Оставшаяся часть смены прошла как в тумане, Элизабет не чувствовала под собой ног. Девушка машинально заполняла карточки пациентов, но ее мысли крутились вокруг одной цифры на циферблате.

Она вернулась в свою каюту в половине одиннадцатого вечера. Обычно в это время куратор Коваль падала на кровать и практически мгновенно проваливалась в тяжелый сон без сновидений. Но сегодня сон был последним, чего ей хотелось. Элизабет приняла горячий душ, стараясь смыть с себя запах антисептиков и стерильности «Апейрона», после чего нырнула в мягкие спортивные штаны из серого хлопка и простую белую футболку. Никакой формы, никаких тугих воротничков. Волосы, которые Элизабет сначала по привычке попыталась собрать, она в итоге просто расчесала, оставив их лежать свободными русыми волнами на плечах. Из зеркала на нее сейчас смотрела не строгая куратор Коваль, а девушка, которая собиралась на тайное свидание.

Когда на часах было уже без пяти минут час ночи, Элизабет выскользнула из каюты. Она передвигалась бесшумно, зная наизусть каждый поворот и каждое расписание ночных патрулей санитаров тишины. Сектор Гидротерапии встретил девушку теплом и запахом морской соли. В это время суток здесь не было никого, процедуры заканчивались в девять вечера, а бассейны переходили в режим автоматической очистки. Элизабет прошла мимо зала с флоатинг-капсулами, миновала дверь крио-бассейна, и остановилась перед дверью с матовой табличкой «Зал 3. Галотерапия». Она приложила запястье к сканеру, замок тихо щелкнул, и тяжелая герметичная дверь отъехала в сторону.

Зал галотерапии выглядел как большая соляная пещера. Стены от пола до потолка были выложены глыбами неотесанной гималайской соли. Пол был густо усыпан крупными кристаллами, похожими на розовый песок. Здесь не было резкого света, все помещение заливало теплое янтарное свечение, исходящее из-за соляных блоков. Температура держалась на уровне двадцати восьми градусов, а воздух был настолько густым от ионов соли, что его можно было пить, как океанский бриз.

Посреди этого янтарного оазиса, сидя на бесконечном ковре из соляных кристаллов, сидел Залман. На нем не было уродливой песочной пижамы пациента, мужчина был одет в темные спортивные джоггеры и черную футболку, которая свободно облегала его плечи. Он сидел, вытянув длинные ноги, сложив руки на груди и опершись спиной о шершавую соляную стену. Когда Элизабет вошла в зал, он сразу посмотрел на нее своим внимательным взглядом.

— Вы пришли ровно в час ночи, ноль минут и двенадцать секунд, — глубокий бархатный голос отразился от соляных стен, заставив девушку вздрогнуть. — Да вы мисс пунктуальность, Элизабет.

— Ну… я старалась, — куратор Коваль сделала неуверенный шаг вперед, кристаллы соли тихо хрустнули под подошвами ее мягких кроссовок. Тихо ойкнув, девушка разулась и оставила обувь у входа в помещение. Подняв глаза на Залмана, Элизабет замерла, не зная, что делать дальше. Вся ее храбрость, накопившаяся за день, внезапно испарилась, оставив вместо себя неловкость. Они находились в замкнутом пространстве, в полумраке, и впервые за долгие дни им не нужно было ни от кого прятаться. Заметив смятение на лице девушки, Залман поднялся на ноги и подошел к Элизабет вплотную. Его взгляд скользнул по ее распущенным волосам, по свободной белой футболке, а затем опустился на ее левое запястье. Зеленый диод на трекере горел ровно. Слишком ровно, учитывая, как тяжело сейчас вздымалась ее грудь.

— Вы можете снять свою привычную броню, Элизабет, — с мягкой улыбкой произнес Залман. Он поднял руку и указал на камеру наблюдения в углу под потолком, на которой не горел красный индикатор записи. — Я перенаправил сигнал с камер и локальных роутеров. Система думает, что зал галотерапии закрыт на техническое обслуживание. Ваши датчики сейчас не передают ничего, кроме белого шума.

Элизабет сглотнула, глядя в его глаза.

— Не сомневаюсь. Но ничего не могу поделать, за эти дни я уже привыкла находиться в постоянном напряжении и ожидать подвоха отовсюду. Знаете, все эти дни, пока мы не виделись, а вы притворялись абсолютно безэмоциональной марионеткой, я…

— Знаю, — перебил ее Залман, в его голосе прозвучала неожиданная нежность. — Я видел вас.

Он поднял обе руки и медленно, чтобы не испугать, положил их на плечи Элизабет.

— Я сидел за этими чертовыми шахматами, и смотрел на то, как вы стоите у стены, — его пальцы плавно прошлись по напряженным узлам мышц у самого основания ее шеи. — Ваша трапециевидная мышца была спазмирована так, словно вы были титаном, который пытается удержать на плечах свод этого здания. Элизабет, вы даже почти не моргали. Когда эта девушка подошла ко мне, вы сжали челюсть с такой силой, что я всерьез задумался над тем, можно ли таким образом сломать зубы…

Элизабет закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы уверенно, но очень бережно разминают камень, в который превратились ее плечи.

— Мне казалось, я сойду с ума от этой вашей игры, Залман! — прошептала она, голос девушки дрогнул. — Эта Амалия так беспардонно трогала вас, а я должна была просто стоять и смотреть.

Залман тихо хмыкнул. Его руки скользнули с плеч Элизабет на предплечья, а затем он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума.

— Прикосновение мисс Дюпре вызвало у меня лишь легкое раздражение кожных рецепторов. А вот запах ее парфюма нарушал ольфакторный баланс в радиусе двух метров! Но то, как вы на это смотрели…

Его пальцы нащупали пульс на запястье девушки, скользнув прямо под бесполезный сейчас трекер.

— Ваш пульс тогда подскочил до девяноста ударов, если не больше. Зрачки расширились, дыхание сбилось на поверхностное. Я разыгрывал партию, но в этот самый момент мне искренне захотелось перевернуть этот стол, выбросить француженку куда подальше в коридор и объяснить вам, что единственная аномалия, которая меня интересует — это вы.

Элизабет открыла глаза. Сердце в груди забилось так сильно, что казалось, сейчас выпрыгнет.

— Вы так уверенно это говорите, — выдохнула девушка, не в силах оторвать взгляд от его губ. — Как будто просто решаете физическую задачу.

— Да нет, просто констатирую факт, — Залман поднял руку и запустил пальцы в ее распущенные волосы, зарываясь в них. Он едва ощутимо оттянул ее голову назад, заставляя смотреть ему в глаза, но от неожиданности Элизабет шумно вдохнула, захлопав глазами. — Где ваши шпильки, куратор Коваль? Коэффициент аэродинамики снова нарушен.

— Какой кошмар, будете жаловаться на это директору Сфорце? — Элизабет попыталась ехидно улыбнуться, но губы дрожали от близости его дыхания.

— Хм? — с усмешкой оценив ее ответ, Залман покачал головой, медленно опустив ладонь на затылок девушки. — Ну что вы… я буду наслаждаться погрешностью.

Не давая возможности Элизабет обдумать его слова, Залман наклонился и накрыл ее губы своими. Это не было похоже на тот лихорадочный поцелуй в серверной, когда куратор Коваль была до чертиков напугана происходящим. Поцелуй был медленным, тягучим. Исследовательским. Губы Залмана были мягкими, но настойчивыми, он пробовал ее на вкус, скользя языком по ее нижней губе, заставляя Элизабет приоткрыть рот с тихим стоном, который потонул в тишине соляной пещеры. Его руки скользнули вниз, по ее спине, прижимая ее вплотную к своему телу. Элизабет ответила на поцелуй со всей той жаждой, которая копилась в ней все эти дни. Девушка закинула руки Залману на шею, вплетая пальцы в его волосы. Она чувствовала, как тяжело бьется его сердце под тонкой тканью футболки. Залман определенно не был роботом или «лоботомированным пациентом». Он был обжигающе живым мужчиной, и прямо сейчас он принадлежал только ей.

Залман разорвал поцелуй первым, когда им обоим перестало хватать кислорода. Он уткнулся лбом в ее лоб, тяжело выдохнув.

— Посидите со мной, — тихо попросил он и потянул Элизабет за собой вниз. Они опустились прямо на ковер из розовой соли. Залман сел, прислонившись спиной к шершавой стене, вытянул ноги и потянул Элизабет на себя, усаживая ее спиной к своей груди, между своих ног. Элизабет послушно откинулась назад, руки мужчины обвили ее талию, прижимая к себе. Она чувствовала его тепло всем телом. Сейчас зал галотерапии казался девушке самым безопасным местом во всем «Апейроне». Она не думала ни о протоколах, ни о деньгах, ни об Альдо Сфорце. Куратор Коваль положила свои ладони поверх его рук, сцепленных на ее животе.

— Значит, взлом системы «Апейрона» планируется уже завтра… ну, правильнее даже будет сказать, сегодня, — произнесла Элизабет, глядя на янтарные блики на противоположной стене. Ей не хотелось сейчас говорить об этом всем, но тревога за его жизнь все еще жила где-то на задворках затуманенного сознания.

— Сфорца изменил расписание. Совет директоров должен был пройти в понедельник, но был перенесен на эту пятницу, — Залман зарылся носом в волосы девушки, вдыхая запах ее яблочного шампуня. — Я сделаю так, чтобы терминал Вейна не находился под наблюдением охраны на некоторое время, пока он сам будет на собрании.

— Мне страшно, Залман, — честно призналась Элизабет, вцепившись пальцами в его ладонь. — Я боюсь не за себя, если меня уволят… я как-нибудь найду способ оплатить счета Ганса. Я боюсь за вас. Если я попадусь в кабинете Вейна и вся наша схема всплывет на поверхность, они вколют вам настоящую дозу…

Залман крепче прижал девушку к себе.

— Не успеют. Мой алгоритм защиты сложнее, чем их протоколы безопасности. И я не позволю им навредить вам, Элиза… бет, — хмыкнув, словно поразмыслив над чем-то, мужчина положил голову на плечо куратору Коваль. — Мне хочется обращаться к вам «Элиза». Позволите? Мы можем обращаться друг к другу на «ты»?

— Можете… можешь обращаться ко мне, как пожелаешь, — уверенно закивав, ответила Элизабет, опустив глаза и закусив губу. Залман на некоторое время замолчал, а девушка нервно размышляла над тем, что еще будет важно уточнить перед запланированной «операцией». Но мужчина, похоже, абсолютно не был настроен обсуждать сейчас их план, и подчеркнуто пытался сменить тему, чтобы не тревожить Элизабет еще больше.

— Расскажешь мне о своем брате? — вдруг попросил он мягко. — О Гансе, какой он?

Элизабет замерла в его объятиях. Никто и никогда в «Апейроне» не расспрашивал ее о Гансе. Для всех сотрудников и самого директора Сфорцы было достаточно того факта, что у девушки был тяжелобольной брат, которому требовалось немало средств на лечение. Это было лишь удобным рычагом давления, «уязвимостью», которую можно было контролировать. А Залман интересовался искренне, так как ему было важно знать, кого любит его Королева. Элизабет прикрыла глаза, позволяя себе расслабиться в кольце его сильных рук, и глубоко вдохнула соленый теплый воздух.

— Он… как маленькая, но очень яркая звездочка, — начала девушка, ее голос зазвучал непривычно мягко, вырываясь из скорлупы профессиональной сухости. — До того, как болезнь начала разрушать его миелиновые оболочки, Ганс не мог усидеть на месте ни секунды. Он обожал космос! Мы с ним собрали телескоп из старых труб и линз, которые я находила на гаражных распродажах. Ганс мог часами рассказывать мне о квазарах, черных дырах и расширении Вселенной, пока отец… кричал на мать в соседней комнате.

Залман слушал ее, не перебивая. Его большой палец успокаивающе поглаживал ее руку.

— Ганс всегда был моим спасением от хаоса, — продолжила Элизабет, в ее глазах блеснули непролитые слезы. — Но сейчас… его тело предает его. Он заперт в кресле, дышит через аппарат, но его мозг все еще там. Ганс все еще смотрит документальные фильмы и шутит так, что медсестры в хосписе краснеют. Я не могу его потерять, Залман. Он — единственное правильное, что было и есть в моей семье.

Куратор Коваль замолчала, чувствуя себя обнаженной, после такого откровенного монолога. Залман уткнулся подбородком в ее макушку.

— Элиза, ты спасаешь не просто брата, а целый космос внутри одного человека. И я обещаю, мы выберемся отсюда, и ты подаришь ему лучший телескоп, какой только существует. Мы настроим его так, чтобы Ганс смог увидеть формирование новых галактик.

— Звучит здорово, — с легкой улыбкой прошептала Элизабет в ответ на слова, которые прозвучали с железобетонной уверенностью. Ей такой уверенности в своем будущем сейчас определенно не хватало. — А что насчет тебя? Что любит Залман Левин, когда не играет в шахматы сам с собой и не взламывает системы безопасности крупных корпораций?

Залман утробно рассмеялся, вибрация от его смеха передалась ее спине.

— Я люблю тишину. А еще, архитектуру мостов.

— Мостов? — девушка чуть повернула голову, чтобы видеть профиль Залмана в блеклом янтарном свете.

— Ага. В детстве, когда отец пытался заставить меня играть в бейсбол с другими мальчишками, я сбегал и строил мосты из спичек и клея. Меня завораживало то, как распределяется напряжение. Как хрупкие и тонкие элементы, если соединить их под правильным углом, могут выдерживать колоссальный вес, — мужчина задумчиво посмотрел на розовые кристаллы соли перед ними. — Мой мозг всегда был для меня проблемой, он работает на слишком высоких частотах. Я вижу паттерны во всем: в трещинах на асфальте, в ритме капель дождя, в мимике людей. Люди всегда были для меня хаосом, который невозможно структурировать.

Залман сделал паузу, его руки, лежащие на талии Элизабет, скользнули чуть выше, обхватывая ее ребра.

— Но не так давно все изменилось. В первый же день в этом месте, когда в моей палате объявилась одна перепуганная девушка с глазами, как у олененка… я вдруг понял, что хочу изучить этот хаос. Сначала мысль о том, что отец решил запереть меня в этой психушке для богачей, меня расстраивала и злила. Я даже не знал, насколько сильно изменится моя жизнь. Элиза, рядом с тобой в голове наступает правильная тишина, вовсе не та, о которой с пеной у рта скандирует Альдо Сфорца. Ты мой мост, который принимает на себя все напряжение, не позволяя мне сломаться.

Куратор Коваль вжала голову в плечи, не зная, куда деваться от накативших на нее эмоций. Девушка всегда считала себя слабой, невротичной, неправильной, а он сидел здесь, человек, фамилию которого боялась половина Уолл-Стрит, и говорил ей, что она — его опора. Решив, что никаким словами она сейчас не сможет выразить свои чувства, Элизабет развернулась в руках Залмана и перекинула ногу через его бедра, усаживаясь к нему на колени лицом к лицу. Он шумно втянул воздух, руки мужчины мгновенно легли на ее бедра.

— Решила окончательно меня с ума свести? — склонив голову набок, едва слышно произнес Залман, глядя на ее раскрасневшееся лицо и припухшие губы.

— Сам сказал, что тебе нравится эта аномалия, — игриво шепнула в ответ Элизабет. Девушка запустила пальцы в его волосы и притянула к себе. Поцелуй вспыхнул мгновенно, без долгих прелюдий, в нем теперь царила обжигающая, концентрированная страсть. Залман целовал ее жадно, перехватывая инициативу, его руки скользнули под свободную футболку Элизабет. Горячие пальцы очертили изгиб ее талии, прошлись по гладкой коже спины, заставляя девушку выгнуться навстречу. Он знал анатомию в совершенстве, и каждое его прикосновение было математически точным ударом по ее нервным окончаниям. Элизабет чувствовала жар, исходящий от него. Она тоже не осталась в долгу, руки девушки изучающе перемещались по тонкой ткани его черной футболки, касаясь рельефных мышц груди и живота. Когда Элизабет одной рукой занырнула под его одежду и провела ногтями по спине, Залман шумно выдохнул, отрываясь от ее губ и перемещая поцелуи на ее шею. Он целовал ее ключицы, спускаясь ниже, обжигая кожу горячим дыханием. Легкая щетина слегка царапала чувствительную шею Элизабет, вызывая сладкую дрожь.

Девушка откинула голову назад, едва ли не задыхаясь от удовольствия, ее пальцы сжались на его плечах. Если бы трекеры сейчас передавали данные на главный пульт, сирена взвыла бы на всю клинику, фиксируя запредельные уровни адреналина и окситоцина. Но система была слепа, они существовали только друг для друга в этом янтарном полумраке. Рука Залмана скользнула вперед, оглаживая живот Элизабет и поднимаясь к груди. Девушка подавалась вперед, вжимаясь в него всем телом. Мужчина чувствовал каждое ее движение, читал ее реакции лучше любого медицинского сканера.

— Ты такая красивая, Элиза, — голос Залмана изменился до неузнаваемости. — Такая… живая.

Когда мужчина приподнял край ее свободной белой футболки, Элизабет не стала сопротивляться. Наоборот, она сама вскинула руки вверх, позволяя ему стянуть ткань через голову. Футболка неслышно упала куда-то на усыпанный солью пол. В янтарном свете галокамеры кожа девушки казалась покрытой тонким слоем жидкого золота. Залман смотрел на нее так, словно Элизабет была ответом на вопрос, который мучил его всю жизнь. Его глаза потемнели еще сильнее, зрачки расширились, проглотив радужку почти целиком. Во взгляде не было пошлости или грубой похоти, в нем скорее читалось едва ли не религиозное восхищение исследователя, которому наконец-то позволили прикоснуться к величайшей тайне Вселенной. Залман очень медленно провел кончиками пальцев по линии от ее ключиц и ниже, а затем очертил контур ее ребер. Его прикосновения были обжигающе легкими, дразнящими. Элизабет задрожала, каждый миллиметр ее кожи, до которого он дотрагивался, отзывался роем электрических искр.

— Твоя терморегуляция изменилась, — прошептал Залман, не отрывая взгляда от ее тяжело вздымающейся груди. — Если бы я мог видеть тебя в инфракрасном спектре, Элиза, ты бы ослепила меня своим свечением.

— Тогда не смотри… чувствуй, — выдохнула девушка, на глазах смелея от его слов. Элизабет подалась вперед и сама потянулась к краю его черной футболки. Залман мгновенно понял ее намерение, он перехватил ткань и одним резким движением стянул футболку с себя, отшвырнув ее в темноту. Дыхание девушки снова сбилось. Одно дело, видеть его полуобнаженным в процедурной, сохраняя дистанцию, и совсем другое — сидеть на его бедрах, касаясь его груди своими собственными руками. Тело Залмана было совершенным механизмом. Твердые, рельефные мышцы груди, кубики пресса, глубокая линия, спускающаяся от пупка под пояс серых спортивных штанов. Элизабет положила ладони ему на грудь, прямо туда, где под ребрами бешено колотилось его сердце. Ритм был рваным, тяжелым и быстрым.

— Шестьдесят ударов в минуту, да? — с пьяной от нежности улыбкой прошептала девушка, поглаживая его кожу. — Похоже, ваша система тоже дает сбой, мистер Левин.

— Еще бы, моя система сейчас проходит через точку плавления, — глухо отозвался Залман. Он обхватил Элизабет за талию и мягко, но властно потянул на себя, заставляя Элизабет прижаться к нему вплотную. Она ахнула, когда ее живот коснулся его горячего, твердого пресса. Разница текстур, жар их тел, биение двух сердец, сливающихся в один сумасшедший ритм, все это было слишком остро и ярко после дней, проведенных в эмоциональном вакууме.

Залман снова поцеловал ее, жадно, глубоко, собственнически. Элизабет обхватила его лицо руками, ей хотелось впитать его в себя, слиться с ним, забыть о том, кто они и где находятся. Девушка тихо выдохнула его имя, вплетая кончики пальцев в волосы мужчины и притягивая его ближе к себе. От осознания того, что этот гениальный, контролирующий все вокруг мужчина сейчас теряет контроль из-за нее, у Элизабет срывало крышу. Она скользнула руками по его плечам вниз, по рукам, переплетая свои пальцы с его.

— Я ни к кому не чувствовала ничего подобного, никогда, — переводя дыхание, прошептала она. Залман медленно отстранился, его губы были влажными, глаза горели первобытным огнем.

— Потому что ты заперла свои собственные эмоции и боялась их, — его бархатный голос вибрировал по коже Элизабет. — Боялась своих реакций. Но твое тело, словно изящный музыкальный инструмент, создано для того, чтобы резонировать. И я… хочу быть тем, кто задает эту частоту.

Залман аккуратно, придерживая девушку за талию, отклонился назад, ложась спиной прямо на розовые кристаллы соли, после чего потянул Элизабет за собой. Соляной пол был шероховатым и теплым, но она не чувствовала дискомфорта, Залман стал для нее щитом, принимая всю жесткость на свою спину. Девушка лежала на нем, чувствуя каждый мускул его тела. Ее распущенные волосы упали вперед, создавая вокруг их лиц интимный, закрытый от всего мира шатер. Руки Залмана скользнули по ее бокам вниз, задевая пальцами резинку ее штанов и задерживаясь на ней.

— Если ты говоришь, что не можешь избавиться от своей брони сама, я могу помочь, — во взгляде мужчины застыл немой вопрос, он смотрел Элизабет прямо в глаза, отчего у той заалели щеки, свидетельствуя о пожирающем ее огне. Залман демонстрировал уважение к ее границам, поэтому бездействовал, ожидая какой-то реакции от девушки. Вместо ответа Элизабет спешно закивала, поджав губы, после чего завалилась на его грудь, пряча раскрасневшееся лицо. С легкой усмешкой, Залман прикоснулся губами к макушке девушки, прикрывая глаза, его руки тут же продолжили свой путь, прикасаясь к ее обнаженным бедрам. Пальцы, привыкшие к тончайшей работе с микросхемами, исследовали гладкость тела Элизабет. Он поглаживал ее бедра, поднимаясь все выше, пока его пальцы не коснулись внутренней стороны ее ног. Девушка открывалась ему с пугающим доверием. Она приподнялась на руках, и потянулась к нему за поцелуем. Когда пальцы Залмана зашли еще дальше, напрочь разрушая все границы, еще существующие между ними, Элизабет вскрикнула прямо ему в губы, впиваясь ногтями в его плечи.

— Тише, моя Королева, тише, — шептал он, целуя ее поочередно в уголок рта, щеку и скулу. — Мы в слепой зоне. Никто не слышит, я все контролирую.

Но Залман лгал, никакого контроля больше не существовало. Его движения были медленными и тягучими, он находил самые чувствительные точки с точностью локатора. Знал, когда нужно ускорить темп, а когда замедлиться, доводя девушку до сладкой агонии. Элизабет никогда не была так обнажена, не физически, эмоционально. Вся ее жизнь в «Апейроне» строилась на удержании лица. Вдох на четыре, выдох на восемь. Нельзя кричать, нельзя плакать, нельзя показывать слабость. Но здесь, на груди Залмана, под его руками, она буквально рассыпалась на части. Она всхлипывала, кусала его плечи, когда волны удовольствия становились невыносимыми, умоляла, не понимая, просит ли она остановиться или продолжать вечно. Глаза Элизабет были закрыты, поэтому она не видела того, какой колорит эмоций царил на лице Залмана, насколько сильно были сжаты его челюсти. Ему самому требовалась сейчас нечеловеческая выдержка, чтобы не раздеться, не перевернуть ее на спину и не взять прямо здесь и сейчас, грубо и жадно. Но Залман сдерживал себя, он хотел отдать все ей. Хотел сломать ее ледяной панцирь, взращенный «Апейроном», окончательно.

— Твой пульс сейчас превышает сто сорок ударов, — горячо прошептал мужчина на ухо Элизабет. — Уровень дофамина зашкаливает, окситоцин затапливает твой мозг. Сфорца наверняка назвал бы это интоксикацией. А я называю это… абсолютной красотой.

Этот безумный физиологический шепот стал для Элизабет последней каплей. Ее тело натянулось как струна, и в следующий момент она сорвалась в бездну. Это был ее собственный хаос, вырвавшийся на свободу. Элизабет закричала, глуша свой крик о шею Залмана, сжимала его плечо своими пальчиками так крепко, словно он был единственным, что удерживало ее от падения в космос. Волны жара расходились от низа живота по всему телу, до самых кончиков пальцев. Браслет на руке Элизабет, если бы он сейчас работал, вероятно, взорвался бы от перегрузки. Залман крепко держал ее, прижимая к себе, гладил девушку по волосам, целовал ее влажный висок, впитывая ее реакцию, как свою собственную победу. Когда дрожь начала постепенно стихать, Элизабет обессилено свалилась ему на грудь, со свистом втягивала воздух, ее тело было тяжелым, расслабленным, лишенным любого напряжения.

Залман и Элизабет лежали в тишине галокамеры очень долго, единственным звуком был стук их сердец. Девушке абсолютно не хотелось двигаться. Никогда в жизни ей не было так хорошо, так безопасно и тепло. Она слушала, как Залман медленно перебирает пряди ее волос. Спустя некоторое время, Элизабет приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз. Грудь Залмана блестела от пота, сложно было понять, его собственного, или ее. Девушка положила свою руку ему на грудь, и неспешно скользнула рукой вниз по животу.

— Вы остались ни с чем, мистер Левин, — игриво прошептала она с лукавой улыбкой, касаясь его через ткань. Залман резко втянул воздух, перехватывая ее руку за запястье.

— Элиза, если ты продолжишь это делать, я забуду о том, что пол покрыт крупной солью, и мы не уйдем отсюда до утра, — угрожающе произнес он, после чего поднес ладонь девушки к своим губам и поцеловал костяшки пальцев. — Свое статическое напряжение я могу контролировать, не беспокойся. Нам уже скоро возвращаться. Не забывай, какое важное мероприятие назначено на этот день, тебе нужно хорошо выспаться.

Залман был прав, время было их врагом. С разочарованным вздохом, Элизабет нехотя слезла с него, и мужчина сел, потирая лицо руками, пытаясь вернуть своему мозгу аналитическую ясность. Девушка потянулась за своей футболкой, но Залман опередил ее. Он поднял белую ткань с пола, но не отдал Элизабет. Вместо этого он сам аккуратно надел футболку на Элизабет, продев ее руки в рукава, словно девушка была драгоценной фарфоровой куклой. Залман поправил ее воротник, а затем его руки задержались на плечах куратора Коваль.

— Совсем скоро мы обрушим мир Альдо Сфорцы, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. От недавней страсти в его взгляде остался лишь тлеющий уголек, уступив место решимости. — С этого момента мы снова становимся незнакомцами. Никаких зрительных контактов и случайных разговоров. Если Вейн заподозрит хоть малейшую аномалию в твоем поведении…

— Не заподозрит, — Элизабет положила руки поверх его ладоней. — Я сыграю идеальную Королеву, Залман.

— В этом я не сомневаюсь.

Он наклонился и коротко поцеловал ее, словно запечатывая тем самым их договор. Элизабет покинула зал галотерапии первой. Она шла по ночным безмолвным коридорам «Апейрона», чувствуя, как ткань одежды горит на ее коже, на губах все еще оставался вкус соли и поцелуев. «Нейро-Синтез» снова подключился к сети, диод загорелся привычным зеленым светом. Элизабет посмотрела на эту лампочку и презрительно усмехнулась. Альдо Сфорца думал, что создал идеальную систему контроля, но он не учел только одного закона физики, который Залман Левин знал в совершенстве.

Чем сильнее ты сжимаешь пружину, тем разрушительнее будет ее удар, когда она сорвется с предохранителя.