисы Тигусы прыгали только в сугроб, а при падении приземлялись на лапы, поэтому и Кохаку вытянула перед собой руку, чтобы опереться на нее, однако та сразу больно согнулась в локте. Второй она прижимала Дзадза к груди, боясь, что тот пострадает.

– Ф… фиаырня! – в ужасе воскликнул каса-обакэ, едва не впечатавшись в протоптанную дорожку.

– Нуна! – Рури догнал ее. Его холодные руки легли на плечи Кохаку, из-за чего та вздрогнула, но друг потянул ее назад и помог подняться. – Нуна, ты не ушиблась?

Дзадза вырвался, спрыгнул на землю и сердито согнулся пополам над кочкой, о которую споткнулась Кохаку. Как будто пытался отругать.

– Фиар-фня-кхи-фень-фня! – возмущался он с недовольной интонацией, оживленно опускался и поднимался. Были бы у него руки, махал бы сейчас ими из стороны в сторону. Кохаку находила милым, что он так беспокоился о ней – а может, и о себе, ведь она могла выронить и бедного каса-обакэ.

А еще смущалась от прикосновений Рури.

Перед глазами мелькнуло, как он, превратившись в маленького дракона, обвил ее запястье как браслет. Его тело и тогда ощущалось холодным. Кохаку уже позабыла, были ли драконы такими всегда или все-таки Рури мерз.

– Я в порядке. – Она улыбнулась и уже увереннее встала. – Кочка выросла прямо под ногами, совсем не заметила ее.

Внизу что-то блестело. Дзадза продолжал нависать над присыпанным землей предметом и ругаться на него, а Кохаку присела рядом на корточки.

– Онни! – Чинмин только сейчас добежала до них. Когда Кохаку провалилась в колодец в деревне Паллюн, Рури не успел ее догнать, а теперь мчался за ней быстрее ветра. Она сильнее заулыбалась, а щеки вновь покрыл румянец.

Кохаку встряхнула головой, стараясь выкинуть несвоевременные мысли.

Ее пальцы, чистые и ловкие, погрузились в твердую землю, которая сразу попала на царапины от падения. Игнорируя неприятное покалывание, Кохаку уверенно разгребала почву, горсть за горстью, пока рассматривала торчавшее ржавое лезвие, тускло блестящее в лучах заходящего солнца. Рури и Чинмин с беспокойством стояли за ее спиной, но останавливать не стали. Осторожность взяла верх – Кохаку расширила яму, отбрасывая комья в сторону, пока не выкопала большой нож полностью. Тогда она схватилась за холодную рукоять и приподнялась, держа находку перед собой на вытянутых руках. Подул ветер, и тени от бамбука заскользили по лезвию.

– Чинмин-а, ты не знаешь, почему у хижины Якчук зарыт нож?

– Онни… – в ужасе воскликнула та, глаза ее расширились от тревоги. – Ты не поранилась?! Не задела, когда упала?! – Чинмин по-настоящему испугалась за новую знакомую, которую встретила только сегодня. – Нет, я раньше не видела этот нож…

Кохаку не могла назвать его оружием. Он выглядел как обычный кухонный нож, достаточно длинный, вероятно, использовался для нарезки мяса. Кохаку никогда не держала в руках кинжалы или короткие мечи, но была уверена, что сейчас выкопала именно нож.

Она пересеклась взглядом с Рури. Женщину в горах определенно убили не им – ей выкололи глаз и воткнули на его место… бамбук! Они находились в бамбуковой роще! Но интуиция подсказывала Кохаку, что не этот нож послужил орудием убийства, а что-то еще…

Даже если господин Нам не убийца, он мог быть как-то связан с ним. Или же бедного лекаря хотели подставить. Они не знали, имели дело с аккымом, иной нечистью или простым человеком. Кохаку опустила руку с ножом и вздохнула.

– Предлагаю забрать его и показать генералу Ю, – решительно заявила она. Все-таки Ю Сынвон был лучше осведомлен об аккымах, чем они с Рури; быть может, этот нож чем-то поможет. – Пойдем, Дзадза.

Кохаку собиралась сразу поговорить с генералом, а не обсуждать закопанный нож с лекарем Намом.

Они вернулись к хижине Якчук, собирались пройти мимо и отправиться сразу на постоялый двор, но заметили лекаря и его дочь на ступенях. Должно быть, те решили подышать воздухом после работы, взгляды обоих зацепились за ржавый нож в руках Кохаку. Господин Нам и Юна посмотрели друг на друга, нахмурились и ничего не сказали, а Кохаку прищурилась. Замешательство? Страх? Она была не уверена, что увидела.

Доверившись лисьему чутью, Кохаку сжала зубы и решительно подошла к лекарю.

– Господин Нам, вам знаком этот нож? Он был зарыт в роще неподалеку.

Она внимательно вглядывалась в его лицо, однако лекарь быстро совладал с эмоциями, морщинки на лбу разгладились, и он невозмутимо ответил:

– Нет, впервые вижу.

Кохаку перевела взгляд на Юну, но та опустила голову, изучая каменные ступени у себя под ногами. Неужели господин Нам и был тем самым убийцей-аккымом, еще и собственную дочь запугивал? Она сглотнула.

Не похоже, чтобы Рури подозревал лекаря: ее друг стоял в стороне и даже не смотрел на него. Перебирал четки пальцами, но не двигался с места и ничего не говорил.

– Ладно, тогда мы заберем его. И спасибо за гостеприимство.

– Мы покажем город! – воскликнула Чинмин и, схватив Юну за руку, потащила ее за собой под пристальным взглядом господина Нама.

Солнце уже почти опустилось за горизонт – вряд ли они успеют полюбоваться красотами Анджу. Должно быть, Чинмин просто пыталась сбежать от пугающего учителя.

Кохаку развернулась и двинулась по тропе, ведущей из бамбуковой рощи обратно в город. Она не оглядывалась – не было нужды: прыжки Дзадза с глухим стуком раздавались по земле, множество слоев одежды Чинмин и Юны шуршали, раздуваемые ветром, и пусть обычный человек не слышал бы их шагов, острый лисий слух мог распознать практически все. За исключением себе подобных и бесшумного дракона.

Но Кохаку не сомневалась, что и Рури следовал за ней.

На постоялый двор Тэянджи путники прибыли поздно ночью. Чинмин и Юна немного показали им город и вместе помогли расспросить местных о госпоже Пён, вернее, только Чинмин, в то время как Юна молча пряталась за младшей соученицей, как и Рури, который не горел желанием общаться с горожанами. Также их отвели в известный на весь Анджу ресторан острой еды, где Кохаку наелась рыбой, рисом и бобами в остром соусе. Затем Чинмин и Юна вернулись в хижину Якчук, а Кохаку, Рури и Дзадза отправились на постоялый двор, где слуги уже должны были найти для них комнаты.

Они едва переступили порог, как навстречу с испуганно-восторженными, но приглушенными криками выбежал евнух Квон:

– Моя госпожа, этот евнух ужасно переживал!

По его быстрым и резким жестам казалось, что он сейчас либо кинется Кохаку на шею, либо бросится перед ней на колени и расцелует ноги, но евнух Квон заставил себя сдержаться, низко поклонился, спрятал руки в зеленые рукава и сложил их перед собой.

– Не стоило, мы целы и невредимы.

Кохаку опустила руку ему на плечо и успокаивающе мягко сжала, после чего наконец-то почувствовала, как ноют ноги и слипаются глаза. Она хотела поскорее завернуться в одеяло и лечь спать.

Почти незаметная Хеджин стояла в отбрасываемой фонарями тени у деревянной лестницы, но взор Кохаку все равно зацепился за ее силуэт, поэтому она прошла мимо евнуха Квона и обратилась к служанке:

– Хеджин-а, отведи меня в комнату.

Краем глаза она также заметила, как сонный хозяин постоялого двора с любопытством посмотрел на нее и Рури, но только зевнул и ничего не сказал. Должно быть, не хотел шуметь и будить остальных постояльцев.

Хеджин указала за лестницу, предлагая проследовать к жилым комнатам. Кохаку шустро двинулась по коридору, пока не свалилась на полу от усталости, обернулась – служанка уже стояла за ее спиной; Хеджин вмиг обогнула ее и приблизилась к одной из дверей.

– Ты отдельно или со мной? – шепотом поинтересовалась Кохаку, прижимая Дзадза к груди. Она почти никогда не бывала на постоялых дворах и не знала, ночуют ли слуги отдельно от своих господ.

– С вами.

Хеджин пропустила Кохаку перед собой, после чего зашла следом и тихо прикрыла дверь. Наверное, тогда и евнух Квон разделит покои с Рури.

На полу уже были разложены циновки с подушками и одеялами – пусть из грубоватой ткани, не такие мягкие, как во дворце, но все равно достаточно удобные. Не раздеваясь, Кохаку плюхнулась на постель и накрылась с головой, Дзадза улегся рядом и прижался к ее груди. Кохаку дотронулась пальцами до шеи и вздрогнула – те оказались ледяными, как бы не разболеться после прогулки в холодный осенний вечер.

Благо от нагреваемого пола исходило приятное тепло. Она даже не обратила внимания, что на постоялом дворе Ханыльсан, в котором они останавливались в дождливую ночь по ту сторону горы, комнаты никто не отапливал. Здесь же было так же приятно, как и в просторном дворце, – слуги всегда следили, чтобы их господа не мерзли, и, в особенности в холодное время, топили печь[95]. Кто-то из местных рабочих всю ночь не спал, закидывал дрова и поддерживал тепло на постоялом дворе.

Кохаку уснула в тот момент, как только ее голова коснулась вытянутой подушки из грубой ткани.

* * *

– Лунная богиня, молю, помоги твоей жалкой последовательнице, спаси мое дитя!

Когда-то она была высокой, как молодая сосна, с гордой осанкой и взглядом, что пронзал насквозь. Теперь же горбилась, словно невидимый груз придавил ее плечи, заставив склониться над маленьким тельцем, все еще хранившим тепло. Крепко прижимала крошечную девочку к груди и горько плакала.

Темнота, сгустившаяся над берегом, казалась живой – тяжелой, душной, пропитанной солью и горем. Ветер утих. Чанот, когда-то развевавшийся за спиной как крылья, обвис, в то время как подол чхимы перепачкался в песке и грязи. Слезы беззвучно текли по ее щекам.

Даже небо отвернулось. Ни луны, ни звезд – только зависшие на одном месте черные тучи, через завесу которых ничто не могло прорваться. Они приплыли со стороны Тигусы и повисли над Сонгусылем.

«Богиня…»

Она всегда отвечала. Всегда. Пусть не исполняла желаний каждого и не всем могла помочь, ее свет хотя бы касался лба последователя как утешение.

Но сейчас… Тишина. Пустота. Как будто сама луна умерла.

В голове звенело от слов, которые подслушала служанка несколько дней назад:

«Наследный принц собирает отряд… Лучшие воины… Оружие, что сокрушит даже богов… Достоин стать правителем…»

Холодный ужас скользил по спине, сомнения терзали душу.

«Только не Тигуса…»

Она сжала девочку еще крепче. Если бы не страх оказаться услышанной, она бы завыла. Громко. Безумно. Как дикая волчица, потерявшая своего ребенка. Но вместо этого шептала в темноту:

– Прости… Прости…

Волны уносили ее слова в никуда.

Этим днем она не видела наследного принца во дворце.

– Богиня, – всхлипывала несчастная женщина, – спаси мою Юнху.

– Моя госпожа.

Придерживая пальцами чанот у шеи, чтобы ткань не открыла ее лицо полностью, она сделала несколько шагов по песку и остановилась. Сильно наклонилась и прикрыла глаза.

Госпожа не обернулась.

«Юнха мертва, отпустите ее».

Она знала, что с губ служанки никогда не сорвутся подобные слова.

– Шиюн-а… – только и смогла выдавить плачущая, продолжая сжимать ребенка в своих руках. Они были ровесницами. Служанку Шиюн приставили к ней родители в глубоком детстве, а когда выдали дочь замуж, то отправили вместе с ней в новый дом. Вернее, когда король Сонгусыля обратил внимание на знатную деву и потребовал доставить ее во дворец.

Шиюн тоже родила, но не оставила свою госпожу. Она передала детей на воспитание то ли в семью мужа, то ли родителям, а сама продолжила служить.

– Боюсь, в такую ночь взор богини не снизойдет до нас, – в итоге позволила себе сказать служанка.

– Но завтра будет поздно, – безэмоционально ответила ее госпожа.

Уже было поздно.

Повисла тишина, которую посмело нарушить тихое завывание ветра вместе с песней волн – такой же горькой и печальной, как и состояние женщины, потерявшей ребенка и сокрушающейся над замерзающим телом. Она бы так и сидела, если бы море не прибило к берегу темный комочек, на который поначалу даже не обратила внимания. Просто скопление водорослей.

– Моя госпожа.

Немногословная Шиюн вежливо кивнула, обошла ее и приблизилась к воде. Женщина сидела и смотрела перед собой пустым, невидящим взглядом, но сквозь пелену слез заметила, как «ком водорослей» зашевелился, а потом разрыдался в голос. Продолжая прижимать к груди собственное дитя, она поднялась и сделала шаг вперед, но ноги не слушались и сильно дрожали, она чуть не упала носом в песок.

Шиюн вздрогнула и кинулась в ее сторону, но та устояла.

Она смотрела на промокшую до нити девочку – такую же маленькую, как и погибшая Юнха. Ткань светлой одежды прилипла к ее телу, лисьи уши прижались к затылку, а опущенный хвост зарылся в песок. Ее глаза были закрыты, девочка дрожала и плакала.

Женщина упала перед ней на колени, а Шиюн заботливо забрала тело Юнхи из рук своей госпожи. Та продолжала неосознанно цепляться за сверток, пока не разжала пальцы, в ужасе рассматривая девочку. Ученица верховной лисы! Но почему она так напоминала ее собственную дочь?

– Дитя… – произнесла женщина с хрипотцой в голосе и сглотнула. – Как тебя зовут?

Богиня не оставила ее. Пусть она не обладала силой возвращать людей из мертвых, но не отвернулась от своей последовательницы.

Девочка всхлипнула, приоткрыла глаза и не издала ни звука. В полумраке женщина не смогла разглядеть, какого цвета они были, молча вытянула перед собой руки и прижала плакавшую девочку к своей груди.

– Все хорошо, тише-тише, не плачь, – успокаивающе заговорила она, нежно погладила девочку по голове и спине. – Тише, дитя.

Она неловко перебирала ее мокрые волосы. Стоило пальцам прикоснуться к слипшейся шерсти лисьих ушей, как женщина отдернула руку, глаза девочки только сильнее наполнились слезами, после чего ее накрыла новая волна плача.

– Все хорошо, дитя. – Женщина винила себя за такие неаккуратные действия, теперь она гладила мягкие уши, сдерживая свой страх и трепет перед ученицей богини.

Она не хотела верить, что наследный принц Сонгусыля добрался до Тигусы. Не могла представить, что произошло на землях богов, защищавших мир от нападок нечисти. И все же понимала, что других объяснений не существовало.

Девочка так и не произнесла ни слова, а женщина чуть отодвинулась, взглянула в ее лицо и аккуратно сжала маленькие плечи.

– Что бы ни случилось, дитя, теперь тебя зовут Юнха. Ты моя дочь.