Быть «идеальным» оказалось самой изматывающей формой существования из всех возможных. Прошло сорок восемь часов с тех пор, как Залман Левин вышел из Изолятора, и за это время он не совершил ни единой ошибки. Он просыпался ровно в шесть утра по беззвучному сигналу системы. Съедал свою геометрически правильную порцию безвкусной еды, больше не комментируя ее кинематику или молекулярный состав. Часами смотрел в окно на заснеженные пики Альп, и на его лице не отражалось ровным счетом ничего, в том числе, его холодного интеллекта, который раньше прошивал пространство насквозь. Доктор Вейн был в восторге, Альдо Сфорца так и вовсе торжествовал. Директор даже начал лично приводить новых пациентов в Сектор «А», чтобы показать им Левина-младшего как живой монумент абсолютного триумфа протокола «Нулевого токсина». Гений был сломлен, бунтарь превратился в покорную тень. А для Элизабет Коваль эти два дня превратились в изощренную пытку.

Девушка находилась рядом с Залманом почти постоянно. Как куратор зоны адаптации, она измеряла ему давление, приносила воду и заполняла его карту. Элизабет была вынуждена стоять в метре от него, чувствовать запах его кожи и смотреть на эту незримую маску, которую он так безупречно носил. Ей нельзя было выдать себя, ни единым вздохом, ни единым лишним взглядом. Каждый раз, когда Элизабет прикасалась к запястью Залмана, чтобы зафиксировать тонометр, ее пальцы горели от желания сжать его руку, погладить его кожу, найти хоть какое-то подтверждение того, что он все еще здесь, рядом с ней. Но кожа мужчины оставалась прохладной, а его рука лежала в ее ладони безвольно, словно кусок пластика. Залман не пытался «посылать» ей новые сообщения. Это было слишком рискованно, Вейн все еще мог в любой момент запросить удаленный доступ к логам его браслета.

Элизабет безумно, до физической ломоты в костях скучала по ее Залману. По тому колючему, невыносимому мужчине, который препарировал реальность взглядом и мог объяснить любую человеческую слабость законами физики. Ей не хватало его глубокого голоса, его нелепых замечаний об аэродинамике, того жаркого электричества, которое возникало, стоило им остаться наедине. Но сейчас никаких слепых зон не было, они были на виду у всего «Апейрона». Единственным плюсом этой маскарадной покорности стало то, что с Залмана сняли большинство ограничений. Как «безопасный и стабилизированный» пациент, он получил право посещать открытую библиотеку центра.

Это был небольшой зал с уютными креслами, где стояли голографические терминалы, подключенные к ограниченной внутренней сети «Апейрона». Пациентам разрешалось читать там классическую литературу, нейтральные новости и одобренные Альдо Сфорцей статьи по саморегуляции. Залман проводил там по два-три часа в день, он сидел в угловом кресле, бездумно уставившись в светящийся экран, пока страницы текста медленно сменяли друг друга по заданному таймингу. По крайней мере, так думали санитары, лениво наблюдающие за ним через прозрачную стеклянную перегородку. Но Элизабет, стоящая на посту куратора в коридоре, знала правду. За этим отсутствующим взглядом и расслабленной позой кроется лихорадочная работа лучшего инженера по эту сторону Альп. Он искал бреши. Прощупывал код клиники.

В четверг вечером выдержка Элизабет дала первую серьезную трещину. И причиной тому стал не Сфорца, не камеры наблюдения и даже не доктор Вейн. Причиной стала новая, совершенно непредсказуемая деталь, которую звали Амалия Дюпре. Двадцатичетырехлетняя наследница огромной французской косметической империи прибыла в «Апейрон» месяц назад с диагнозом «хроническая истерия на фоне медийного выгорания». Пройдя полный курс «Нулевого токсина», Амалия официально считалась исцеленной и была переведена в Сектор «А» для финальной адаптации перед выпиской. Но в отличие от Маркуса Гейла и других бизнесменов, ставших после «лечения» похожими на сонных рыб, Амалия сохранила некую специфическую грацию. Протокол выжег в ней истерику и агрессию, но ее базовые инстинкты богатой и избалованной хищницы остались нетронутыми. Девушке было смертельно скучно в этих стерильных стенах.

После ужина пациенты Сектора «А» собрались в зоне отдыха. Это было просторное помещение с панорамными окнами, за которыми в альпийских сумерках кружился снег. По залу были расставлены мягкие полукруглые диваны, био-камины с холодным синтетическим пламенем и несколько столов для настольных игр. Элизабет стояла у стены, прижимая к груди рабочий планшет. Она выполняла функцию молчаливого надзирателя, следя за общим фоном. Залман сидел в дальнем конце зала, за одним из столов со встроенной голографической шахматной доской. Мужчина играл сам с собой, его движения были подчеркнуто механическими: он медленно поднимал руку, касался сенсорного поля, передвигал фигуру и снова опускал руку на колено. Именно тогда в зал вошла Амалия. На девушки был стандартный шелковый костюм клиники нежно-персикового цвета, но она умудрилась как-то подвернуть рукава и перехватить пояс так, что бесформенная ткань идеально подчеркивала ее фигуру. Амалия обвела зал скучающим взглядом и мгновенно, как радар, зафиксировалась на Залмане.

В этом не было ничего удивительного. Даже в своей пустой и покорной ипостаси Залман Левин оставался невероятно привлекательным мужчиной. Резкие скулы, белые, как снег, чуть вьющиеся волосы, спадающие на лоб, широкие плечи под тканью тонкой водолазки. Амалия медленно, с грацией сытой кошки, пересекла зал и опустилась на стул прямо напротив него. Элизабет тут же напряглась, увидев это, ее пальцы на краях планшета побелели.

— Вы Левин-младший, верно? — голос Амалии был низким, с легкой, тщательно выверенной хрипотцой. Она не ждала ответа, подперев подбородок изящной рукой с безупречным матовым маникюром. — Я читала о вас в Форбс еще до того, как мой психоаналитик запер меня в этом санатории для сумасшедших. Говорили, что с вами невозможно договориться. Что вы просто стихийное бедствие в зале заседаний! Неужели, это правда?

Залман не поднял глаз от доски. Мужчина выдержал паузу ровно в три секунды — стандартное время задержки реакции для пациентов после третьего уровня седации. А затем медленно передвинул пешку на Е4.

— Мои предыдущие социальные взаимодействия были признаны неэффективными, — ответил он своим безэмоциональным голосом, глядя на синий свет голограммы. — Это в прошлом.

Амалия бархатисто рассмеялась, и этот наигранный смех резанул Элизабет по ушам, как пенопласт по стеклу.

— О, ну бросьте! — француженка подалась вперед, вторгаясь в личное пространство Залмана, намеренно нарушая положенную уставом полутораметровую дистанцию. — Вы же не из тех, кто глотает эту чушь Сфорцы целиком? Я вижу, как вы смотрите на эти шахматы. Вы все еще просчитываете ходы. Мистер Левин, вы значительно умнее этих пустых манекенов вокруг.

Элизабет, стоящая в пяти метрах от них, почувствовала, как ей перестает хватать кислорода. Она знала, что у Залмана сенсорная гиперчувствительность, знала, что близость этой женщины, запах ее пусть и гипоаллергенного, но все же крема, звук ее смеха должны сейчас причинять ему физический дискомфорт. В своем нормальном состоянии он бы уже высказал ей все, что думает об амплитуде ее голоса, и пересел бы за другой стол, сославшись на нарушение аэродинамики. Но сейчас он играл роль. А роль идеального и подавленного пациента подразумевала абсолютную толерантность к внешним раздражителям, ему должно было быть все равно. И поэтому Залман не отстранился. Амалия, восприняв его неподвижность как знак молчаливого поощрения ее флирта, улыбнулась. Девушка протянула руку с длинными тонкими пальцами и накрыла своей ладонью руку Залмана, лежащую на краю стола.

— Научите меня играть, мистер Левин, — мурлыкнула она, поглаживая его костяшки большим пальцем. — В этой клинике так невыносимо скучно. Нам нужно как-то развлекать друг друга, чтобы не сойти с ума от этой гнетущей тишины, не так ли?

Мир вокруг Элизабет перестал существовать. Ее взгляд прикипел к холеной руке Амалии, покоящейся на бледной руке Залмана. На той самой руке, которая не так давно страстно сжимала лицо Элизабет в серверной. На тех самых пальцах, которые выстукивали ей тайное послание, когда она передавала планшет на подпись. В груди девушки вспыхнул пожар. Это было чувство, древнее и примитивное, как сам мир, которое не поддавалось никакой научной логике. Квинтэссенция гнева, обиды и собственничества. Банальная и жгучая ревность. Токсин чистой воды, который прямо сейчас, на глазах у всех, разъедал идеальный, годами выверенный самоконтроль куратора Коваль.

На левом запястье Элизабет трекер «Нейро-Синтез» предательски пискнул. Диод мигнул желтым светом, отразившись на гладком экране ее планшета.

Пульс: 88 ударов в минуту. Внимание: нетипичная активность парасимпатической системы.

«Дыши, боже мой, Элизабет, просто дыши» — приказала она себе, делая короткий вдох через нос, но воздух застревал в легких. Ей хотелось подойти туда, хотелось вклиниться между ними. Сказать Амалии ледяным тоном куратора: «Пожалуйста, соблюдайте дистанцию, тактильные контакты не рекомендованы протоколом». Хотелось сбросить эту безобразно-идеальную руку с запястья Залмана!

— О, куратор Коваль! — внезапно раздался сзади умиротворенный голос. Элизабет вздрогнула всем телом и резко обернулась, инстинктивно прикрывая мигающий браслет рукавом туники. Прямо за ее спиной стоял Альдо Сфорца. Директор совершал свой неформальный вечерний обход. Он скользнул взглядом по побледневшему лицу девушки, затем перевел глаза на столик, где Амалия все еще держала Залмана за руку, и понимающе, почти снисходительно улыбнулся. — Вы переживаете за мистера Левина, Элизабет? Боитесь, что мисс Дюпре своим напором спровоцирует в нем старые паттерны агрессии?

— Тактильный контакт может вызвать сенсорную перегрузку, директор, — Элизабет постаралась, чтобы ее голос звучал максимально сухо и клинически, хотя сердце барабанило о ребра, как сумасшедшее. — Согласно его первоначальному анамнезу…

— Его первоначальный анамнез стерт, Лиззи, — Сфорца положил руку ей на плечо, и от этого жеста девушке стало физически тошно. — Посмотрите на него внимательно и вы все поймете.

Элизабет заставила себя посмотреть на Залмана. Альдо Сфорца был прав в своей извращенной правоте. Для стороннего наблюдателя картина выглядела идеальным триумфом медицины. Залман по-прежнему не смотрел на Амалию, он медленно моргнул, его грудная клетка мерно опускалась и поднималась в ритме шестидесяти ударов в минуту. Не было сжатых челюстей и вздувшихся вен на шее, не было желтых вспышек на его трекере. Он просто позволил чужой руке лежать на своей, словно это был опавший лист, который случайно принесло ветром.

— Он исцелен, — с нескрываемой гордостью констатировал Сфорца, слегка сжимая плечо Элизабет. — Никакого стресса от вторжения в личные границы и агрессии, только безмятежное принятие реальности.

Элизабет кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Ее собственный браслет под рукавом все еще опасно теплел. Ревность смешалась с восхищением актерской игрой Залмана, образуя горючий коктейль, от которого кружилась голова.

— Но вы правы в одном, — Сфорца убрал руку с плеча девушки и поправил манжеты своего кашемирового свитера. — Мисс Дюпре слишком навязчива, ее нейронные связи все еще нуждаются в дополнительной калибровке. Излишняя социальная стимуляция на этапе закрепления может быть вредна. Ну-ка, пойдемте.

Сфорца сделал шаг вперед, направляясь к столику. Элизабет пошла за ним, как привязанная, вцепившись в планшет так сильно, что у нее свело пальцы. Когда они подошли ближе, запах дорогих духов Амалии, сложная смесь туберозы и сандала, ударил Элизабет в нос. Запах был приятным, но в стерильном воздухе «Апейрона» он казался агрессивным и абсолютно неуместным.

— Добрый вечер, мисс Дюпре, — голос Сфорцы заставил француженку вздрогнуть. Она мгновенно убрала руку со стола, и на ее лице появилась дежурная, чуть виноватая улыбка, которую пациенты приберегали специально для директора.

— Мистер Сфорца, добрый вечер! Не ожидала увидеть вас в зоне отдыха.

— Люблю наблюдать за тем, как мои пациенты заново учатся жить, — директор остановился напротив них, сложив руки на груди. — Я вижу, вас заинтересовали шахматы. Но, боюсь, мистер Левин пока предпочитает более структурированное одиночество. Не стоит перегружать его восстанавливающийся мозг сложными социальными взаимодействиями, мисс. Вы рискуете спровоцировать собственный выброс кортизола.

Амалия недовольно поджала губы. Было видно, что ей отчаянно хочется съязвить, но инстинкт самосохранения взял верх над скукой. Никто в здравом уме не спорил с Альдо Сфорцей на его территории.

— Разумеется, директор. Я просто… хотела составить ему компанию, — француженка плавно поднялась со стула, бросив на Залмана долгий, оценивающий взгляд. — Хорошего вам отдыха, мистер Левин.

Она развернулась и, покачивая бедрами, направилась в сторону гидромассажных ванн. Сфорца проводил девушку взглядом, а затем обернулся к Элизабет. На его лице сияла пугающе-ласковая улыбка.

— Похвальное стремление к общению. Но для этого у нас есть специально обученный персонал, не так ли?

Он сделал приглашающий жест в сторону пустого стула, с которого только что встала Амалия.

— Куратор Коваль, присаживайтесь.

Элизабет замерла, не веря своим ушам.

— Простите, директор?

— Составьте мистеру Левину партию, — Сфорца мягко подтолкнул ее вперед. — Шахматы — это отличная математическая гимнастика. Я хочу посмотреть, как его обновленный разум справляется с логическими задачами в условиях умеренной конкуренции. Это будет отличным дополнением к его вечернему отчету. Приступайте.

Элизабет тяжело сглотнула. Сыграть с ним в шахматы? Сейчас? Прямо под пристальным и анализирующим взглядом Сфорцы? Одно неверное движение или микроскопический сбой в ее мимике, и директор поймет, что между ней и пациентом номер сто двенадцать существует связь, выходящая за рамки протокола. Куратор Коваль медленно перевела взгляд на Залмана. Тот сидел неподвижно, но когда Элизабет сделала шаг к столу, он медленно поднял голову и их глаза встретились. На какую-то микросекунду, на тот неуловимый квант времени, который не способна зафиксировать ни одна камера наблюдения, Элизабет показалось, что в бездонной матовой черноте его зрачков мелькнула искра насмешки и предвкушения.

— Я довольно паршиво играю в шахматы, директор, — тихо произнесла Элизабет, опускаясь на жесткое сиденье и кладя планшет на колени. Под столом она незаметно вытерла вспотевшие ладони о ткань униформы. — Боюсь, не смогу составить мистеру Левину достойную конкуренцию.

— И не нужно! — Сфорца встал за ее спиной, заложив руки за спину. Элизабет чувствовала его присутствие как давящую бетонную плиту. — Нам важен процесс, а не ваша победа, Лиззи.

Голографическая доска слабо светилась между ними, проецируя фигуры из синего и красного света. Залман, как игрок, начавший партию до ее прихода, играл синими. Он не произнес ни слова, просто медленно поднял руку, коснулся сенсорного поля на краю стола и сбросил свою незаконченную партию. Фигуры с легким цифровым шелестом выстроились в начальную позицию. Браслет мужчины светился зеленым, ее браслет, благодаря холодному страху перед стоящим сзади Сфорцей, тоже был вынужден вернуться к норме.

— Ваш ход, куратор, — произнес Залман. В его пустом голосе не было ни капли той обволакивающей теплоты, с которой он говорил с ней раньше. Элизабет протянула руку, ее пальцы слегка дрожали, когда она коснулась голограммы. Она двинула пешку от ферзя на два поля вперед. D2-D4. Стандартный, предсказуемый и самый безопасный дебют. Залман ответил мгновенно, не задумываясь ни на секунду. Конь на F6. Он выстраивал защиту Нимцовича, классический ответ, который позволял контролировать центр доски, не подставляя фигуры под прямой удар. Залман не смотрел на девушку. Он смотрел только на доску, словно перед ним сидел не человек, которого он целовал несколько дней назад, а безликий алгоритм.

— Вы играете слишком агрессивно для пациента на стадии восстановления, мистер Левин, — Элизабет вывела свою вторую пешку на С4, пытаясь поддержать иллюзию терапевтической беседы. Ей нужно было говорить, чтобы Сфорца слышал работу куратора. Нужно было заполнить эту звенящую тишину.

— Под агрессией понимается эмоциональный конструкт, куратор Коваль, — монотонно, как по учебнику, отозвался Залман, выводя пешку на Е6. — В Теории Игр не существует агрессии, существует лишь оптимизация ресурсов для достижения конкретной цели. Вы выстраиваете плотную защиту в центре, а значит, боитесь потерять контроль над ситуацией.

Элизабет нахмурилась, глядя на мерцающие фигуры. Что-то в его интонации неуловимо изменилось. Фраза была абсолютно сухой, идеально подходящей для его статуса «исцеленного», но смысл… он был направлен прямо в ее болевую точку. Девушка вывела своего коня на С3.

— Контроль необходим для поддержания стабильности системы, — ответила она, парируя его скрытый выпад. — Без него система рухнет.

Залман вывел своего слона на B4, связывая ее коня и не давая ему двинуться с места.

— Стабильность лишь иллюзия, созданная для того, чтобы успокоить слабых игроков, — его пустые голубые глаза на долю секунды оторвались от доски и скользнули по ее лицу. И в этот миг Элизабет отчетливо ясно услышала в его голосе того самого Залмана. Того, кто презирал правила. — Иногда фигура должна позволить окружить себя случайными, бесполезными пешками, чтобы скрыть свои истинные намерения и не привлекать внимания надзирателей.

Элизабет замерла. Ее пальцы, зависшие над доской, едва заметно дрогнули. Случайными, бесполезными пешками… Ей показалось, или он сейчас говорил об Амалии? Пазл в голове Элизабет мгновенно сложился. Залман все понимал. Он не просто терпел руку француженки из-за своей новой «покорности», он использовал ее. Как ширму, как живое доказательство своей «бесчувственности» для камер и для Сфорцы. И более того, он видел, что в этот момент чувствовала Элизабет. Залман видел этот желтый свет на ее трекере, и сейчас, прямо на глазах у директора клиники, он объяснял ей свои действия, используя шахматные термины. Успокаивал ее.

В груди Элизабет разлилось щемящее тепло. Ревность, которая душила ее последние десять минут, растворилась без остатка, уступив место пьянящему восхищению его изворотливым умом. Она должна была ответить, должна была показать Залману, что поняла его код.

— Но если важная фигура позволяет подойти к себе слишком близко, она рискует быть скомпрометированной, — Элизабет сделала смелый ход ферзем на С2, снимая связку со своего коня. Она включилась в игру, интеллектуальный танец на минном поле продолжался. — Королева не может защищать коня, если он постоянно создает опасные ситуации на доске.

Альдо Сфорца, стоящий позади нее, довольно, почти незаметно кивнул. Для него этот диалог звучал как академическая психоаналитическая сессия: куратор проверяет способность пациента к логическому мышлению через метафоры, а пациент отвечает сухими фактами без эмоциональной окраски. Сфорца, считающий себя Богом этого места, даже не подозревал, что прямо сейчас у него под носом, на расстоянии вытянутой руки, происходит признание в преданности.

Залман пожертвовал своим слоном, сбив коня девушки. Элизабет не задумываясь забрала фигуру ферзем.

— Но королеве и не нужно защищать коня, — произнес Залман. Впервые за всю партию его голос опустился на полтона ниже, став тем самым бархатным вибрирующим баритоном, от которого у Элизабет по спине бежали мурашки. Это было невероятно опасно, на грани фола. Если Альдо Сфорца уловит эту интонацию… — Она должна просто знать, что конь не забудет свою первоначальную траекторию. Временные жертвы — это лишь способ открыть королеве путь к вражескому королю. Вам не стоит фиксировать внимание на визуальном шуме… Элизабет.

Он назвал ее по имени. Впервые за все время, после завершения протокола «Детокс-3». Сфорца, стоящий сзади, не придал этому значения, для него это была лишь сухая констатация факта, использование имени из медицинской карты. Но для Элизабет это слово прозвучало как выстрел в тишине. Залман просил ее верить ему. Что бы он ни делал, как бы пусто ни смотрел сквозь нее, какие бы «Амалии» ни крутились вокруг, все это лишь отвлекающий маневр. Пыль в глаза Сфорце. Элизабет посмотрела в его бездонные голубые глаза. Маска лоботомированного пациента все еще была на лице Залмана, она сидела как влитая. Но теперь Элизабет видела сквозь нее мужчину, который запер себя в этой ментальной тюрьме, который бросил вызов всей этой многомиллиардной империи ради нее. И ради их свободы.

— Королева… понимает траекторию, — мягко, почти шепотом ответила Элизабет. Она сделала ход пешкой, открывая центр доски, принимая его правила. — Но ей все равно не нравится избыточный шум.

Их партия продолжалась еще пятнадцать минут. Голографические фигуры сходились и расходились, растворяясь в воздухе после каждого «взятия». Залман играл безжалостно, методично загоняя Элизабет в угол. Но теперь каждое его действие на доске казалось ей не нападением, а продолжением их разговора.

— Вы оставляете свои фланги без защиты, куратор, — прокомментировал Залман, забирая ее ладью. — Все еще слишком сосредоточены на защите центра.

— Иногда приходится концентрировать ресурсы на самом важном, — парировала Элизабет, переводя дыхание. Сфорца, стоящий за ее спиной, одобрительно хмыкнул.

— Прекрасно, мистер Левин! Вы демонстрируете блестящее тактическое мышление. Ваш отец будет очень доволен результатами. Вы сейчас именно тот человек, которого он хочет видеть во главе своей компании.

Элизабет почувствовала, как Залман, сидящий напротив нее, на долю секунды напрягся при упоминании отца. Но на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Я рад это слышать, директор, — ровно ответил он. Внезапно Залман сделал странное, совершенно нелогичное движение. Его правая рука, потянувшаяся к сенсорному полю, чтобы сделать следующий ход, дернулась. Пальцы скользнули по гладкой поверхности стола, и одна из физических фишек, запасная пластиковая белая пешка, лежавшая на краю доски в качестве элемента декора, с тихим стуком слетела на пол. Она покатилась по графитовому ковру и остановилась прямо под столом, у самых ног Элизабет.

— Ох, ошибка координации, — как машина, выдающая отчет о сбое, констатировал Залман. Он посмотрел на свою руку с легким, почти искренним недоумением. — Мелкая моторика после фазы детокса восстановилась лишь наполовину. Мне еще требуется дополнительная практика.

— Ничего, Залман. Это временный побочный эффект, — успокоил его Сфорца.

— Я подниму, — Элизабет мгновенно отреагировала на ситуацию. Девушка наклонилась, скрываясь под широкой столешницей. Ее рука потянулась к белой пластиковой пешке, выделяющейся на темном ворсе ковра. В ту же секунду левая рука Залмана тоже опустилась под стол, якобы чтобы помочь или опередить ее. В густом полумраке под столом, надежно скрытые от проницательных глаз Сфорцы и от камер наблюдения на потолке, их руки встретились. Это длилось ровно одну секунду, но для Элизабет эта секунда растянулась в вечность.

Горячие длинные пальцы Залмана скользнули по ее ладони. Это не было случайным касанием, он обхватил ее пальцы своими, с силой сжав их. От этого краткого, обжигающе-запретного прикосновения по венам Элизабет прокатился такой мощный разряд тока, что у нее перехватило дыхание. Девушка едва не задохнулась. Но он не просто коснулся ее, в момент этого сжатия Залман ловко вложил ей в ладонь крошечный предмет с острыми гранями. Элизабет мгновенно рефлекторно сжала кулак, пряча предмет. Ее сердце колотилось так сильно, что готово было проломить ребра. Девушке пришлось прикусить губу и заставить себя сделать медленный глубокий вдох, прежде чем вынырнуть из-под стола.

Элизабет выпрямилась, положив белую пешку обратно на край доски. Ее левая рука, сжимающая находку, уже была опущена в глубокий накладной карман форменной туники. Браслет на руке девушки мигнул желтым, но она тут же прикрыла его рукавом, надеясь, что Сфорца смотрел сейчас на доску, а не на нее.

— Спасибо, куратор Коваль, — Залман посмотрел на нее все тем же стеклянным взглядом и сделал финальный ход. Светящийся ферзь Залмана встал прямо напротив ее короля. — Шах и мат.

Сфорца захлопал в ладоши.

— Превосходно! Идеальная стратегия! Никакого азарта или неуместного торжества от победы. Вы полностью контролируете себя, мистер Левин. Но, что ж, на сегодня достаточно, время готовиться ко сну.

Залман одобрительно кивнул и молча поднялся с места. Он не посмотрел на Элизабет, и даже не попрощался, просто развернулся и ушел в сторону своей палаты, растворившись в толпе таких же пациентов, направляющихся в жилой блок. Куратор Коваль осталась сидеть перед погасшей голографической доской. В кармане туники все еще лежал неизвестный предмет, который казался ей сейчас раскаленным куском угля.

Остаток смены прошел для Элизабет как в лихорадочном бреду, каждое действие давалось с трудом. Ей казалось, что предмет в кармане светится сквозь ткань и кричит о том, что куратор Коваль — преступница. В девять часов вечера девушка наконец-то оказалась в ординаторской. Помещение было пустым, ночная смена еще не заступила, а дневные кураторы уже разошлись по своим каютам. Свет был приглушен. Элизабет села за свой угловой терминал, отгороженный от остальных высокой матовой панелью. Она оглянулась на дверь, убедилась, что никто не войдет, и дрожащими пальцами вытащила предмет из кармана, положив его на белый стол под свет настольной лампы. Это была крошечная флешка, используемая инженерами «Апейрона» для переноса зашифрованных системных данных. Залман, видимо, умудрился вытащить ее из скрытого порта в библиотеке, пока санитары думали, что он с упоением читает классику.

Элизабет нервно сглотнула. Девушка взяла свой рабочий планшет и вставила флешку в технический разъем на боковой панели, обойдя базовую систему защиты так, как Залман учил ее в серверной. Экран планшета мигнул, интерфейс «Апейрона» на пару секунд завис, а затем на чистом белом фоне появился текстовый файл, без названия и расширения. Элизабет без раздумий нажала на него. Там не было сложных программных кодов или непонятных цифр, был только список, состоящий из трех имен сотрудников. И напротив каждого имени — длинный и сложный набор символов.

«С. Торн — P@ss_8891T_Sec»

«А. Сфорца — [Доступ заблокирован квантовым ключом. Требуется физический скан сетчатки]»

«К. Вейн — Vane_Protocol_Alpha_77»

Элизабет смотрела на экран, не веря своим глазам. Это были пароли. Залман сидел в библиотеке, притворяясь овощем с промытыми мозгами, и каким-то образом взломал внутреннюю логистику персонала, вытащив пароли администраторов высшего звена. Этот человек был абсолютным монстром в мире цифр!

В самом низу файла, отделенная двойным пробелом, светилась приписка. Текст был напечатан так же сухо, но для Элизабет он звучал знакомым голосом:

«Библиотечный терминал имеет ограничения, я не могу запустить основной вирус оттуда — система сразу локализует угрозу и заблокирует порт. Чтобы отключить систему 'Нейро-Синтеза» по всей клинике и переписать алгоритм контроля, мне нужен доступ к терминалу уровня «альфа». Завтра в 14:00 Сфорца будет проводить еженедельный совет инвесторов по защищенной видеосвязи в своем кабинете. Доктор Вейн, как его заместитель, будет присутствовать там же. Кабинет Вейна на третьем ярусе будет пуст, вам нужно проникнуть туда. Я оставлю свою карту пациента в столовой возле утилизатора, это спровоцирует технический сбой сортировочной системы и отвлечет санитаров тишины с третьего яруса. В 14:15 вы должны войти в кабинет Вейна, ввести его пароль и вставить этот накопитель в его основной настольный терминал. Помимо текстового файла, на флешке записан самораспаковывающийся вирус, он сделает все остальное.

Это самый рискованный ход, Элизабет. Если вас поймают в его кабинете, система уничтожит нас обоих. Вы можете остановиться прямо сейчас, выбросить накопитель и остаться идеальным куратором. Но если вы готовы… Значит, Королеве пора сделать свой ход'.

Элизабет медленно опустила планшет на стол. Воздух в ординаторской вдруг показался ей почти невыносимо сдавленным. Одно дело подменить ампулу в пустой лаборатории, используя свой законный допуск, рискуя только тем, что кто-то заметит кривой шов на пластике. И совершенно другое — проникнуть в личный кабинет старшего врача, ввести украденные данные и загрузить вирус в ядро системы, которая контролирует сотни жизней миллиардеров. Девушка посмотрела на крошечную флешку, торчащую из планшета, затем перевела взгляд на свой трекер. Ровный зеленый свет, безопасность и спокойствие, зарплата, оплачивающая жизнь Ганса… Сфорца обещал покой, и он давал его ценой стирания души. Но Элизабет больше не хотела покоя, она хотела жить.

Опустив глаза, она заметила еще несколько строчек, снова отделенных двойным пробелом от предыдущего текста:

«Сегодня в час ночи приходите в сектор гидротерапии, зал номер три. Я закольцую камеры и отключу приемник сигналов от браслетов для этой комнаты на два часа».

Элизабет перечитала сообщение на экране планшета в третий раз, чтобы убедиться, что ей не показалось. У нее было два часа. Вне зоны действия системы Сфорцы. Вместе с ним! Откинувшись назад на спинку стула, девушка не смогла сдержать предвкушающую встречу улыбку.

— Твой ход, Королева, — прошептала Элизабет в пустоту ординаторской, после чего оттолкнулась от стола и задорно прокрутилась на стуле. На мгновение девушка даже позабыла о том, что уже завтра ей предстоит дело, способное навсегда изменить судьбу «Апейрона». Но ее собственная судьба сейчас волновала Элизабет больше.