К вечеру я пришла в себя окончательно — не резко, не вдруг, а будто медленно всплывала со дна. Сначала — тепло. Не печное даже, а человеческое: укрыли, подложили под спину ещё одну подушку, поправили платок на лбу. Потом — голос. Отец Павел читал негромко, без нажима. Просто читал молитвы, ровно, будто держал меня на слове, не давая провалиться обратно.

Матушка стояла рядом, сухонькая, подвижная, с быстрыми руками. Платок у неё был повязан низко, почти на брови, и всё время сползал, а она его машинально поправляла.

— Тихо, тихо… — шептала она, когда меня начало знобить. — Всё, голубушка, всё… Господь милостив.

Она смочила угол платка святой водой и осторожно провела по моему лбу. Вода была ледяной, пахла металлом и камнем. Я вздрогнула, но стало легче — будто чужая тяжесть чуть отступила.

— Кровь-то у ней шла, батюшка, — тихо сказала она, глядя на меня. — Это ж не к добру.

— К добру, коли остановилась, — спокойно ответил отец Павел. — Не к добру — когда наоборот.

Я попыталась приподняться.

— Я в порядке, — голос вышел хриплым, чужим.

— Лежите, Ксения Дмитриевна, — мягко сказал Карпов откуда-то сбоку.

Матвей сидел у стола, с тем самым блокнотом. Листал, проверял записи, иногда бросал на меня быстрый взгляд — тревожный, сосредоточенный.

К ужину я смогла сесть за стол, скрывая, что колени до сих пор еле держат меня, огляделась. Небольшая горница, низкий потолок, лампада у икон, тёплый круг света на столешнице. Дымилась горячая картошка в чугунке, миска с квашеной капустой блестела желтеньким маслицем, грибочки солёные в рассоле, чёрный хлеб, резаный крупными ломтями, и глиняный запотевший кувшин. Наверное, с квасом.

Матушка всё подкладывала мне:

— Ешьте, ешьте, силы нужны. Видно ж — высосало.

Я послушно разломила картофелину. Руки всё ещё слегка дрожали.

Отец Павел перекрестился и начал говорить — без торжественности, просто как человек, который ответственно докладывал обстановку.

— Падёж начался недели три назад. Сначала у Кузьминых телёнок. Подумали — простыл. Потом у Гавриловых корова. Молоко, говорят, горчить стало за день до того. А там и понеслось.

— Все в один день? — спросил Матвей.

— Нет. В том-то и дело. Сначала по дворам, но как по естественности. А уж потом — разом.

Я слушала и одновременно смотрела на карту, разложенную на краю стола.

— К Марфе ходили? — спросила я.

— Ходили, — кивнул батюшка. — А куда ж ещё? Травница она толковая. Раньше помогала.

Матушка фыркнула тихо:

— Помогала… — и замялась.

— Что? — я подняла на неё глаза.

Она покосилась на батюшку, потом всё же сказала:

— Бабы сказывали… что она не только лечит. Что к ней по ночам ходят.

— Кто? — удивился Карпов.

— Да девки… — матушка пожала плечами. — Две-три. Всё вместе. Шушукались. То ли гадали, то ли ещё что. Говорят, вольные стали больно. Смеются не к месту. В церковь реже ходят.

— Имена? — Матвей уже держал карандаш.

— Одна — Настасья, у плотника дочка. Вторая — Дарья, у Митрофана. Третью не знаю точно… говорили, что с ними ещё кто-то был.

Отец Павел вздохнул.

— Слухи — дело опасное. Девки молодые, глупые. Мало ли чего бабы твои болтают.

Я молчала. В голове складывалось не доказательство — направление. Марфа. Девки. Ночи. Воск и масло в воде.

— Вы сами к ней ходили? — спросила я батюшку.

— Я? — он чуть улыбнулся. — Нет. Я с молитвой к Господу нашему.

После ужина мы остались втроём за столом. Матушка убрала посуду, батюшка ушёл в соседнюю комнату — слышно было, как он негромко читает вечерние молитвы.

Лампада коптила. За окном сгущалась ночь.

Я придвинула к себе карту. Деревня была нарисована грубо, но понятно: церковь, колодец, дворы, дом Марфы.

— Давайте ещё раз, — сказала я. — По порядку.

Матвей начал читать записи:

— «Семь». «Не пускать». «Свет». «Черта поперёк». «Закрыть… поздно». Потом — во дворе травницы: «Три». «Смотри». И дальше вы уже не говорили.

— Я видела руки, — медленно сказала я. — Без лица. Лили воск в воду. Потом масло. И… земля. Очень много земли. Не просто могильной. Будто что-то закапывали и… открывали.

Карпов нахмурился.

— Ритуал?

— Похоже, — ответила я.

Мы замолчали.

Все дорожки на карте, если смотреть без предубеждения, действительно чаще вели к дому Марфы. Люди шли к ней до падежа и во время него. Она знала, кто чем болен, у кого что случилось. Если кто-то хотел воздействовать на всю деревню — лучшего узла не придумать.

И всё же.

— Слишком просто, — сказала я наконец.

— Что именно? — спросил Карпов.

— Если это Марфа, то зачем так явно? Тропинка протоптана. Девки ходят. Люди знают. Это слишком на виду.

— Так а кто же на неё подумает, если она помогает, — резонно заметил Матвей.

— Вот девки, — тихо сказала я. — Они что там делали? Гадали? Или учились?

Карпов сжал губы.

— Даже если так. Что предъявим? Видения? Шёпот? Кровь из носа?

— Ничего, — ответила я. — Пока — ничего.

Лампада треснула тонко, масло в ней чуть колыхнулось.

Я чувствовала усталость — но уже не ту, смертельную, а рабочую. Мы были близко. Я это знала. Марфа замешана — слишком много нитей сходится к ней.

— Завтра, — сказала я. — Сначала поговорим с этими девками. Потом — с Марфой. Не с обвинениями. С вопросами.

— Так правды же не скажет?.. — спросил Матвей.

— Будем слушать, — ответила я. — Марфа замешана безусловно. Я это чувствую так же ясно, как боль в затылке. Но она действовала не одна. Только вот что она — или они — что они делали и зачем? Ответим на этот вопрос — будет ясно как нам быть дальше.

Матвей откинулся чуть назад, взъерошил волосы.

— Вы отдохнёте, может быть? А мы ещё посидим, подумаем.

Я чуть помедлила.

— Число, — сказала я. — Семь. Оно всё время рядом. Словно кто-то нарочно его мне в лицо бросает.

Матвей усмехнулся.

— Семь — да что угодно. Седмица. Семь дней на неделе. Семь поколений до греха. В Писании — сплошь и рядом. Семь смертных грехов, семь раз по семь — и всё такое.

Карпов буркнул:

— Или семь дворов.

Он сказал это негромко, почти рассеянно, но я вскинула на него глаза.

— Что вы сказали?

— Да ничего. Просто к слову.

Я подтянула карту к себе. Лавка скрипнула. В голове будто щёлкнуло.

— Подождите. Вы ведь сами говорили… — я снова подняла глаза на Карпова. — Помните, вы сказали, что мы по деревне как по кругу ходим?

Он повёл подбородком.

— Может, и сказал. Не припомню.

— Сказали. Я запомнила. Тогда это меня кольнуло, но я не поняла почему.

Я провела пальцем по краю листа.

— В скольких дворах мне становилось плохо? Не просто дурно, а… — я запнулась. — Накрывало.

Матвей уже листал свой блокнот, шурша страницами.

— Сейчас… У Кузьминых вы бледная стали, как полотно. У Гавриловых — потряхивало, как в ознобе. У Панкратовых — за виски всё брались. Ну и вот в этих… — он несколько раз ткнул карандашом в карту.

Я смотрела на него.

— Сколько?

Матвей поднял голову.

— Семь. Нет, шесть.

Карпов наклонился, быстро обвёл на карте точки.

— Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть… — он не договорил. Позади нас возилась у тёплой печки матушка, бормоча себе под нос. Я вдруг прислушалась к ней:

— И ведьмино кольцо, ни к ночи будь помянуто.

В горнице стало будто темнее.

— Что? — тихо спросил Матвей.

— Да это я так… — она перекрестилась. — Господи, прости.

— Матушка, — сказал Карпов ровно, — объясните.

Она подошла ближе. Платок поправила, губы поджала.

— Заругает меня Паша, — пробормотала. — Скажет, нечего языком трепать.

— Мы просим, — сказал Матвей.

Она ещё раз оглянулась, будто проверяя, не слушает ли отец Павел.

— Ведьмино кольцо, — начала она, медленно, — это когда сходятся семеро баб. И не просто языками почесать. А по умыслу. Грех на душу брать, ведьмовать, прости Господи. — Она сцепила пальцы.

— Станут каждая в своём месте. В своём дворе, в своём углу. И как бы… — она поискала слово, — замыкают. От одной к другой нитка идёт. Невидимая. Семь узлов — и круг готов.

Матвей непроизвольно глянул на карту.

— И что даёт этот круг? — спросил Карпов.

— Знамо что — силу колдовскую, бесовскую. Ох, грешно такое поминать, особо к ночи, пойду молиться, ох, ох…

Мы снова вернулись к обсуждению. Вернее, сидели и смотрели друг на друга. Если то, что сказала матушка, было правдой… Семь ведьм на одну деревню.

— Но ведь у нас шесть дворов получилось, — опомнилась я. И мы с надеждой принялись пересчитывать и вспоминать.

— Точно шесть, — вздохнул с облегчением Матвей. — Не сходится, слава Богу.

— Или не досчитали… — буркнул Карпов, мрачно.

Я прикрыла глаза, вспоминая.

“Семь… Не пускать.” Что это могло значить — не пускать? Кого не пускать, куда? Мне прямо захотелось вернуться и пересмотреть это “кино”.

— А что если…

— Да, Ксения Дмитриевна? — Матвей почувствовал, что меня посетила какая-то новая мысль.

— А что если их и было семь, но одна… скажем, умерла или ещё что. И у них образовался этот пробел, вот здесь, — я указала на карте.

— И произошел падёж? — уточнил Карпов, как будто я могла знать наверняка.

Я пожала плечами.

— К примеру, одна из них могла разорвать круг по каким-то причинам, и что-то пошло не так. Падёж скота мог быть побочным эффектом. Попытались провести ритуал вшестером — и не вышло. А шарахнуло по живности.

Карпов довольно покрутил головой:

— Как ладно у вас выходит, Ксения Дмитриевна! По-другому даже и не представляется теперь.

— Действительно, очень похоже на правду, — кивнул Матвей серьёзно, — если допустить, что у нас тут на самом деле это ведьмино кольцо. Нужно узнать теперь, не случалось ли чего с одной из женщин в этих четырёх дворах.

И он указал на линию, которая обрывалась, не замыкая собой зловещего круга. Завтра с утра мы этим и займёмся. А теперь — отдыхать, Ксения Дмитриевна. Не спорьте. Начальству не перечат.

И он улыбнулся мне тепло, почти одними глазами.