Элизабет сидела на краю кровати в секторе для персонала и смотрела на свои руки. Они слегка подрагивали. Вся эта ночная смелость, подогретая гулом серверных кулеров и адреналином, при свете дня казалась абсолютным безумием. Она поцеловала пациента. Сына главы технологической империи, чье состояние исчислялось цифрами с девятью нулями. Человека, который пообещал сломать систему, на которую она годами молилась… и Элизабет еще и согласилась посодействовать этому.
Девушка подняла руку и неуверенно коснулась собственных губ. Фантомное ощущение поцелуя все еще жгло кожу. Она закрыла глаза и снова почувствовала, как большие ладони Залмана сжимают ее лицо, как сбивается его дыхание, когда она отвечает на поцелуй. На ее левом запястье предупреждающе пискнул трекер, желтый свет мазнул по белым простыням. Элизабет резко открыла глаза, и романтический дурман рассеялся, смытый ледяной волной реальности. Если камеры в серверной все-таки зафиксировали их. Если Альдо Сфорца поймет, что куратор Коваль покрывает проблемного пациента… В голове мгновенно всплыло бледное лицо ее брата, опутанного трубками аппарата искусственной вентиляции легких. Счета, долги, тюрьма за соучастие в саботаже медицинской корпорации…
Она тут же вскочила с кровати и бросилась в ванную, включив ледяную воду в раковине. Элизабет плеснула ею в лицо, заставляя пульс вернуться к безопасным значениям.
— Соберись уже наконец! Ты Элизабет Коваль, младший куратор сектора «Б», — прошептала она своему отражению в зеркале, с которого стекали капли воды. — У тебя нет права на ошибку. Никаких чувств, никаких эмоций, сегодня ты должна стать камнем. Безликим и безэмоциональным.
Куратор Коваль взяла расческу и начала собирать волосы. Она стянула русые волосы на затылке так туго, что кожа головы болезненно отозвалась, а глаза слегка сузились. Ни единого выбившегося волоска, идеальный зализанный панцирь. Элизабет надела светло-голубую форму с высоким воротником, застегнув его на все пуговицы, чтобы он плотно прилегал к горлу, после чего взяла рабочий планшет со стола. Сегодня ей снова нужно было стать актрисой и разыграть спектакль перед доктором Конрадом Вейном. От того, насколько убедительной будет Элизабет, зависели сразу две жизни.
Лаборатория нейро-мониторинга находилась на втором ярусе клиники. В отличие от уютных палат и Атриума с его искусственным садом, здесь ничто не пыталось имитировать домашнюю обстановку. Это была настоящая операционная для разума: стены, обшитые звукопоглощающими панелями цвета матового металла, массивные кресла с фиксаторами и десятки экранов, выводящих запутанные графики. Когда Элизабет вошла в лабораторию, Вейн уже был там. Старший физиолог сидел за главным терминалом, медленно потягивая свой любимый травяной сбор.
— Доброе утро, куратор Коваль, — Вейн даже не обернулся, его взгляд был прикован к экранам. — Пациент номер семь должен прибыть с минуты на минуту. Надеюсь, вы подготовили его карту к внесению отрицательной динамики.
— Доброе утро, доктор. Карта синхронизирована, — Элизабет встала у кресла для осмотра. — Почему вы предполагаете отрицательную динамику? На кардио-сессии пациент выполнил норматив. То же самое касается и процедуры флоатинга.
Вейн повернулся в кресле. На его губах играла та самая снисходительная улыбка, которую Элизабет возненавидела еще на групповой терапии.
— Потому что физиология не врет, Лиззи. Вы можете заставить его ходить по беговой дорожке, но вы не заставите его мозг принять наши алгоритмы. Мистер Левин сопротивляется лечению на бессознательном уровне. И сегодня я это докажу, чтобы запросить у директора Сфорцы протокол полного детокса. Для блага самого же пациента, разумеется.
Дверь лаборатории с легким шипением отъехала в сторону. В проеме стоял Залман Левин. На мгновение Элизабет забыла, как дышать, ночное воспоминание с грохотом столкнулось с реальностью. Сейчас перед ней стоял не тот Залман, который не уходил у нее из мыслей до самого утра. В лабораторию вошел тот самый пациент номер семь: напряженный, отстраненный, с взглядом, полным колючего высокомерия. На мужчине была стандартная серая форма, которая сидела на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч, но сам он держался так, словно сама одежда была ему неприятна.
Залман не посмотрел на Элизабет, его глаза лишь небрежно скользнули по ней, как по пустому месту, и остановились на Вейне. Внутри девушки что-то болезненно сжалось. Она знала, что они договорились об этом, знала, что это все игра. Но то, насколько идеально Залман играл роль человека, которому на нее плевать, после всех тех слов, что он сказал ей, резануло по живому. Элизабет пришлось сцепить зубы и вонзить ногти в пластик планшета, чтобы удержать лицо и не позволить браслету выдать ее эмоции.
— Присаживайтесь, мистер Левин, — Вейн указал на массивное кресло в центре комнаты. Залман подошел к креслу, но садиться не стал. Он склонил голову набок, разглядывая пучок проводов, свисающих со спинки.
— Электроэнцефалография, — вздохнув, монотонно констатировал он. — Ваша аппаратура устарела года на четыре. Уровень подавления электромагнитных шумов в этой модели не превышает семидесяти децибел. Вы на полном серьезе собираетесь снимать показания моего мозга прибором, который улавливает сигналы от кулера в соседнем кабинете?
Вейн скрипнул зубами, натянуто улыбнувшись.
— Аппаратура центра «Апейрон» сертифицирована по высшим мировым стандартам, мистер Левин. Садитесь. Куратор Коваль, закрепите датчики.
Элизабет шагнула вперед на негнущихся ногах к Залману, а тот, с неохотой, полным пренебрежения жестом опустился в кресло. Это было самое сложное испытание дня. Подойдя вплотную, Элизабет взяла первый датчик, небольшую присоску с контактным гелем, и потянулась к виску пациента номер семь. Их глаза не встретились, Залман смотрел прямо перед собой, в стену. Когда пальцы Элизабет коснулись его кожи над бровью, он едва заметно рефлекторно вздрогнул, словно от удара током, и его челюсти плотно сжались.
Куратор Коваль знала, что это значит. У Залмана была сенсорная гиперчувствительность, ему было физически дискомфортно, когда к нему прикасались посторонние люди. Но ведь она не была посторонней! Ночью он сам целовал ее, сам держал ее руки. А сейчас, чтобы обмануть Вейна, Залман заставил свой мозг реагировать на нее, как на раздражитель. Он играл свою роль до конца, до самых глубоких физиологических реакций.
Элизабет сглотнула подступивший к горлу ком. Девушке казалось, что она предает его каждым своим движением. Методично, с ледяным профессионализмом, она прикрепила десять датчиков к вискам, лбу и затылку Залмана. Затем она отступила на полтора метра и сложила руки на животе, прикрывая свой браслет.
— Пациент готов, доктор Вейн.
— Отлично, — старший физиолог застучал пальцами по клавиатуре. На больших экранах над ними побежали сложные зеленые и синие кривые. — Базовые ритмы в норме, а вот альфа-активность повышена. Вы напряжены, мистер Левин.
— Да неужели? Я окружен некомпетентностью и старым оборудованием, — спокойно ответил Залман, не меняя позы. — Мое напряжение вполне логично.
Конрад Вейн хмыкнул.
— Посмотрим, насколько логично вы отреагируете на внешний стресс-фактор. Начинаем электроэнцефалографию со световой стимуляцией. Куратор Коваль, выключите свет.
Элизабет похолодела, когда ее пальцы, отчаянно сопротивляясь этой идее, нажали кнопку на стене. Главное освещение в лаборатории погасло, погрузив комнату в густую темноту. Свет исходил только от мониторов Вейна и от стробоскопа, установленного прямо перед лицом Залмана на уровне его глаз.
— Закройте глаза, мистер Левин, — произнес старший физиолог из темноты. — И не открывайте, пока я не скажу.
Залман молча опустил веки, после чего Вейн щелкнул тумблером. Стробоскоп вспыхнул ослепительно-белым светом, прорезав темноту, затем погас и вспыхнул снова. Частота вспышек начала нарастать. Три герца, пять герц, десять герц в секунду. Белый свет бил по закрытым векам Залмана как пулеметная очередь. Даже для здорового человека этот тест был крайне неприятным. Мерцающий свет проникал сквозь веки, вызывая головокружение, тошноту и чувство дезориентации. Но для Залмана, чей мозг воспринимал любой внешний раздражитель в сотни раз острее, это была изощренная технологичная пытка.
Элизабет стояла в темноте, каждая вспышка стробоскопа освещала лицо Залмана на долю секунды, выхватывая его из мрака. Девушка видела, как меняется его лицо. Лоб покрылся испариной, скулы заострились от сильнейшего напряжения, губы превратились в тонкую побелевшую линию. Залман вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что пластик заскрипел. На экранах Вейна кривые графиков сошли с ума — мозг Залмана буквально кричал от перегрузки.
— Выдающаяся нестабильность, — с садистским удовлетворением прокомментировал старший физиолог, глядя на мониторы. — Взгляните только, Элизабет. Амплитуда зашкаливает. Пациент номер семь не может адаптироваться даже к базовому раздражителю, его нейроны хаотично пытаются обработать свет, вместо того чтобы игнорировать его. Увеличиваю частоту до пятнадцати герц.
Стробоскоп замигал так быстро, что свет слился в единую пульсирующую полосу. Элизабет практически перестала дышать, ей хотелось крикнуть, хотелось подбежать к прибору, вырвать шнур из розетки и закрыть глаза Залмана своими руками, чтобы защитить его от этого света. Девушка видела, как по его виску, из-под одного из датчиков, скатилась капля пота. Она знала, что Залман сейчас чувствует: словно тысячи игл вонзаются прямо в его зрительный нерв, взрываясь внутри черепа.
На его руке браслет вспыхнул желтым светом. Пациент номер семь не справлялся. Система фиксировала скачок адреналина и кортизола, а Вейн получал именно то, что хотел — документальное подтверждение «дефектности» пациента. Браслет Элизабет тоже начал постепенно теплеть. Если ее датчик перейдет в желтый спектр сейчас, Вейн увидит это. Он поймет, что куратор Коваль реагирует на боль пациента. Поймет, что она испытывает эмпатию, которую Сфорца строго запретил в стенах «Апейрона». Это будет провал их с Залманом плана.
До боли прикусив внутреннюю сторону щеки, Элизабет пыталась отвлечься от вспышек света. «Дыши давай, вдох-выдох» — кричала она себе мысленно, но воздух застревал в горле. И вдруг, сквозь ритмичное гудение стробоскопа, Элизабет услышала другой звук. Она перевела взгляд на кресло. Залман, сжимая подлокотники так, что белели костяшки, с зажмуренными от боли глазами, под слепящими ударами света, начал глубоко, подчеркнуто громко дышать. Шумный вдох через нос, задержка дыхания, а затем медленный и размеренный выдох. Элизабет замерла. Это был не его естественный ритм. Залман Левин никогда не использовал дыхательные гимнастики клиники, считая их глупостью!
Но он продолжал. Его грудная клетка застыла на семь долгих секунд, а затем последовал контролируемый выдох сквозь стиснутые зубы на восемь счетов. Элизабет широко раскрыла глаза в темноте лаборатории. Залман явно не пытался успокоить себя. Физиология его перегруженного светом мозга все равно не позволила бы ему снизить пульс до зеленой зоны в этих условиях. Он делал это для нее. Находясь в эпицентре сенсорной боли, понимая, что Вейн наблюдает за каждым их движением, Залман сквозь эту слепящую бурю посылал ей сигнал, задавал ей ритм. Словно говорил ей без слов: «Я держусь, контролирую эту боль, держись и ты. Считай вместе со мной. Успокой свой пульс, Элизабет». Девушка сжала руку в кулак от досады. Она не могла сейчас взять Залмана за руку, не могла сказать ему ни слова. Но она могла ответить ему тем же языком. Элизабет подстроила свое дыхание. Вдох на четыре, вместе с ним. Задержка, а затем выдох на восемь. Куратор Коваль смотрела на напряженную грудную клетку пациента номер семь в свете стробоскопа, и этот визуальный метроном стал для нее спасением. Она перестала обращать внимание на мерзкие вспышки света, сосредоточившись только на нем. На его силе и невероятном, жертвенном упрямстве.
К тому моменту, когда Конрад Вейн наконец щелкнул тумблером и выключил стробоскоп, браслет на руке Элизабет безмятежно светился зеленым светом. Ровно шестьдесят два удара в минуту. В лаборатории вспыхнул верхний свет. Элизабет стояла на своем месте, сцепив руки за спиной. Ее лицо было бледным, но абсолютно непроницаемым. Ледяная скульптура. Идеальный куратор.
Залман медленно открыл глаза. Они были красными от раздражения, а зрачки сузились в крошечные точки. Мужчина тяжело дышал, откинув голову на спинку кресла. Его браслет все еще мигал желтым, выдавая перенесенный стресс. Вейн повернулся, сияя от самодовольства.
— Что ж, думаю, комментарии излишни, — старший физиолог постучал пальцем по экрану, где были зафиксированы хаотичные кривые мозга Залмана. — Крайняя степень резистентности к внешним раздражителям и отсутствие адаптивности. Я зафиксирую в протоколе отрицательную динамику лечения. Ваша нервная система, мистер Левин, слишком нестабильна, чтобы оставлять ее без дополнительного медикаментозного вмешательства.
Доктор поднялся со стула, взял свой планшет с кружкой чая и направился к выходу. Проходя мимо Элизабет, он остановился и одобрительно кивнул.
— Вы молодец, куратор Коваль. Никакой эмпатии и вовлеченности. Ваш пульс был стабилен на протяжении всей процедуры. Сфорца будет доволен отчетом! Отцепите датчики от пациента и возвращайтесь в ординаторскую.
— Да, доктор Вейн, — сухо ответила Элизабет. Дверь за старшим физиологом закрылась, в лаборатории повисла гулкая тишина, нарушаемая только писком приборов. Они с Залманом остались вдвоем, но они знали, что в комнате работают скрытые камеры и микрофоны, записывающие звук. Их игра еще не была окончена.
Элизабет подошла к креслу. Ее шаги в тишине лаборатории казались слишком громкими. Залман все еще сидел с откинутой головой, его глаза были прикрыты, длинные ресницы дрожали от остаточного напряжения, а грудная клетка медленно опускалась и поднималась. Девушка встала рядом с ним, сохраняя положенную протоколом дистанцию в полметра.
— Процедура завершена, пациент номер семь. Я отсоединю датчики, — произнесла она ровным тоном, специально для микрофонов службы безопасности. Куратор Коваль потянулась к виску Залмана. Ей сейчас безумно хотелось провести ладонью по его влажному от пота лбу, убрать волосы с лица, сказать спасибо за то, что он знатно выручил ее. Но она не могла. Элизабет лишь аккуратно подцепила пластиковую присоску и отсоединила ее от кожи.
Когда она снимала датчик с его затылка, Залман чуть повернул голову, и его губы оказались в нескольких сантиметрах от ее запястья. Он не открыл глаз, лишь едва заметно, так тихо, что звук растворился в писке приборов, выдохнул:
— Ваш пульс во время третьей фазы вспышек составлял ровно шестьдесят ударов. Вы гениальная актриса, Элизабет.
Девушка замерла, ее пальцы дрогнули на очередном проводе. Она наклонилась чуть ниже, делая вид, что распутывает узел кабеля, и так же тихо, почти не шевеля губами, ответила:
— Простите меня. Мне пришлось стоять и смотреть на это все… Я никак не могла помочь вам.
Залман наконец открыл глаза. Они все еще были покрасневшими, но в них плескалось глубокое понимание, которое Элизабет видела вчера в серверной. Мужчина посмотрел прямо на нее, и уголок его губ дернулся в микроскопической, измученной улыбке.
— Ради вашей безопасности, куратор Коваль, я готов смотреть на этот стробоскоп хоть вечность, — прошептал он. — Вы выполнили свою часть сделки, Вейн вам поверил.
Залман плавно поднялся с кресла, одним движением стряхнув с себя остатки напряжения, словно собака, отряхивающаяся от воды. В ту же секунду он снова стал тем самым колючим и отстраненным пациентом.
— Этот ваш центр — торжество садизма под прикрытием науки! — возмущенно произнес он уже в полный голос для протокола, заправляя рубашку. — Передайте доктору Вейну, что его методы так же примитивны, как и его интеллект. Я возвращаюсь в свою палату.
Залман развернулся и вышел из лаборатории, не оглядываясь. Дверь с шипением закрылась за его гордой спиной. Элизабет осталась в лаборатории одна. Она сжала в кулаке пучок проводов от снятых датчиков так сильно, что острые края пластика впились в кожу. Их план сработал, Вейн был убежден в ее лояльности. Они отыграли свой спектакль безупречно. Но Элизабет чувствовала, как эта ложь разъедает ее изнутри. Каждое несказанное слово, каждое не совершенное прикосновение было крошечным предательством того, что между ними с Залманом зарождалось.
Куратор Коваль посмотрела на свой трекер, пульсирующий идеальным зеленым светом, и впервые в жизни испытала к нему жгучую ненависть.
Тремя этажами выше, в кабинете с панорамным окном, Альдо Сфорца читал отчет, только что присланный доктором Вейном. Директор сидел за своим массивным столом из цельного дерева, листая графики на голографическом дисплее.
— Значит, отрицательная динамика, Конрад? — почти с сожалением спросил он, не поднимая глаз от экрана.
Вейн сидел в кресле напротив, закинув ногу на ногу. Он выглядел как охотник, который только что принес хозяину лучшую добычу.
— Это крайняя степень. Мозг Левина отказывается перестраиваться. Он не просто не реагирует на терапию, а активно сопротивляется ей на нейронном уровне. Этот «гиперфокус» и социальная дезадаптация… самая обыкновенная патология, которая блокирует протокол «Нулевого токсина».
Сфорца вздохнул, проводя изящным пальцем по красным пикам графиков на энцефалограмме Залмана.
— Исаак Левин платит нам два миллиона в неделю не за то, чтобы мы расписывались в своем бессилии. Он хочет получить обратно сына, который сможет управлять империей. Безэмоционального, эффективного и послушного бизнесмена, а не городского сумасшедшего, который разбирает лейки в душевой.
— Обычные методы здесь не сработают, Альдо, — Вейн наклонился вперед, его глаза блеснули. — Левин слишком умен, чтобы поддаться мягкому психологическому давлению. Нам нужно сломать его базовые защиты. Я запрашиваю разрешение на перевод пациента номер семь в изолятор для процедуры медикаментозного стирания. Протокол «Детокс-3».
Сфорца откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. Он долго смотрел на заснеженные вершины гор за окном. Для Альдо Сфорцы люди были как глина. Он искренне верил, что творит добро, избавляя их от хаоса эмоций. Но Залман Левин оказался куском алмаза, о который ломались его лучшие инструменты.
— «Детокс-3» — это агрессивный протокол, — задумчиво произнес директор. — Электро-химический шок с применением высоких доз нейро-блокаторов. Это сотрет большую часть его кратковременной памяти и… скажем так, несколько притупит его выдающиеся аналитические способности. Исаак может быть недоволен такими побочными эффектами.
— Его отец будет доволен тем, что сын перестанет срывать многомиллиардные сделки из-за того, что ему не нравится акустика в зале заседаний, — жестко парировал Вейн. — Альдо, если мы оставим его в общей палате, он станет катализатором проблем. Да он уже влияет на персонал!
Сфорца медленно перевел взгляд на Вейна.
— На персонал? Что ты имеешь в виду?
Вейн на секунду замялся. Он вспомнил покрасневшее лицо куратора Коваль в коридоре гидротерапии. Но затем он вспомнил ее же ледяное спокойствие сегодня утром на тесте. Подставлять коллегу на сегодняшний день ему не виделось чем-то перспективным.
— Ничего конкретного. Просто его присутствие вносит дисбаланс в рутину младших кураторов. Он задает им вопросы, выводит на эмоции. Куратор Коваль сегодня отлично справилась с ним на осмотре, она показала идеальную статистику. Но зачем нам рисковать стабильностью системы ради одного упрямца?
Сфорца постучал пальцем по подлокотнику, в его глазах мелькнула тень сомнения. Он доверял Элизабет, она была его лучшим творением — девочка с поломанной судьбой, которую он научил не чувствовать боли. Но слова Вейна посеяли крошечное зерно паранойи в его идеально выстроенном саду.
— Хорошо, — наконец произнес Сфорца, его бархатный голос приобрел строгий оттенок. — Если пациент не хочет обновляться добровольно, мы сделаем это принудительно. Подготовьте изолятор на нижнем ярусе, завтра после обеда мы переведем мистера Левина на протокол «Детокс-3». Три дня глубокого химического сна.
Вейн удовлетворенно кивнул, поднимаясь с кресла.
— А что делать с куратором Коваль? Она же занимается ведением этого пациента…
— Элизабет больше не нужна в палате номер семь, — Сфорца сделал небрежный жест рукой, смахивая голограмму с графиками. — Отстраните ее от ведения Залмана Левина с завтрашнего утра, переведите в сектор «А» к спокойным пациентам. Пусть девочка отдохнет.
Когда Вейн покинул кабинет, Альдо Сфорца подошел к окну. Он смотрел на метель, бушующею за бронированным стеклом, и чувствовал абсолютный покой. Аномалия была локализована, система снова была безупречна. Он и не подозревал, что эта самая «аномалия» и «его лучшее творение» уже переписывали правила игры, которая должна была уничтожить империю Сфорцы.
Тем временем, Элизабет Коваль завершала вечерний обход пациентов, который сегодня тянулся мучительно медленно. Девушка проверяла капельницы, заполняла отчеты, улыбалась пациентам, но ее мысли были только о Залмане. Она понимала, что до безумия хочет снова встретиться с ним в серверной. Залману нужен был доступ к архитектуре сети «Апейрона», чтобы начать взлом системы, и куратор Коваль должна была помочь ему с кодами авторизации. Но в первую очередь она думала не об их планах, а о самом мужчине.
В одиннадцать часов вечера Элизабет, как и вчера, спустилась на минус второй этаж. Сердце колотилось в предвкушении. Девушка шла по техническим коридорам, чувствуя себя уже не перепуганной лабораторной мышкой, а частью чего-то большего. Дверь серверной номер четыре отъехала в сторону, и Элизабет шагнула в прохладный полумрак, наполненный гулом кулеров.
Но на этот раз она была там одна.
— Залман? — негромко позвала девушка, проходя между рядами мигающих стоек. Ответа не последовало, и Элизабет нахмурилась. Для Залмана время было такой же точной величиной, как и гравитация. Если он сказал в одиннадцать часов, то должен был быть здесь еще на пару минут раньше. Элизабет достала свой планшет, надеясь увидеть новое зашифрованное сообщение, но на почту ничего не приходило.
Внезапно дверь серверной с шипением закрылась, Элизабет резко обернулась на звук. Терминал доступа, который вчера светился зеленым, мигнул красным, и на его маленьком экране высветилась системная надпись: «Доступ запрещен. Биометрическая блокировка». Куратор Коваль похолодела. Она бросилась к двери и приложила свой браслет к сканеру. Отказ! Ее заперли здесь. И сделал это не Залман, а система «Апейрона». В ту же секунду на планшет пришло уведомление, обычное письмо с пометкой от канцелярии Альдо Сфорцы. Элизабет открыла его дрожащими руками.
«Куратор Коваль, с завтрашнего дня вы отстранены от работы с пациентом 007. Пациент переводится на интенсивный протокол „Детокс-3“. Ваш допуск в VIP-сектор аннулирован. А. Сфорца».
Планшет выскользнул из ослабевших пальцев девушки и с глухим стуком упал на металлический пол. Экран мигнул, еще раз высветив приговор от канцелярии Сфорцы, и погас, перейдя в спящий режим. «Детокс-3». Эти два слова разорвались в ее голове, как граната. Что угодно, но только не эта химическая лоботомия! Перед глазами Элизабет тут же начали пролетать жуткие картинки того, как пациентам, переведенным на этот протокол, вливали в кровь вводили коктейль из тяжелых нейролептиков, мощных транквилизаторов и синтетических ингибиторов памяти. Эти препараты искусственно расщепляли синаптические связи в гиппокампе — отделе мозга, отвечающем за формирование эмоций и воспоминаний. Человек погружался в искусственную кому на трое суток, а когда просыпался, его личность была стерта, как жесткий диск после форматирования. Он забывал, кого любил, кого ненавидел, становился пустым и пугающе послушным. Представить, что этот коктейль вольют в вены Залмана, что они зальют химией этот невероятный разум… да это же было равносильно убийству!
На левом запястье Элизабет браслет «Нейро-Синтез» взорвался ярко-красным светом.
Пульс: 135 ударов. Критический уровень стресса.
В серверной не было никого, кто мог бы взять ее за руку и сказать, что все под контролем. Девушка бросилась к массивной стальной двери, ударив по ней обеими ладонями, но металл отозвался глухим равнодушным звуком. Она снова и снова прикладывала запястье к считывателю, но красный диод на панели неумолимо мигал, отказывая в доступе.
— Нет, нет, нет! — Элизабет задыхалась, паническая атака накрыла ее с головой. Воздух в холодной серверной внезапно стал густым и обжигающим. Девушка сползла по двери на пол, обхватив голову руками. Это она виновата. Она сыграла свою роль слишком хорошо. Вейн не просто поверил ей, он использовал ее бездушную реакцию как доказательство того, что Залман абсолютно неисправим. Если даже куратор не смогла найти с ним контакт, значит, пациент безнадежен. Куратор Коваль сама, своими собственными руками, вложила Вейну в руки оружие против человека, который стал ей необъяснимо дорог и важен. Осознание этого чувства ударило ее так сильно, что Элизабет глухо заскулила, зажмурив глаза. Неужели, она влюбилась? В этот его странный язык, его невыносимую логику, его большие и теплые руки и то, как он защищал ее, даже когда сам корчился от боли… А сейчас он был заперт где-то наверху, в VIP-секторе, в ожидании казни своей личности, а она сидела в стальной ловушке, беспомощная и сломленная.
Внезапно гул кулеров изменил тональность. Это было едва уловимое изменение частоты, но в акустике серверной оно прозвучало отчетливо. Вентиляторы на стойке номер четыре, той самой, возле которой они с Залманом сидели вчера, резко замедлили ход. Элизабет приподняла заплаканное лицо. В полумраке помещения, среди сотен мигающих лампочек, вспыхнул один из главных технических мониторов, встроенных в панель сервера, а затем на нем появилась строчка, напечатанная зеленым моноширинным шрифтом:
Ошибка 404. Паника не является решением проблемы.
Элизабет перестала дышать. Ее сердце екнуло и забилось с удвоенной силой, но уже не от ужаса, а от отчаянной надежды. Она на четвереньках подползла к терминалу, цепляясь непослушными пальцами за край металлической стойки, и подтянулась, чтобы встать на ноги. Под монитором располагалась стандартная техническая клавиатура. На черном экране тем временем появилась вторая строчка:
Частота вашего пульса сейчас превышает 130 ударов в минуту, Элизабет. Вы горите слишком ярко, я чувствую этот жар даже через брандмауэр системы безопасности.
Слезы снова хлынули из глаз Элизабет. Он был здесь! Не физически, но разум Залмана, его гениальный код пробрался сквозь бетонные перекрытия «Апейрона» прямо к ней. Дрожащими пальцами девушка коснулась клавиш. Ее руки не слушались, она сделала пару опечаток, прежде чем смогла отправить ответ:
Где вы⁈ Почему дверь в серверную заблокирована? Сфорца переводит вас на Детокс-3!
Курсор на экране мигнул несколько раз, словно Залман на том конце сети обдумывал формулировку. Затем символы побежали с быстрой скоростью:
Я в своей палате, не переживайте. Внешние замки заблокированы до утра. Дверь серверной закрыл я. Две минуты назад по Сектору D прошел внеплановый патруль санитаров, Вейн инициировал проверку нижних уровней. Если бы вы вышли в коридор, вас бы уволили. Сейчас вы в безопасности, Элизабет. Дверь откроется через 300 секунд.
Элизабет прижала ладонь ко рту, подавляя всхлип. Даже будучи запертым, находясь под угрозой химической лоботомии, Залман просчитал маршруты охраны и запер ее в бункере, чтобы защитить ее. Девушка торопливо застучала по клавишам:
Они хотят уничтожить вас, Залман. Вы даже не представляете, что такое протокол Детокс-3! Препараты выжгут ваши нейронные связи. Вы должны бежать! Завтра утром я разблокирую вашу палату, мы найдем выход через технические шлюзы…
Ответ появ ился мгновенно. Логичный, разрезающий ее панику на куски:
Побег неэффективен. Протокол безопасности активирует химический распад в моей крови, если я покину периметр «Апейрона» до завершения контракта. Я умру от полиорганной недостаточности через двое суток, вы же знаете.
Элизабет уставилась на экран, строчки плыли перед глазами. Залман был прав. Она совсем забыла про контракт. Альдо Сфорца держал своих пациентов на коротком, смертельном поводке.
Тогда что нам делать⁈ — в панике отправила Элизабет.
Будем использовать энергию противника, — гласил ответный зеленый текст на черном фоне. — Изолятор, в котором проводят Детокс-3, это единственное место в центре, где медицинское кресло напрямую подключено к центральному нейро-хабу Сфорцы. Это ядро их алгоритма. Чтобы обрушить всю систему «Апейрона» и отключить трекеры у пациентов, мне нужно находиться в этом кресле. Мне нужен физический доступ к интерфейсу Детокса.
Холод серверной внезапно проник прямо в кости Элизабет. Она поняла, что задумал Залман. И это было самое настоящее самоубийство.
Вы сошли с ума! — ее пальцы яростно били по клавишам. — Они введут вам блокаторы! Вы уснете раньше, чем успеете взломать систему! Ваш мозг просто отключится, Залман!!
На экране повисла пауза. Самая длинная и страшная пауза за всю эту ночь. Элизабет слышала только гул кулеров и стук собственной крови в висках. Наконец, монитор мигнул:
Мой мозг отключится, только если в вену поступит ингибитор. Но вы — моя гравитация, Элизабет, вы это еще помните? И завтра вы должны будете изменить физику этого места.
Куратор Коваль вцепилась в край металлической панели, продолжая читать поступающие сообщения:
С завтрашнего утра вы отстранены от моего дела. Но вы все еще имеете доступ к лаборатории медикаментов сектора В. Вы должны выкрасть ампулу с физраствором и заменить ею капсулу с ингибитором для моего Детокса. Проникните в изолятор до начала процедуры.
Элизабет читала эти строки, и реальность вокруг нее сужалась до размеров этого маленького экрана. Заменить препарат, выкрасть ампулы и подделать маркировку. Это уже не просто нарушение протокола, а уголовное преступление! Если ее поймают с фальшивыми медикаментами в изоляторе, ее отправят за решетку, а Альдо Сфорца лично проследит, чтобы ее семья лишилась всего. Весь мир Элизабет Коваль рухнет в одно мгновение.
И Залман знал это. Он понимал всю тяжесть того, о чем просит:
Вероятность провала — 74 %. Если вы откажетесь, я пойму. В таком случае, просто оставайтесь в своей комнате завтра. Когда я проснусь через три дня, я просто забуду обо всех своих эмоциях и чувствах. Это будет не больно.
«Это будет не больно». Слова Залмана ударили Элизабет сильнее, чем любая пощечина. Он предлагал ей выход: остаться в ее безопасной стерильной норке, пока монстры «Апейрона» будут убивать в нем того самого человека, в которого она так слепо влюбилась. Элизабет посмотрела на свой трекер. Красный свет медленно и неохотно пульсировал в темноте. Девушка вспомнила, как отец прятался от долгов, заставляя их с матерью открывать дверь коллекторам. Отец всегда выбирал легкий путь, всегда убегал от ответственности. И Элизабет поклялась себе никогда не быть похожей на него. Она думала, что ее идеальное соблюдение правил «Апейрона», это доказательство ее силы. Но сейчас, стоя перед этим монитором, она осознавала, что настоящая сила не в подчинении правилам, которые уничтожают людей, а в готовности сжечь всю систему ради одного человека.
Элизабет сжала зубы. Слезы на ее щеках высохли, дрожь в руках прекратилась. Девушка положила руки на клавиатуру и напечатала свой короткий и четкий ответ, без единой опечатки:
Я заменю ампулы. Ждите меня в изоляторе.
Курсор на экране мигнул дважды, после чего на его месте появился смайлик из двоеточия и скобки. За спиной Элизабет раздался щелчок, и тяжелая бронированная дверь серверной поехала в сторону, открывая путь в коридор. Патруль ушел. Зеленый текст на экране растворился и монитор погас, слившись с темнотой стойки. Элизабет наклонилась, подняла с пола свой планшет и стерла пыль с экрана. Девушка выпрямилась, расправила плечи и направилась к выходу. Ее браслет все еще горел красным, но Элизабет даже не обращала на него внимания. Пусть горит. Завтра куратор Коваль внесет смуту в этот идеальный мир, и ей понадобится весь этот гнев и адреналин, чтобы даже не дрогнуть в процессе.