До начала официальной смены в секторе «А» оставалось ровно сорок минут. Элизабет вышла из каюты и направилась в сторону лаборатории медикаментов сектора «В». Это было святая святых клиники — место, где хранились все препараты, от безобидных витаминов до тяжелых нейро-блокаторов, используемых в протоколах «Детокс». Девушка шла по пустым утренним коридорам, сверяясь с маршрутом, который Залман успел загрузить на ее планшет глубокой ночью, прежде чем связь окончательно прервалась. Это был маршрут слепых зон. Камеры наблюдения в «Апейроне» были расставлены так, чтобы перекрывать друг друга, но Залман, взломав архитектуру безопасности, нашел микроскопические бреши — углы, в которых объективы поворачивались на долю секунды медленнее, создавая окно в три секунды.

Элизабет буквально считала шаги. «Десять метров до поворота. Остановка на две секунды. Шаг в нишу». Куратор Коваль чувствовала себя так, словно шла по минному полю. Если она ошибется хотя бы в одном тайминге, алгоритм зафиксирует ее присутствие в крыле, куда у нее больше не было допуска.

Вскоре она добралась до матовой двери лаборатории. Залман не мог удаленно открыть замок, не подняв тревогу, но он сделал кое-что другое: понизил уровень допуска для этой конкретной двери на пять минут. Элизабет приложила свой браслет к считывателю. Сердце ухнуло в пятки, когда панель загорелась красным, но затем, спустя мучительную секунду, диод сменился на зеленый и замок тихо щелкнул. Девушка скользнула внутрь, мгновенно прикрыв за собой дверь.

В лаборатории пахло спиртом и озоном. Белые стеллажи были заставлены сотнями одинаковых боксов. Температура здесь поддерживалась на уровне десяти градусов, но Элизабет было жарко от адреналина. Она подошла к бронированному холодильнику с маркировкой «Протоколы глубокой седации», руки девушки тряслись.

«Соберись уже. Ради Ганса. И ради Залмана» — приказала себе Элизабет, вводя пароль, который знала из общих инструкций, но никогда не использовала в деле. Дверца холодильника отъехала в сторону. На полке, в специальном ложементе с указанием палаты номер семь, лежал герметичный пластиковый контейнер. Внутри находились три ампулы из плотного матового полимера. Та самая «химическая лоботомия». Элизабет достала одну ампулу, она была довольно увесистой, холодной на ощупь. На ампуле стояла цифровая пломба. На все про все у Элизабет оставалось всего четыре минуты.

Куратор Коваль метнулась к рабочему столу лаборанта, выдвинула ящик и достала лазерный микро-паяльник, который использовался для запаивания образцов крови. Затем она схватила со стеллажа стандартный пакет с физраствором — абсолютно безопасной нейтральной жидкостью. Элизабет включила паяльник, и тончайший, невидимый глазу луч аккуратно прорезал пластиковое дно ампулы с нейро-блокатором, не повредив верхнюю цифровую пломбу. Густая сероватая жидкость вылилась в био-утилизатор, встроенный в раковину. Элизабет смотрела, как яд исчезает в сливе, и чувствовала удовлетворение. Затем она взяла шприц, набрала из пакета прозрачный физраствор и через то же микроскопическое отверстие закачала его в ампулу. Жидкость внутри выглядела немного иначе, она была более прозрачной, но в матовом пластике ампулы разница была почти незаметна. По крайней мере, Элизабет надеялась на это. Снова взяв в руки паяльник, девушка спаяла дно ампулы. Шов получился кривоватым, виднелся крошечный рубец на идеальном пластике. «Господи, только бы Вейн не стал присматриваться» — взмолилась она про себя. Элизабет вернула ампулу в ложемент, задвинула его в холодильник и захлопнула дверцу.

В этот момент за дверью лаборатории раздались шаги. Куратор Коваль замерла, выронив пустой шприц на стол. Шаги были легкими и быстрыми, это шли не санитары, а, скорее всего, медсестра утренней смены. Элизабет услышала, как пискнул замок на внешней двери. Она мгновенно схватила со стола коробку с обычными витаминами, отшвырнула паяльник в ящик, а шприц закинула в утилизатор, после чего развернулась лицом к двери, натягивая на себя маску ледяного спокойствия. Ее трекер уже начал предательски мерцать желтым цветом.

Дверь открылась, и в лабораторию вошла Сара — та самая куратор из сектора гидротерапии, с которой Элизабет обычно обедала. Сара удивленно моргнула, увидев здесь свою коллегу.

— Элиза? Что ты здесь делаешь? Твой допуск в этот сектор ведь аннулировали еще вчера вечером.

— Доброе утро, Сара, — Элизабет заставила свой голос звучать ровно, слегка приподняв коробку с витаминами. — Меня перевели в Сектор А и новому подопечному срочно понадобился комплекс В12. Система еще не обновила мои логистики, пришлось зайти по старому маршруту, пока база данных еще не проснулась.

Сара нахмурилась, глядя на ее браслет.

— У тебя пульс скачет.

— Я уже опаздываю на смену, — Элизабет выдавила виноватую полуулыбку, поправляя очки. — Сфорца сожрет меня живьем, если мистер Гейл не получит свои витамины вовремя!

Высокая брюнетка фыркнула, едва заметно расслабляясь.

— Это точно. Тогда беги давай, я прикрою, если зануда Вейн спросит по логам. Удачи на новом месте! Говорят, твоего лунатика сегодня отправляют на Детокс-3?

— Слышала об этом, но меня это больше не касается, — сухо отрезала Элизабет, проходя мимо коллеги к выходу. — Хорошего тебе дня, Сара.

Выйдя в коридор, куратор Коваль привалилась спиной к прохладной стене. Ее трясло крупной дрожью. Она только что совершила кражу медикаментов, саботировала процедуру клиники и солгала коллеге, глядя ей прямо в глаза. Элизабет Коваль, идеальная отличница, умерла сегодня утром в этой лаборатории. На ее место пришла девушка, готовая пойти на все.

В два часа дня она прибыла в Изолятор на минус третьем этаже. Альдо Сфорца лично вызвал ее сюда, это было его изощренное психологическое наказание. Директор хотел, чтобы куратор, который «не справился», посмотрел на то, как система исправляет ее ошибки. Он называл это «закрытием гештальта и профессиональным уроком». Для Элизабет же это было сродни пытке.

Изолятор представлял собой круглую комнату с абсолютно черными стенами. Здесь не было окон, не было даже имитации дневного света, только холодные хирургические софиты, направленные в центр помещения. Там находилось нейро-кресло. Массивное, похожее на кресло пилота космического корабля, опутанное десятками проводов и трубок, уходящих прямо в потолок, к центральному хабу «Апейрона».

Залмана ввели двое санитаров тишины. На нем была простая белая роба, лицо мужчины было непроницаемым, но когда санитары усадили его в кресло и начали застегивать широкие кожаные ремни на его запястьях и лодыжках, Элизабет увидела, как напряглись мышцы на его челюсти.

— Добрый день, Залман, — мягко произнес Сфорца, подходя к креслу. Директор выглядел как всегда уютно в своем кашемировом свитере, что создавало жуткий контраст с обстановкой изолятора. — Мне очень жаль, что нам приходится прибегать к этим мерам. Но ваш разум оказался слишком громким для вас самого. Но не волнуйтесь, мы подарим вам долгожданную тишину.

Залман ничего не ответил Сфорце. Его голубые глаза скользнули поверх плеча директора и на долю секунды встретились с глазами Элизабет, которая стояла в тени у пульта управления. В этом коротком взгляде сейчас читалась лишь одна команда: «Начинаем шоу. Держите лицо, куратор Коваль». Элизабет едва заметно, одними ресницами, моргнула в знак подтверждения.

— Доктор Вейн, приступайте, — скомандовал Сфорца. Старший физиолог подошел к креслу с металлическим лотком, на котором лежали шприц-инжектор и те самые три ампулы, которые Элизабет видела утром. Ее сердце забилось где-то в горле. Вейн взял первую ампулу, с криво запаянным дном. Когда он покрутил ее в руках, проверяя маркировку, Элизабет перестала дышать. «Пожалуйста, только не смотри на дно. Пожалуйста…» К счастью, доктор не стал присматриваться. Он вставил ампулу в автоматический инжектор, который со щелчком подключился к катетеру, уже установленному в вену Залмана. Затем на голову пациента надели массивный шлем с нейро-датчиками. Этот шлем должен был считывать угасание активности коры головного мозга в реальном времени и передавать данные в центральный компьютер. Но Элизабет знала то, чего не знал Вейн: этот шлем был единственным устройством в клинике, имеющим прямой двусторонний доступ к ядру алгоритма «Апейрона». Именно отсюда Залман собирался запустить свой вирус.

— Запускаю первую фазу, введение ингибитора, — сухо констатировал Вейн, нажимая кнопку на своем планшете. Автоматический инжектор тихо зажужжал, прозрачный физраствор, который сейчас играл роль мощнейшего нейролептика, потек по плотной трубке прямо в вену Залмана. Элизабет вцепилась ногтями в ладони. Она сделала все правильно, в его кровь поступала просто соленая вода. Но теперь начиналась самая сложная часть плана. Залман должен был убедить аппаратуру и двух опытнейших врачей в том, что его мозг отключается.

Аппаратура запищала, на огромном экране над креслом появились графики мозговой активности и сердечного ритма. Сначала графики Залмана заскакали, красные пики альфа-ритмов взмыли вверх. Это была естественная реакция его тела на стресс и фиксацию.

— Препарат поступает, ждем подавления, — прокомментировал Вейн, скрестив руки на груди. И тут Элизабет увидела то, что Залман называл «управлением энергией».

Находясь в кресле, он начал применять техники, которые годами изучал для подавления своих сенсорных перегрузок. Только сейчас он выкрутил их на абсолютный максимум. Элизабет видела, как его дыхание замедлилось, Залман практически перестал дышать грудью. Воздух поступал в его легкие крошечными, почти незаметными порциями. Его тело, зажатое ремнями, начало обмякать. Напряженные мышцы расслабились, голова бессильно откинулась на подголовник.

Но самое жуткое происходило на экране монитора. Пульс Залмана, который минуту назад составлял восемьдесят ударов, начал стремительно падать. Семьдесят. Шестьдесят. Пятьдесят. Графики активности мозга, которые Вейн считал неконтролируемым хаосом, начали сглаживаться, острые пики сменялись пологими холмами, красный цвет на томограмме уступал место холодному синему.

— Поразительно, — прошептал Альдо Сфорца, завороженно глядя на экран. — Препарат действует даже быстрее, чем я ожидал! Смотрите, Конрад, его префронтальная кора полностью сдается.

Элизабет посмотрела на монитор, и ее собственное сердце сжалось от животного ужаса. График мозговой активности Залмана превращался в прямую линию. Пульс упал до пугающих сорока двух ударов в минуту. Он выглядел едва ли не мертвым. Что внешне, что по графикам. На секунду паранойя накрыла Элизабет с головой. А вдруг она ошиблась? Вдруг она утром в панике перепутала ампулы и залила обратно этот ужасный яд? Вдруг Вейн заметил подмену и заменил препарат? Что если Залман сейчас действительно умирает как личность прямо на ее глазах, а она стоит здесь и ничего не делает?

Куратор Коваль подалась вперед, ее губы приоткрылись, готовые выкрикнуть «Остановитесь!». Ее браслет угрожающе мигнул оранжевым цветом. Но в эту самую секунду на ее рабочем планшете, который девушка сжимала в руках, моргнул экран. Среди стандартных строк медицинского отчета, в самом низу страницы, на долю секунды мелькнул зеленый символ, одна-единственная закрывающая скобка. И тут же исчезла. Элизабет резко выдохнула, прикусив язык. Это был смайлик. Самый примитивный дурацкий смайлик в виде скобки, отправленный ей через центральную нейросеть клиники. Залман не был стерт, он был в сознании. Находясь в состоянии глубочайшей медитации, имитирующей кому, он умудрялся отдавать простые мысленные команды через нейро-шлем, проникая в ядро «Апейрона». Их план успешно работал!

Элизабет отступила обратно в тень, опустив глаза, чтобы Сфорца не увидел в них слез колоссального облегчения.

— Активность подавлена на девяносто процентов, — удовлетворенно констатировал Вейн, отходя от монитора. — Пациент в глубоком медикаментозном сне. Теперь мы можем начать удаление деструктивных паттернов.

— Отличная работа, Конрад, — Альдо Сфорца повернулся к Элизабет, на его лице была мягкая покровительственная улыбка. — Вы видите, Лиззи? Там, где не справляется слово, всегда справляется химия. Искусство врачевания требует твердой руки. Вы можете идти к своим новым пациентам, с мистером Левином мы все увидимся через три дня, когда он… родится заново.

Элизабет вежливо поклонилась, сжимая в руках планшет, и вышла из изолятора. Впереди были три самых долгих дня в ее жизни. Три дня, которые она должна была провести в аду ожидания, не зная, сможет ли Залман поддерживать эту игру до конца. По итогу они слились для куратора Коваль в один непрерывный серый туннель. Девушка методично выполняла обязанности в Секторе «А», измеряла давление Маркусу Гейлу, раздавала витамины и следила за графиками. Внешне она была воплощением идеального куратора: тихая, вежливая, с неизменно зеленым диодом на трекере. Но внутри она сгорала заживо.

Три дня Залман Левин находился в изоляторе, лежал пристегнутым к креслу под наблюдением камер и датчиков Вейна, питаясь только через капельницу и не имея права пошевелить даже пальцем. Чтобы симулировать кому, ему приходилось поддерживать критически низкий пульс и ровное дыхание все семьдесят два часа. Это требовало нечеловеческого контроля и колоссальных затрат энергии. Элизабет боялась, что он не выдержит, что его тело просто сдастся от истощения. Что Конрад Вейн решит провести дополнительный тест и заметит подвох. Элизабет не получала от Залмана больше никаких сигналов, нейро-хаб «Апейрона» молчал. Наконец, наступило утро четвертого дня. День пробуждения пациента номер семь.

* * *

Сфорца назначил встречу в малом Атриуме. Элизабет присутствовала там официально, как бывший куратор, она должна была передать медицинскую карту Залмана новому врачу и закрыть свое дело. В зале также находились доктор Вейн и несколько младших сотрудников. Воздух был пропитан торжественным, почти религиозным предвкушением. Альдо Сфорца готовился представить свое новое творение.

Двери Атриума открылись и двое санитаров тишины ввели Залмана в зал. Элизабет стояла в ряду сотрудников, сжимая планшет, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. То, что она увидела, заставило ее сердце пропустить удар. Залман Левин выглядел… сломленным. Его всегда прямая напряженная спина сейчас была ссутулена. Движения, раньше напоминавшие хищную грацию, стали вялыми и шаркающими. Но страшнее всего было смотреть на его лицо. Оно было осунувшимся, с глубокими тенями под глазами, а взгляд Залмана, тот самый, пронзительный и препарирующий, от которого Элизабет всегда бросало в жар, стал абсолютно пустым и стеклянным. Залман смотрел прямо перед собой, но казалось, что он не видит никого и ничего.

Элизабет охватила ледяная паника. «Боже мой! Он не играет, они действительно стерли его! Вейн все-таки ввел ему препарат. Я не успела, я все испортила…» Слезы обожгли ей глаза, но девушка тут же спешно заморгала, загоняя их обратно. Она не имела права плакать здесь, не сейчас. Сфорца шагнул навстречу Залману с лучезарной отеческой улыбкой. Санитары отступили на шаг, оставляя пациента одного. Залман не сдвинулся с места, он стоял, опустив руки вдоль тела, как сломанная шарнирная кукла.

— Доброе утро, Залман, — мягко произнес директор. — С возвращением. Как вы себя чувствуете?

В зале повисла звенящая тишина. Элизабет вцепилась зубами во внутреннюю сторону щеки, молясь всем богам, чтобы он ответил своим обычным сарказмом. Например, сказал что-нибудь о плотности воздуха или энтропии. Залман медленно повернул голову к Сфорце.

— Я чувствую себя… спокойно, директор, — его голос был тихим, ровным и абсолютно лишенным интонаций. Это был практически голос бота-автоответчика. — В моей голове так тихо.

Вейн, стоявший рядом с Элизабет, торжествующе хмыкнул, а Сфорца удовлетворенно кивнул.

— Это прекрасно! Вы помните, почему вы здесь, Залман? Ваш отец прислал вас к нам, потому что ваши мысли мешали вам жить и работать.

— Мой отец был прав, — так же механически ответил Залман. Его пустой взгляд скользнул по искусственному огню био-камина и даже не задержался на нем. Не было никаких попыток проанализировать паттерн пламени. — Теперь я понимаю, что мои предыдущие идеи были хаосом. Я благодарен вам за очищение, и теперь готов стать тем, кем должен быть.

Элизабет закрыла глаза, ей казалось, что она падает в бездонную пропасть. Каждое слово было как гвоздь, забиваемый в гроб того Залмана, которого она полюбила. Этот человек буквально говорил штампами из брошюры Сфорцы. Он стал одним из них.

— Блестящий результат, Конрад, — Сфорца повернулся к Вейну, сияя от гордости. — «Детокс-3» снова доказал свою абсолютную эффективность. Нейронные связи, отвечавшие за дезадаптацию мистера Левина, полностью подавлены. Пациент совсем скоро будет готов к интеграции в общество!

Альдо Сфорца сделал жест рукой, подзывая Элизабет.

— Куратор Коваль, подойдите. Пора закрыть ваш проект.

Элизабет открыла глаза. Ее лицо сейчас было белее халатов санитаров. Ноги казались ватными, но девушка заставила себя сделать шаг вперед и подошла к Залману. Он был все так же близко, от него все так же пахло холодом и чистотой, но он казался ей совершенно чужим человеком.

— Ваша работа здесь окончена, Элизабет, — директор положил руку девушке на плечо. — Вы были с пациентом номер семь в самые темные дни его сопротивления. Теперь передайте ему финальный протокол на подпись, и мы переведем мистера Левина в сектор «А» для закрепления результата.

Элизабет подняла свой планшет, экран светился документом «Подтверждение успешного прохождения Детокс-фазы». Она протянула планшет Залману и ее руки дрожали. Девушка подняла на него глаза, полные невысказанной боли, извинений и отчаяния. Но Залман вообще не смотрел на нее, он смотрел на стену позади девушки. Затем мужчина перевел взгляд на планшет, медленно и послушно поднял руку и достал стилус из крепления на чехле планшета. Его левая ладонь легла под планшет, поддерживая его снизу, пока правая выводила на экране его инициалы — небрежно, без привычной геометрической идеальности.

Куратор Коваль с трудом сдерживала всхлип. Она стояла вплотную к Залману, Вейн и Сфорца находились в полуметре, с гордостью наблюдая за подписанием документа. В тот самый момент, когда стилус вывел завершительный штрих, большой палец левой руки Залмана, скрытый от глаз директора и доктора широким экраном планшета, лег на костяшки пальцев Элизабет, сжимающих нижний край устройства. Его палец не просто коснулся ее, он очень четко выстучал по ее коже ритм.

Тук. Тук. Пауза. Тук. Тук.

Девушка замерла. Сердце, секунду назад бившееся в предсмертной агонии, взорвалось ослепительным салютом. Это был их шифр, о котором Элизабет и Залман договорились еще до его процедуры! И это чувственное прикосновение не имело ничего общего с его стеклянным взглядом и поникшими плечами. Элизабет скосила глаза на экран планшета, а Залман закончил подпись и вернул ей стилус. На секунду, прежде чем мужчина отстранился, его пустой взгляд скользнул по лицу девушки. И в самой глубине этих глаз, за мутной пеленой идеальной актерской игры, Элизабет увидела невероятно живую искру человека, который только что обвел вокруг пальца всю империю Альдо Сфорцы.

— Протокол подписан, куратор Коваль, — произнес Залман своим безжизненным голосом, опуская руки по швам. Элизабет сжала планшет так, что побелели пальцы. Ей потребовалась вся сила воли, все ее умение лгать и притворяться, чтобы не улыбнуться. И чтобы не броситься ему на шею.

Ее Залман выжил. Он провел три дня в кресле, имитируя кому, запустил вирус в хаб «Апейрона», а теперь вышел сюда и играл идеального лоботомированного раба.

— Документ принят, мистер Левин, — Элизабет ответила ему таким же ровным тоном, но теперь это была игра в четыре руки. Девушка отступила на шаг назад, поворачиваясь к Сфорце. — Пациент готов к переводу в сектор «А».

Вейн подошел к Залману и похлопал его по плечу. Гений не вздрогнул, он стерпел это унизительное прикосновение, которое раньше вызвало бы у него сенсорный шок.

— Добро пожаловать в реальный мир, Залман, — Вейн буквально сиял. — Увидимся на вечернем осмотре.

Санитары повели пациента к выходу из Атриума. Он шел медленно, покорно, как послушный барашек на заклание. Вейн и Сфорца обменивались рукопожатиями, празднуя свою победу над хаосом. Но Элизабет, стоя в стороне с прижатым к груди планшетом, больше не чувствовала отчаяния. Залман Левин только что стал «невидимкой» для Альдо Сфорцы. Идеальным пациентом, за которым больше не нужно следить. Пациентом, у которого теперь есть доступ ко всем открытым зонам клиники, и в кармане которого тикает бомба замедленного действия, заложенная прямо в ядро «Апейрона».

Элизабет дождалась, пока стеклянные двери закроются за спиной директора, и только тогда позволила себе выдохнуть. Воздух со свистом вырвался из ее легких, словно она несколько минут провела под водой. Ей нужно было уйти отсюда, срочно. На негнущихся ногах она добралась до ближайшей служебной уборной, влетела в кабинку и защелкнула замок. Только здесь, в крошечном пространстве метр на метр, где не было камер наблюдения, адреналин наконец-то настиг ее, накрыв с головой. Элизабет прислонилась лбом к холодному кафелю стены и зажала рот рукой, чтобы не закричать. Ее колотило так сильно, что зубы выбивали мелкую дробь. Девушка прижала правую руку к груди, баюкая свои пальцы, на которых все еще горел фантомный след от шифра Залмана. «Он жив, с ним все в порядке! Его разум цел!» Эти мысли бились в голове Элизабет, как испуганные птицы, находящие выход из клетки. Увидев эти пустые глаза, девушка в полной мере осознала, что именно она предотвратила. Если бы она дрогнула тогда утром в лаборатории, если бы не вскрыла ту ампулу лазерным паяльником… Залман Левин действительно превратился бы в эту пустую и безвольную оболочку, которую он сейчас так гениально играл. Альдо Сфорца уничтожил бы его, оставив только тело, способное подписывать чеки. И Элизабет пришлось бы жить с этой мыслью до конца своих дней.

Куратор Коваль провела в кабинке около десяти минут, медленно восстанавливая дыхание. Когда она наконец вышла к раковинам, ее лицо было бледным, но спокойным. Элизабет поправила выбившуюся прядь волос, на этот раз заправив ее за ухо, а не пряча в пучок, и направилась в Сектор «А».

В час дня, во время обеденного перерыва, Элизабет сидела в столовой для персонала. Перед ней стояла тарелка с нетронутым салатом из киноа. Рядом опустила свой поднос Сара. Коллега выглядела необычайно оживленной.

— Нет, ну ты видела его? — Сара наклонилась к Элизабет, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Твоего бывшего подопечного, Левина этого. Его только что перевели в сто двенадцатую палату.

Элизабет медленно подняла глаза от тарелки, натягивая на лицо маску профессионального безразличия.

— Угу, видела его утром в Атриуме. На процедуре передачи карты.

— Это просто невероятно, Элиза! — Сара покачала головой, отламывая кусочек белкового хлеба. — Я пересеклась с ним в коридоре, когда санитары вели его из процедурной. Он посмотрел на меня, и знаешь что? Никаких лекций о микробах, никаких замечаний о том, что я дышу, как пожилой курильщик! Левин просто спокойно поздоровался, как мистер Гейл или любой другой пациент третьей недели.

Элизабет почувствовала легкую тошноту. То, что приводило ее коллегу в восторг, было квинтэссенцией ужаса «Апейрона». Персонал клиники искренне радовался тому, что сложный, яркий и гениальный человек перестал быть собой и стал «удобным».

— Протокол «Детокс-3» всегда работает безотказно, — сухо ответила Элизабет, подцепив вилкой лист шпината. — Доктор Вейн говорил, что его агрессивные нейронные связи были подавлены.

— Вот и слава Богу! — Сара фыркнула. — Я слышала, Левин сводил тебя с ума эти дни. Не переживай, теперь в Секторе «А» у тебя с ним не будет никаких проблем. Он тише воды, ниже травы. Идеальный пациент. В который раз убеждаюсь, что Сфорца гений! Он реально спасает этих бедолаг от их собственных поломанных мозгов.

«Он не спасает их, а делает из них манекены» — подумала куратор Коваль, но вслух произнесла:

— Да, директор знает, что делает.

Остаток обеда прошел в тягостном молчании. Элизабет не могла дождаться, когда вернется в отделение. Ей нужно было увидеть Залмана, нужно было убедиться, что утренняя искра в его глазах ей не привиделась.

В три часа дня в расписании Элизабет стоял первичный осмотр пациента сто двенадцать. Девушка шла по коридору Сектора «А», сжимая в руках планшет и набор для забора крови. Это крыло кардинально отличалось от VIP-сектора. Здесь не было графитовых ковров и смарт-стекол, все здесь было залито теплым бежевым светом, а двери палат были самыми обычными, из белого матового пластика. Это была зона «закрепления» — место, где очищенные пациенты привыкали к своей новой, безэмоциональной жизни.

Элизабет остановилась перед дверью с номером «112», после чего сделала глубокий вдох и выдох. Девушка приложила запястье к сканеру, и дверь открылась. Палата была стандартной: небольшая, светлая, с минимумом мебели. Залман сидел на краю кровати, на нем была надета простая хлопковая пижама клиники песочного цвета. Его поза была устрашающе точной копией позы любого человека, прошедшего через медикаментозное стирание. Спина чуть сгорблена, плечи расслаблены, руки безвольно лежат на коленях. Мужчина смотрел в стену перед собой.

Когда куратор Коваль вошла, Залман не повернул головы. Она остановилась в метре от него, и сердце болезненно сжалось. Играть эту роль было физически больно, но Элизабет знала, что камеры в секторе «А» работают без слепых зон.

— Добрый день, мистер Левин, — ее голос прозвучал профессионально и безлико. — Я буду следить за вашей адаптацией на протяжении следующих двух недель. Нам необходимо провести базовый осмотр после Детокс-фазы.

Залман медленно, словно нехотя, повернул к ней голову. Его глаза были абсолютно пустыми. Ни узнавания, ни того ледяного превосходства, с которым он смотрел на нее в первый день, ни той обжигающей страсти, которая была между ними в серверной. Залман смотрел на Элизабет так, как смотрят на курьера, доставившего посылку.

— Добрый день, куратор Коваль, — голос мужчины был тихим и бесцветным. — Я готов.

Элизабет сглотнула подступивший к горлу ком и подошла ближе. Она взяла тонометр-браслет и закрепила его на правом предплечье Залмана. Его кожа сейчас была прохладной. Раньше, стоило ей приблизиться к нему, от мужчины исходил жар, а мышцы каменели. Сейчас он позволил девушке прикоснуться к себе с абсолютным равнодушием.

— Я измерю ваш пульс вручную, для калибровки приборов, — произнесла Элизабет, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. Она протянула руку и обхватила его левое запястье, прямо под зеленым трекером, после чего положила два пальца на пульсирующую вену. Девушка посмотрела на таймер на своем планшете. Один удар, второй, третий… Пульс был ровным, медленным и идеально спокойным, около шестидесяти ударов в минуту. Пульс человека, которому на все наплевать.

Куратор Коваль опустила глаза. Значит, утренний стук по пальцам был его последним посланием? Может быть, Залман не хочет рисковать? Может, им вообще больше нельзя общаться? И вдруг, ровно на десятой секунде измерения, ритм под ее пальцами изменился. Трекер на руке Залмана даже не мигнул желтым, потому что среднее значение оставалось в пределах нормы. Это был микро-контроль, физиологический фокус, доступный только человеку, способному управлять своим телом как совершенной машиной. Два быстрых удара, пауза, три медленных удара, пауза и один быстрый удар. Элизабет замерла, ее глаза расширились. Это не было какой-то случайностью. Она отчетливо слышала ровную математическую последовательность, которую Залман диктовал своим собственным сердцем, напрягая и расслабляя мышцы диафрагмы.

Элизабет подняла взгляд на его лицо. Залман по-прежнему смотрел мимо нее пустым, безжизненным взглядом лоботомированного пациента. Его губы были расслаблены, лицо не выражало ни единой эмоции. Для камер он был идеальной куклой Альдо Сфорцы. Но его сердце прямо сейчас говорило с ней, передавало ей сообщение, которое не смог бы перехватить ни один микрофон и ни одна камера. Элизабет смотрела в его голубые глаза и чувствовала, как по спине бегут горячие мурашки. И все же, этот человек был пугающим гением.

Завершив измерение, девушка аккуратно убрала пальцы с его запястья. Ей хотелось улыбнуться так широко, чтобы заболели скулы, но она лишь сухо кивнула:

— Пульс шестьдесят два удара в минуту. Идеальная норма, мистер Левин. Ваш организм отлично адаптируется.

— Спасибо, куратор, — так же безжизненно ответил Залман. Элизабет взяла лазерный микро-перфоратор и быстро взяла анализ крови.

— Результаты будут готовы к вечеру. Ужин в семь часов вечера. Отдыхайте.

Куратор Коваль развернулась и пошла к двери. Выходя из палаты, она чувствовала себя совершенно иначе, чем утром. Элизабет опустила глаза на свой рабочий планшет, вбивая данные пульса Залмана в базу. Система съела цифру «62» и загорелась зеленым, подтверждая, что все в порядке. И в этот момент девушка не смогла уже сдержать улыбку, осознавая тот факт, насколько же сейчас слепа система, поглощаемая вирусом, и насколько для самого «Апейрона» все было уже далеко не в порядке.