Передохнув и попив горячего узвара, мы поспешили на улицу.

Войдя в соседний двор, я остановилась почти сразу.

Внутреннее ощущение было тем же, что и прежде на дороге: тяжёлое, ровное, без направления. Постояла секунду, прислушиваясь к себе, потом стянула перчатки.

Двор был небольшой, плотно утоптанный, с низкой изгородью из потемневших жердей. Слева стояла изба — приземистая, с тяжёлой, чуть осевшей крышей, с которой свисали длинные сосульки. Окна были крошечные, в ледяных наростах по углам, и одно из них было затянуто не стеклом, а мутной слюдой, пожелтевшей от времени.

Справа тянулся сарай — длинный, перекошенный, с провалившейся к середине кровлей. Дверь его была приоткрыта. У стены лежали сваленные в кучу оглобли, перевёрнутое корыто и старая тележная ось, занесённые снегом почти полностью.

У ворот, утопая в сугробе, стоял колодезный журавль — тонкий, скособоченный, с обледеневшим ведром на верёвке. Вся верёвка смерзлась жёсткой спиралью, и ведро висело неподвижно, будто примерзло к воздуху.

— Я сейчас буду трогать всё подряд, — сказала, не оборачиваясь. — Информация может идти кусками. Я могу не запомнить всего. Матвей, записывайте всё, что успеете.

— Понял, — ответил он спокойно.

Карпов уже стоял чуть в стороне, лицом к улице. В двух соседних дворах приотворились двери — люди выглядывали. Он сделал жёсткий знак ладонью: не выходить. Двери тут же прикрылись, остались только щели.

Я подошла к изгороди.

Шероховатое дерево кольнуло ладонь холодом — и сразу же внутри вспыхнуло что-то короткое, как искра.

…семь…

Я моргнула.

— Семь, — сказала я вслух.

Сзади тихо зашуршало — Матвей записывал.

Я провела пальцами по верхней жерди. Снег осыпался, и под пальцами на мгновение появилось другое ощущение — вязкое, как будто звук без звука.

…не пускать… не пускать…

Шёпот был не голосом — скорее чьими-то мыслями. Я замерла, пытаясь удержать их.

— «Не пускать», — сказала я. — Два раза.

Матвей повторил вполголоса, записывая.

Я отпустила забор и сделала несколько шагов к утоптанному месту у ворот сарая. Там снег был темнее, слежавшийся. Я присела и взяла пригоршню.

Холод сразу врезался в кожу — и вместе с ним короткая вспышка: резкий белый свет и чёрная линия поперёк.

Я резко вдохнула — закружилась голова и затошнило.

— Свет, — сказала я. — Очень яркий. И… поперёк. Как черта.

— Поперёк чего? — спросил Матвей.

Я покачала головой.

— Не вижу. Только линия.

Снег начал таять в ладони, вода потекла по пальцам. Вместе с ней пришло ещё одно — рваное, почти несобранное.

…дверь… закрыть… поздно…

Я сжала пальцы, чтобы не потерять.

— «Закрыть… поздно», — сказала я. — И «дверь». Похоже одно место.

Матвей записывал быстро, не переспрашивая.

С крыльца донёсся надсадный кашель — кто-то из мужчин не выдержал и вышел полюбопытствовать. Карпов резко обернулся, и звук тут же оборвался. Он снова встал спиной к нам, сторожем.

Я поднялась и медленно прошла к стене сарая. Ладонь легла на брёвна — и на этот раз ничего. Пусто. Только общее давление, то самое, что лежало на всей деревне.

Я убрала руку.

— Здесь фона много, — сказала я. — Отдельные куски тонут. Надо обходить дворы. Где-то должно быть другое место.

— Пойдёмте дальше, — тихо сказал Матвей.

Когда мы выходили со двора, из-за двери на секунду показалось лицо хозяйки — бледное, с красными глазами. Она смотрела на мои руки. Видимо по деревне уже поползли слухи обо мне.

Дверь закрылась.

На улице ощущение осталось тем же — ровным, тяжёлым. Но, главное, уже появились первые нити: семь, не пускать, свет, черта, дверь, поздно.

Пазл только начинал складываться.

— Дальше, — сказала я.

И мы пошли к следующему двору.

К калитке вела тропинка — не просто узкая дорожка, а настоящая колея, утоптанная множеством ног. Сразу было видно: сюда ходят часто, будто вся деревня устремлялась к одному-единственному дому. Сам дом был приземистый, тёплый на вид, с низкой крышей, с навесом над крыльцом, где на верёвках темнели связки чего-то сушёного: трав, кореньев — не разберёшь в зимнем полумраке. У самого дома на пороше виднелись свежие следы.

Хозяйка возилась на крыльце, склонившись над какой-то кадушкой. Заслышав шаги, она вскинула голову, заметила нас — и будто стушевалась: быстро, неловко отёрла руки о передник и юркнула в сени, притворив за собой дверь. Только занавеска на маленьком окне ещё колыхнулась.

Я ещё раз оглядела двор и сам дом — медленно, прищурившись, будто проверяя первое впечатление. Да, всё сходилось. Не просто зажиточный двор и не обычное крестьянское хозяйство. Здесь не держали много скота — не видно было ни просторных хлевов, ни отдельного сеновала, ни широкой санной колеи для подвоза. Зато под еще одним навесом — большим у стены — темнели подвешенные пучки, мешочки, перевязанные бечёвкой, деревянные лотки, поставленные на попа, какие-то решета, перевёрнутые вверх дном. Всё это хранение было аккуратно устроено.

И главное — тропа, ведущая сюда.

— Это, должно быть, местная травница, — сказала я вполголоса. — Дом подходящий. И ходят к ней все время.

Матвей, не поднимая головы, перелистнул пару страниц в своём блокноте, отыскал нужную запись.

— Да — ее зовут Марфа. Сначала к ней обращались, когда скот начал падать. Народ думал — порча или мор.

Я кивнула, всё ещё всматриваясь в пространство двора.

— С людьми поговорим позже, — сказала я. — Я что-то чувствую.

Это ощущение было не таким, как у других дворов. Не просто тяжесть. Здесь будто сама земля была затянута тугой, невидимой плёнкой, и дыхание в груди шло коротко, поверхностно. Я прошла несколько шагов от калитки, вглубь, к середине двора, где снег был убран, а в одном месте виднелись следы кострища с темной мерзлой почвой вокруг. Медленно опустилась на корточки, стянула перчатку и положила ладонь на землю.

Холод ударил в кожу сразу — жёсткий, февральский. Но через мгновение сквозь пришло другое: не ощущение, не образ — голос. Сначала один, будто издалека. Потом второй, ближе. И ещё. Они не звучали в ушах — они возникали прямо в моей голове.

Я стиснула зубы и сильнее прижала ладонь к промёрзшей почве.

И тогда голоса пошли сплошь — отчётливые, резкие, фразами, будто выкрикиваемыми в пустоту.

«Семь встали — круг стал»

«Семь связали — мир удержан»

«Семь назвали — имя явилось»

«Семь замкнули — дверь открылась»

«Семь держат — одна ведёт»

«Семь — тело, восьмая — дух»

Я не двигалась, только пальцы сами собой вцепились в землю, будто боясь упустить поток. Дыхание стало частым, поверхностным. Мир вокруг сузился до холодной ладони, тёмной почвы и этих чужих слов, которые шли, шли, шли — без пауз, без переходов, чужим, непривычным тембром, как будто их произносили не живые люди, а что-то иное, прорвавшееся сквозь землю.

Я знала: если сейчас отпущу — всё оборвётся. И потому держала, держала, пока внутри не стало звенеть от напряжения.

И вдруг всё обрушилось разом.

В глаза будто швырнули горсть песка и горячего пепла — я зажмурилась, но жжение только усилилось, как если бы веки стали прозрачными. Во рту стало солоно и горько, так, словно я разом проглотила целую пригоршню соли; язык прилип к нёбу, дыхание обожгло горло. Кровь в жилах будто застыла — тяжёлая, густая, ледяная, — и в тот же миг что-то тёплое, влажное заскользило по губе. Я машинально вдохнула — металлический запах. Кровь.

Но поток не отпускал.

Перед внутренним взглядом — без перехода — возникли руки. Чьи — не различить: лица не было, только движение. Воск, густой, желтоватый, стекал с ложки в тёмную воду; следом — масло, вязкой струёй, расплываясь радужными пятнами. Капли расширялись, сходились, расползались кругами. И над этим — шёпот. Не слова ещё, а интонация, ритм, чужое дыхание, как будто кто-то бормотал прямо над моим ухом, себя я уже не ощущала — всё пространство стало одним слухом.

Потом ударил запах. Тяжёлый, сырой, могильный. Не просто земля — земля, которую только что вскрыли. Сырая глина, прелые корни, холод под слоем. Он накрыл с головой так внезапно, что грудь судорожно дёрнулась: на миг я была уверена, что лежу под слоем почвы, что надо рвануться вверх, вдохнуть, выбраться — иначе задохнусь.

Я дёрнулась, и ладонь сорвалась с земли.

Мир качнулся.

— Ксения Дмитриевна!

Голос был пронзительным. Меня резко потянули вверх, под руки. Снег под ногами поехал, я оступилась, но меня уже держали — крепко, с двух сторон. Холодный воздух вновь ударил в лицо, но в глазах всё ещё плавали тёмные круги.

— Хватит пока, — жёстко сказал Вяземский. — Достаточно. Вам необходимо отдохнуть. И стемнеет сейчас. Мы можем заночевать у батюшки, у отца Павла. Карпов, идёмте же. Вы видите — она сейчас сознание потеряет.

Меня повело в сторону. Я попыталась сделать шаг сама, но ноги будто не слушались — ватные, чужие. В следующий миг земля исчезла из-под них: Вяземский подхватил меня на руки.

Я не сопротивлялась. Сил не было даже на это. Мир раскачивался мягкими толчками от шагов Вяземского. Шинель его пахла морозом, шерстью и чем-то сухим, тёплым — бумагой, может быть, чернилами. Я уткнулась лбом в его плечо, закрыла глаза.

Хотелось только одного — провалиться в темноту без голосов, без запахов, без чужих слов.

Я позволила голове упасть ему на плечо и больше ничего не слышала.