Февральское утро было тусклым и тяжёлым. Небо висело низко — серое, словно снег с него ссыпали весь разом и теперь оно осталось пустым.

Снег под ногами не был белым. Его втоптали в землю, перемешали с золой, с соломой, с навозом. Он лежал неровными серыми пластами под ногами.

Мы шли молча. Матвей впереди, чуть пригнув голову, будто против ветра, которого на самом деле не было. Карпов — рядом с ним, потирая плечо время от времени. Сапоги его скрипели пронзительно, словно жаловались на судьбу.

Я шла немного позади, прислушиваясь к себе. Деревня выглядела странно и зловеще из-за тишины.

Обычно зимой слышно скотину — где корова мычит, где коза заблеет, где куры заквохчут. А тут было тихо. Совсем тихо.

Матвей остановился у перекрёстка и посмотрел на дома и сверился с планом.

— Кузьмины, — сказал он.

Двор у Кузьминых был большой, крепкий, сразу видно — хозяйство держали основательно. Высокий забор, широкие ворота, крепкий сарай под железной крышей.

Я невольно остановилась. Матвей толкнул калитку. У ворот сиротливо притулилась сорванная кем-то кормушка. Под навесом валялись вилы. Дверь сарая была приоткрыта — и оттуда тянуло холодом и чем-то тяжёлым, сладковатым. “Не закопали ещё?” — мелькнула мысль. Хотя я могла этот запах просто чувствовать своим “сенсором”.

Я невольно остановилась, даже сделала шаг назад. Однако, надо было идти.

Вышла из дома женщина, запахнувшись в толстый тёплый платок. Очевидно хозяйка. Крупная, лет пятидесяти, с широким лицом и усталыми глазами.

Она сразу поняла, зачем мы пришли.

— Про скотину спрашивать будете… — сказала она тихо.

Мы вошли в дом.

В избе было тепло. Пахло дровами, кислым тестом и сушёной рыбой.

У стены на лавке сидели три девушки.

Я сразу обратила внимание на старшую. Она сидела отдельно, почти отвернувшись. Платок закрывал половину лица. Когда она подняла голову, я увидела на щеке тёмно-красное родимое пятно, будто ожог. Она быстро отвела взгляд.

Две младшие сидели рядом. Почти девчонки. Они возились между собой, но когда мы вошли — переглянулись и сразу притихли.

Хозяйка предложила нам сесть на лавку у стола. Смахнула невидимые крошки с тщательно выскобленного стола.

Руки у неё были тяжёлые, потрескавшиеся.

— Всё пропало, — сказала она и голос её дрогнул. — Тёлка первая. Ночью ещё стояла… утром пришли — лежит. Мы думали — захворала. Забеспокоились, что на других перейдёт.

Она провела ладонью по переднику.

— И точно — через день корова. Потом вторая. Козы…

Голос у неё не срывался, но в нём была такая усталость, что слушать было тяжело.

— За неделю всё.

Матвей молча слушал.

Я подошла к столу и коснулась края столешницы. И почти сразу внутри что-то откликнулось. Не боль хозяйки, а страх. Будто лёгкая дрожь под кожей.

В углу зашевелился ворох тряпья и одежды и мы все от неожиданности вздрогнули. Ворох оказался старой бабушкой, которая прикладывала руку к уху, сдвигая платок. Видимо, была глуховата, но услышать о чём говорят гости было интересно.

Я убрала руку от стола, собираясь надеть перчатки, потому что ладонь начала прямо-таки зудеть, но без особой информации. Просто чесалось и покалывало, как будто крапивой хлестнули. В этот момент почувствовала взгляд.

Старшая дочь смотрела на меня настороженно. И снова быстро отвернулась.

Когда мы вышли во двор Матвей спросил:

— Кто из них, интересно? Мать, дочь, бабка?

Далее путь шёл во двор Лукерьи Пестовой

Он стоял чуть дальше, ближе к овражку.

Двор был маленький, неровный. Забор покосился, калитка держалась на одной петле. Матвей толкнул её — она протяжно заскрипела. Из трубы шёл густой дым.

Лукерья Пестова выскочила на крыльцо почти сразу.

Маленькая, сухая, бегающие глазки. Она говорила так, будто сыпала горохом — слова произносила быстро и часто.

— Проходите, проходите… на морозе чего стоять. От беда-беда, проходите, барышня…

В избе было жарко, даже душно. Печь топилась сильно. Воздух стоял густой от запаха трав.

Они висели везде — под потолком, у окна, над печью.

Сушёный зверобой, полынь, пучки каких-то серых листьев.

Я почувствовала горечь на языке.

Пестова говорила и говорила.

— У меня сначала куры все передохли… потом коза…

Она ходила по избе, поправляла что-то на столе, трогала заслонку печи. Руки её двигались беспокойно. Меня укачивало то ли от её тарахтения, то ли от суетных её движений, то ли от душного запаха.

Я незаметно провела пальцами по спинке стула.

Холодок. И звук. Словно тонкую струну задели и она отозвалась во мне чуть визгливо.

Я подняла глаза.

Пестова смотрела на меня в упор. Почти не моргая. И продолжала говорить как заведённая. “Она заговаривает нас, забалтывает, сбивает. — толкнулась догадка, — Фу, какая баба неприятная”

Матвей задал пару дежурных вопросов. Но разговор был пустой.

Когда мы вышли на улицу, то все трое с жадностью стали глотать свежий морозный воздух, пытаясь отдышаться.

Карпов удивлённо помотал головой:

— Как много говорит, у меня точно каша в голове.

Матвей кивнул.

— У меня так же. Что-нибудь было, Ксения Дмитриевна?

Я лишь кивнула, распутывая этот клубок из слов, надсадного звука и отдельных ниточек информации. Пока что ещё непонятных мне самой.

Четвёртый дом стоял в стороне, ближе к огородам.

Небольшая изба, низкая крыша. Снег во дворе был нетронутый, только одна тропка от калитки к крыльцу.

Я сразу почувствовала что-то странное. Не то чтобы тяжесть. Но будто воздух в этом дворе был вязким

Матвей постучал.

Дверь открылась не сразу.

Когда она наконец распахнулась, на пороге стояла женщина.

Худая. Лицо осунувшееся. Глаза красные.

Она смотрела на нас так, будто думала: как бы не пустить.

— Здравствуйте… — сказала она тихо.

В доме было прохладно.

Женщина всё время теребила край платка.

— Я вдова… — сказала она вдруг. — Мы тут… вдвоём с дочкой живём.

Она говорила путано.

— Только… её нет. Она к родственникам уехала. Вчера.

Матвей слушал спокойно. Задавал вопросы про скот, поглядывая на меня.

А я медленно прошла по комнате.

Стол. Лавка. Косяк двери.

Пальцы касались дерева почти незаметно для других.

И вдруг картинки посыпались, как стекляшки калейдоскопа, складываясь в одну. Я стояла ровно напротив икон в углу. И голос, голос…

Где-то совсем рядом. Едва слышно. Будто из-под пола.

“Мамынька…”

Я замерла.

“Мамынька… грех на мне…”

У меня похолодели руки.

Голос был молодой, испуганный.

“Мамынька… спасите, схороните…”

Я подняла глаза на женщину.

Она стояла у печи и смотрела в сторону.

Я проследила за её взглядом и вдруг ясно поняла, что дочь никуда не уехала. Она здесь, в этом доме. И очень боится кого-то или чего-то.

— Матвей Сергеевич, пойдёмте скорее, — заторопила я, почувствовав холод на коже, примерно понимая, что этот холод означает, — господин Карпов, пойдёмте. Не будем задерживать хозяйку, она уже рассказала, что знала. У нас ещё много дворов.

Я буквально вытолкнула Матвея за порог. Чувствуя, что нам необходимо покинуть дом.

— Что там произошло такого, Ксения Дмитриевна? — Карпов затормошил меня за рукав, — у меня там и руку сводило не особо — просто как везде на деревне. У травницы хуже было. И у сороки этой, как её…

Я перевела дыхание.

— Давайте отойдём подальше, чтобы из окон не было видно.

Мы отошли от двора вдовы довольно далеко, прежде чем я решилась заговорить. Коллеги мои ждали, когда я, наконец, скажу в чём дело.

Мне в этот момент казалось, что мороз стал ещё крепче, воздух звенел, дыхание сразу обращалось в лёд на губах. У меня пальцы так закоченели, что я почти не чувствовала их, и зубы предательски постукивали.

Я остановилась.

— Матвей Сергеевич… — сказала я тихо, но торопливо. — Она не уехала.

Вяземский не сразу понял.

— Кто?

— Девушка. Дочь её.

Карпов тоже повернулся, глядя внимательно.

— Так хозяйка сказала, что она у родни.

— Она дома, — ответила я. — В подполе.

Несколько мгновений никто ничего не говорил.

Матвей медленно сдвинул брови.

— Откуда вы это взяли? Видение было или заметили что?

Я потёрла щёки рукавицами.

— Сначала не поняла… просто почувствовала, что в доме ещё кто-то есть. Как будто прячется. — Я запнулась, подбирая слова. — А потом заметила, куда она всё время смотрит.

Мы снова двинулись по дороге. Стоять было холоднее.

— Она почти не глядела на нас, — продолжала я. — Всё время на пол. На одно и то же место. Словно слушала. А внутри у неё боль металась и страх. Не за себя, за дочь.

Я на секунду закрыла глаза, вспоминая.

— А когда я проходила мимо… мне показалось, что она подумала… о холоде.

— О холоде? — переспросил Карпов.

— Да. Будто представляла, как там внизу сейчас холодно. Матвей остановился.

— И она всё время её там держит?

— Скорее всего нет. Только когда приходит кто-то.

Я выдохнула облачко пара.

— Когда мы выходили, она опять посмотрела на крышку подпола. И тогда я заметила что из щели где крышка — бахрома торчит. Чуть-чуть, сразу и не заметишь.

Я подняла глаза на мужчин.

— Думаю, девчонка полезла вниз в спешке. В одной рубахе. А мать бросила ей платок вслед.

Некоторое время мы шли молча.

Потом Карпов негромко сказал:

— От кого же она её прячет?

Я не ответила сразу.

В голове снова вспыхнула та странная картина, которая промелькнула у меня в голове, когда я стояла возле красного угла с иконами. Я невольно закрыла глаза, не останавливаясь.

Темнота. Девушка на коленях. Совсем молодая, красивая. Волосы растрёпаны, лицо мокрое от слёз.

Мать стоит над ней.

То толкнёт её в плечо, то схватит за руки.

— Молись… молись, говорю…

Девушка шепчет, сбиваясь.

— Мамынька… грех на мне… мамынька, спаси…

Мать то ударит её по спине — и тут же обнимет, прижмёт к себе так крепко, словно боится отпустить.

Я открыла глаза.

— Она прибежала к матери ночью, — сказала я тихо.

Матвей посмотрел на меня внимательно.

Я медленно подбирала слова.

— Похоже, она была с ними, с женщинами этими. Они приветили её, приманили. Сначала всякие гадания… колядки, может. Не знаю. Болтовня, тайны. Всё это казалось безобидным. Вроде игры.

Карпов усмехнулся без веселья.

— Девичьи забавы.

— Да… — кивнула я. — А потом стало не до забав.

Мы дошли до перекрёстка. Ветер прошёлся по улице, подняв мелкий снег.

— Думаю, в какой-то момент она поняла, во что её втянули, — сказала я. — Когда дело дошло до настоящего обряда.

Матвей спросил:

— И тогда она испугалась?

— Испугалась… и сбежала.

Я снова вспомнила ту тяжёлую, почти ощутимую в доме вдовы тревогу.

— Вернулась к матери. Всё рассказала. Каялась… просила спрятать.

Карпов поёжился.

— И мать её в подпол?

— Ну да, тогда и стала прятать… — сказала я. — Думаю, эти бабы, ведьмы — они приходили за ней, искали. Но деревня из-за падежа скота на ушах стояла и они побоялись активно трясти вдову, мол, где дочь.

Матвей долго молчал, глядя на дорогу.

Потом произнёс, подытоживая:

— Значит, их должно было быть семеро в момент обряда.

— Да, — сказала я.

Он кивнул.

— А она им поломала все планы.

Я посмотрела на тёмные крыши домов.

— И круг у них не сомкнулся, и обряд не свершился, и злы они на неё.

Карпов негромко свистнул сквозь зубы.

— Ну страсть какая. Поди найдут, заставят делать чего надо, а потом ещё и сгубят со зла-то. Потом другую найдут.

Возразить было нечего — я думала о том же. И о юной девушке, сидящей сейчас в холодной темноте подпола, укутанной в платок, который мать успела бросить ей вслед.

И о шести женщинах — нет, ведьмах, которые ищут её, чтобы замкнуть свой проклятый круг.